РЕСТАРТ"следуй за нами"

Arkham

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Аркхемская история » I hate everything about you


I hate everything about you

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

https://69.media.tumblr.com/2188297c47e9df45ee4c78dd6c718962/tumblr_o683x6UhJF1tdiw74o1_500.gif

Роберт и Ромейн Эстервуд
6.11.2018, дом Эстервудов, Аркхем


Every time we lie awake
After every hit we take
Every feeling that I get
But I haven't missed you yet
Only when I stop to think about it

+1

2

Роберт чувствовал себя хуже, чем выжатый лимон, когда садился в кресло в гостиной, с бокалом виски в руках. Погода в Аркхеме приходила в норму, но сейчас мужчине было даже жаль, что за окном не бушует ураган. Он был бы очень кстати. И вроде бы все должно было быть хорошо, а казалось наоборот. Самое же противное то, что у Эстервуда не было выхода из этого состояния, даже несмотря на то, что согласно известной поговорке – выхода всегда два. У мужчины же складывалось четкое впечатление, что он уже много лет назад выбрал второй выход, и теперь пожинает плоды. Горькие плоды, с тухлым привкусом. Роберт развернул кресло так, чтобы оно было обращено к окну, а не к центру гостиной. Дом был действительно большой, но ему больше нравилось в этой гостиной, уже вечером, когда на улице темнело, а здесь можно было не включать свет, довольствуясь слабыми отблесками. Эстервуд сидел здесь и думал, но не о чем-то конкретном, а просто позволял мыслям течь свободным потоком, надолго не задерживаясь. Со стороны могло бы показаться, что он расслаблен или даже дремлет с открытыми глазами, но на самом деле мужчина был сосредоточен, как и всегда. Еще одним важным условием было – находиться здесь в одиночестве.

Стук каблуков Роберт услышал, еще пока она спускалась по лестнице. Ромейн. Ему стоило бы давным-давно привыкнуть, руководствуясь тем, что были же дни за их долгую совместную жизнь, которые можно было назвать счастливыми. Вот только много ли стоят дни, количество которых можно пересчитать на пальцах одной руки, против несколько десятков лет? В таком мужчина не мог себя убедить, даже если бы очень захотел. Захотелось залпом допить остатки в бокале и уйти, но он не успел, миссис Эстервуд уже входила в гостиную. Время от времени Роберту казалось, что с ней что-то не так, в последние несколько месяцев. Вот только это было очень мимолетно каждый раз, и затем все снова возвращалось на круги своя. Сначала, когда они только поженились, он не испытывал к женщине ничего, кроме раздражения. Она невольно стала объектом всего того кошмара, что творился с Эстервудом в то время. Он думал, а потом даже надеялся, что это пройдет, что время сотрет ту боль и отчаяние, но этого не случилось, до сих пор. Он ложился с Ромейн в одну постель, стараясь зафиксировать в мозгу ее имя, чтобы случайно не назвать другое.

- Я не хочу разговаривать, - не хочу разговаривать с тобой, так было бы честнее. Роберт не стал поворачиваться, продолжая также сидеть лицом к окну. Сейчас мужчина был в том настроении, когда категорически не хотелось не то, что ввязываться в очередной скандал, кои длились всегда отнюдь не пять минут, а даже просто прилагать какие-либо физические усилия для произношения слов. – Я знаю, что ты хочешь сказать, Ромейн, - Эстервуд устало вздохнул, потянулся к стоящему рядом столику, чтобы снова наполнить бокал.  – Если Ребекка не хочет выходить замуж – я не позволю тебе ее заставить. Достаточно ясно? – он как никто другой знал, чем оборачиваются такие браки. Роберт любил дочь, которая теперь была единственным близким для него человеком в мире. И ни в коем случае не мог желать ей страдать большую часть жизни, из-за прихоти ее матери. На то он и отец, чтобы уберечь ребенка от тех ошибок, что он был вынужден допустить раньше.

Его раздражал даже сам ее голос. То, как она говорила, и самым лучшим было бы сейчас встать и уйти. А лучше – уехать. Как мужчина время от времени делал, чтобы… наверное, чтобы просто побыть наедине с собой, почувствовать себя свободным. Но момент был упущен, и он все еще оставался дома. Чувствуя, как постепенно нарастает напряжение от каждого слова, обращенного в его адрес от горячо нелюбимой супруги. – Что ты от меня хочешь, Ромейн? – ему будто бы было необходимо каждый раз напоминать себе, с кем именно он сейчас разговаривает, - Чтобы я заставил дочь жить так, как живу я сам? Ну уж нет. Ребекка достойна счастья. – Роберт медленно поднялся, обойдя свое кресло и остановившись от него с другой стороны, смотря на свою супругу.

Кажется, его отношение к женщине достигло своего апогея чуть меньше года назад, когда пришло известие о смерти Элоры. И когда Ромейн категорически отказалась поехать на кладбище и попрощаться с сестрой. Эстервуду казалось, что эта новость ее вообще никак не тронула. Очевидно, что в состоянии невыносимого горя пребывал он, но поведение супруги лишь подливало масла в огонь. Кажется, за эти месяцы они только и делали, что скандалили и ругались. Впрочем… так было и раньше, почти всегда, за исключением лишь того, что раньше мужчина предпочитал уходить от этих конфликтов, теперь же сил молчать уже больше не было.  – Я бы хотел побыть в одиночестве, Ромейн, - он внимательно посмотрел на женщину. Да, многие могли бы ему завидовать, она действительно была красива, в ней чувствовалась та самая аристократическая порода, вот только все это для самого Эстервуда не имело ровным счетом никакого значения. – Так что, сделай одолжение.

+2

3

Она с безразличием смотрела на своё отражение, механическим движением стирая с губ алую помаду, вечно так пошло смотревшуюся на этом лице. Но Ромейн любила этот цвет, а значит и ей требовалось его полюбить, каждое утро с неким мазохистским отвращением делая себе макияж и сдерживая рвущееся наружу желание разбить к чертовой матери это зеркало. Но она почти привыкла, по крайней мере пыталась себя в этом убедить, натягивая на лицо привычную сдержанную улыбку.
Глаза цепляются за вычурную фоторамку из чистого серебра, удивительно, что не из золота. В этом была даже лёгкая ирония, от чего губы женщины скривились в кислой ухмылке. На свадебной фотографии была запечатлена счастливая пара, как ей тогда казалось. Но глядя на происходящее сейчас, женщина теперь не понимала, почему фото всё еще находится на этом столике. Неужели сестра таким образом пыталась что-то доказать себе или самоутвердится?
Рука в очередной раз потянулась к рамке, чтобы наконец-то отправить её в стоящую у стола урну, но в последний миг пальцы дрогнули, медленно сжавшись в кулак. Она не смогла избавиться от неё ни полгода назад, ни тем более сейчас. Надо продолжать играть выбранную роль, которую она сама себе успела навязать за эти месяцы. Смысл что-либо менять сейчас, когда ей ничего теперь не подвластно?
Женщина вновь посмотрела на своё отражение, возвращая сдержанную улыбку. Она теперь "Ромейн" и с этим ничего нельзя поделать. По крайней мере сейчас.

В большей степени женщина сейчас пыталась избегать своего мужа, заранее зная, что любое двухминутное пребывание в одном помещении с ним может спровоцировать очередной скандал, от которых Эстервуд изрядно устала за последнее время. Потому сейчас, спустившись наконец вниз и заметив в полумраке гостевой знакомый силуэт, первым порывом было пройти мимо и не заметить Роберта, но Ромейн так не поступила бы, ей не свойственно убегать от проблем или пытаться сгладить острые углы. Она могла только пилить и усугублять любую ситуацию. А значит мы имеем то, что имеем.
В последнюю секунду сменив траекторию, женщина ступила на мягкий ковер, длинный ворс которого моментально поглощал любые звуки, делая её передвижение по комнате фактически бесшумным. Но это не укрылось от Роберта, на секунду напомнив ведьме, как когда-то в детстве они играли в прятки и несложно было догадаться, кто постоянно проигрывал. Эти внезапные воспоминания заставили Эстервуд украдкой улыбнуться, благо супруг сидел к ней спиной и не мог заметить на её лице не типичные для Ромейн эмоции.
- Думаешь я горю желанием поднимать данный вопрос? — это было чистой правдой, но ничего не меняло. Женщина неспеша приблизилась к креслу, продолжая сверлить задумчивым взглядом затылок Роберта. В последнее время она часто задавалась вопросом, что же творится в голове этого человека, которого, как она ранее думала, знала довольно хорошо. Неужели он смог измениться так сильно за те годы, что они не виделись?
Множество вопросов роилось в её голове, но озвучить их было не суждено, а потому женщина лишь скрестила руки на груди, позволив Роберту выговориться. И в целом, отчасти, она понимала его позицию, а потому с языка чуть было не сорвалось заветное "да, конечно, делай как считаешь нужным", но она вовремя закрыло рот и сжала зубы, чтобы случайно не сказать чего лишнего.
- Ты же отлично понимаешь, что в нашем мире такие браки не новость, - пусть и походили на скрещивание племенных лошадей, о чем женщина конечно же не сообщила, с легким презрением глянув на бокал в руке Роберта, - если бы мы не чтили данную традицию, доставшуюся от наших предков, от чистокровных магов бы ни черта не осталось. - услышанные в далёком детстве слова необдуманно сорвались с её губ, оставив после себя отвратительный привкус желчи, от чего женщина почувствовала очередной приступ бессилия над происходящим. Заметив как супруг зашевелился в своём кресле, ведьма поспешила взять себя в руки и твердо взглянуть в глаза Эстервуду, когда он встал и соизволил наконец-то посмотреть на Ромейн.
После каждой ссоры, которые в последнее время действительно участились, в голове рождались мысли, не дающие ведьме покоя. Может надо было просто убить сестру и бросить тело на людной улице? Может тогда бы эта семья стала чуточку свободной и счастливой? А то продолжая эту бессмысленную игру женщина начинала ощущать, как медленно, но уверенно становится той, кого так ненавидела все эти годы. Происходящее превращалось в замкнутый круг, и невозможно было понять в какой стороне теперь выход, и существует ли он вообще.
Смерив супруга пристальным взглядом, Ромейн даже готова была уступить этот раунд Роберту, так как не было ни сил, ни желания спорить. Она даже сделала несколько шагов в сторону выхода, чтобы затем резко развернуться и всё же высказать то, что вертелось на кончике языка последние несколько месяцев.
- Теперь я понимаю, что этот брак невозможно назвать идеальным. Ах, нет, подожди... Счастливым, судя по твоим словам, - почему-то столь простое осознание пришло слишком поздно, вмиг рассеяв всевозможные иллюзии, за которые она пыталась цепляться на протяжении последнего времени. Но вместе с этим ведьма понимала, что без должного усилия, приложенного с обеих сторон, невозможно создать что-то действительно прекрасное и долговечное. За свою жизнь она успела познать то счастье, за которое хочется бороться и держаться до самого конца, а потому Эстервуд искренне не понимала нежелание Роберта идти ей на встречу. Если уж она вляпалась во всё это дерьмо, в надежде побывать в шкуре идеальной "Ромейн" и получить толику какого-никакого, но счастья, то женщина точно не будет молча стоять в стороне. Хотя бы пока не попытается что-либо изменить, - Но ты не пробовал хотя бы чуточку попытаться, чтобы исправить текущее положение, или я настолько тебе отвратительна, что одно воспоминание о нашем браке заставляет тебя вздрагивать и опасаться за судьбу Бекки? - она раздраженно махнула рукой, проведя незримую линию, соединяющую её и Роберта. Слишком поздно было вмешиваться в то, что тянулось и так слишком много лет, но поведение мужчины действительно сейчас выбешивало, пробуждая в женщине лишь очередное негодование и желание продолжить дальнейший разговор на повышенных тонах.

+2

4

Как жаль, что ты не со мной, ты снова
Лишь тень из теней, один я
Стою на краю каких-то отравленных вод
Как жаль, что ты не со мной, ты там
На другой стороне, я слышу
Всё громче и ближе, ясно
Безразличное ”Нет”
Как жаль

Роберт стоял не шевелясь, всматриваясь в полумраке гостиной, в слишком знакомое за столько лет лицо. В слишком правильные черты лица, слишком ровную кожу, слишком четко очерченные глаза и брови, в аккуратно уложенные светлые волосы. Всего было слишком. Брак – это взаимовыгодная сделка. И ты это знаешь. Слова матери, сказанные много лет назад, сейчас отчетливо звенели в ушах. Тогда, в пылу ссоры, Роберт сказал ей в ответ слова, за которые стоило бы просить прощения. Он кричал, что если бы отец был жив, он бы не стал идти наперекор единственному сыну. Сейчас он понимал, насколько тяжело и болезненно могло воспринять это трепетное материнское сердце. Он слишком мало знал о Теодоре, чтобы утверждать, что тот прислушался бы к своему ребенку, а не к голосу разума. Просто на тот момент Эстервуду отчаянно хотелось в это верить. Он не хотел этого союза. А потому как нелепо и жестоко было что-то от него требовать?

Эстервуд никогда, за все эти годы, ни разу не позволил себе перейти некую импровизированную черту, которую сам же для себя и начертил, как для человека семейного. Черта это, словно государственная граница, была вполне четкой, но слишком извилистой. Она ласково огибала горы из мимолетных измен, имевших значение лишь на несколько часов, оставляя тем самым плацдарм для маневра  - забыться. Она пересекала реки из отчаяния и желания прекратить это все сейчас же и немедленно. Она прорезала поля и равнины как наточенный нож, оставляя незаживающие, кровоточащие раны глубоко внутри, где их никто не мог рассмотреть, но та боль, что они причиняли перманентно, во многом определяла само существование этой линии. Казалось бы, эта черта позволяла мужчине все, но это было далеко не так. Много лет он старался уходить от конфликтов, столь желанных для его благоверной. Порою Роберту даже казалось, что Ромейн питается энергией каждой ссоры как вампир – кровью своих жертв. Вот только он не был жертвой, как бы порою не хотелось ощутить все прелести этого положения сполна. Потому что однажды он осознал, что лучше всего – смириться, находя себя в других сферах жизни, если уж в сфере семейной это сделать невозможно. Он находил себя в работе, отдаваясь ей целиком и полностью; он находил себя в магии, погружаясь в ее тайны, оттачивая мастерство; он находил себя в роли отца, отдавая всю свою любовь единственной дочери. И в каждой из этих сфер по отдельности мужчина был по-настоящему счастлив. Вот только одна-единственная червоточина, как раковая опухоль, то засыпала, то вновь пробуждалась, не позволяя забыть о своем существовании. Сколько раз Роберт задавал себе вопрос: «Сделал ли он достаточно?» Или мог бы попробовать еще раз. Найти другие слова, проявить еще большую настойчивость. Он вновь и вновь прокручивал в голове тот единственный разговор, выстраивая новые линии, меняя слова и предложения, но реальность оставалась неизменной. Таковой была она и теперь. Вот только вопрос застыл в подсознании мужчины немым укором в тот самый момент, когда он отпустил холодную руку, позволив закрыться крышке гроба. Он больше не требовал ответа, только смирения. И несмотря на то, что прошел уже почти год, Эстервуд до сих пор не смирился. И временами, когда на Аркхем спускалась ночь, он лежал в постели, повернувшись лицом к окну, и в этот момент священной тишины, к нему приходило столь страшное, столь опустошающее осознание. Нечто подобное испытывают дети, впервые до конца осознавая конечность жизни, впервые испытывая тот самый животный страх смерти.

- Спасибо, я в курсе, - им ли обоим не знать, что подразумевается под браком у чистокровных магов, - Ну да, поэтому мы поступаем с собственными детьми как с заводчики собак. Осталось только объявления начать давать. – Роберт горько усмехнулся, - Ну а что? Представь, где-нибудь на Ebay размещаешь объявление: «Чистокровная девушка, в репродуктивном возрасте, здорова, родители также из чистокровных родов. Все документы в наличии. Ищем мужа с не меньшими магическими данными. К заявке просьба приложить фотографии, родословную и выписки с банковских счетов, а также документы, подтверждающие наличие у семьи недвижимого имущества». Прекрасно, неправда ли? – Эстервуд вопросительно посмотрел на супругу. – Вот и мне кажется, что это мерзость. – он так и продолжал стоять, опираясь на спинку кресла с другой стороны, и вертя в руке бокал с остатками виски.

- О, ты уже перешла к моей любимой части, - он сделал небольшой глоток, с деланной заинтересованностью взирая на миссис Эстервуд, - К обвинениям. Что ж, продолжай. Я весь внимание. – так было каждый гребанный раз. Выяснялось, что это он, оказывается, корень зла. Упрямый человек, который не хочет идти навстречу. Не желает искать компромиссы. Работать над тем, чтобы сделать их отношения хотя бы более или менее сносными. В принципе, толика правды в этом была, более того, Роберт даже не пытался сей факт отрицать. Вот только виновным себя все же не считал. – Предвосхищая твои слова, сразу замечу, что я не просил твоей руки, Ромейн, - это было жестоко, и мужчина это понимал. Но в последнее время ему было крайне сложно вовремя дернуть стоп-кран. Жизнь мага может длиться примерно лет триста, и Роберт прожил практически одну треть. Возможно, именно по прошествии этого времени начинает сбоить нервная система? Это можно будет уточнить потом у специалиста. А пока остается довольствоваться фактами.

- Я благодарен тебе за Бекки, - и это было чистой правдой. Эстервуд любил дочку, и, хотел оно того или нет, ее выносила и родила именно его супруга, а вовсе не та женщина, которую он до сих продолжал любить также, как и много лет назад. И потому чувство благодарности было абсолютно искренним. Но на этом все и заканчивалось. – Но не надо упрекать меня в отсутствии большего, - Роберт ненавидел эти упреки всем сердцем. Потому сейчас и голос его становился значительно тверже, а пальцы невольно сжимали несчастный бокал, до белеющих костяшек. Он еще не потерял остатки самообладания, но был все ближе и ближе к этому. Еще один бессмысленный разговор, оставляющий лишь очередной горький осадок.

- Лучше скажи мне, с каких пор тебе вдруг вообще стало не все равно? Тебе чего-то не хватает, Ромейн? – она не могла упрекнуть его ни в чем, что касалось бы материальной составляющей их семейной, с позволения сказать, жизни. Точно также, как и в недостойном поведении в отношении нее. Эстервуд ни разу не поднял на нее руку, хотя известно, что слишком многие мужчины этим грешат. Если он и позволял себе быть с другими женщинами, то на том расстоянии от их дома и их жизни, чтобы не ставить супругу в неловкое положение. Быстрое перемещение в пространстве никогда не было для него проблемой. Ромейн всегда хотела идеальную картинку для общества – и она ее получала. Но слишком самонадеянно и глупо с ее стороны было бы требовать от мужа большего. – Да, я опасаюсь за будущее Бекки. А знаешь почему? – чем сильнее нервничал Эстервуд, тем тише и жестче становился его голос, казалось, что сейчас он уже близок к максимуму, - Приближенный к идеальному брак. Даже не брак – семья – держится не только на взаимных уступках, достатке и чистоте крови. И не на идеальной картинке для общества, - какое вообще дело обществу до жизни двух, отдельно взятых, людей? Этого Роберт никогда не понимал. Правильнее сказать, не понимал, почему этот древний архаизм до сих пор не канул в Лету. – И именно поэтому я не позволю выдать ее замуж за «выгодного партнера». Я хочу, чтобы она решала сама. И если он будет просто человеком , но они будут действительно любить друг друга, я буду только рад.

Одно Вероника Эстервуд так и не смогла привить своему сыну – понимание принципов, по которым издревле живет их общество. Возможно, именно это и сделало Роберта таким, какой он есть теперь. Потому что любят – человека, а не его статус, чистоту его крови, деньги, положение в обществе и все то прочее, что так ценится среди семей, подобных Эстервудам.  – И никогда, Ромейн, - снова что-то обрывалось внутри. Этот разговор стоило прекратить, задавить в зародыше, но они так не умели. Никогда не получалось. – Никогда, - бокал одним сильным и уверенным движением полетел в стену. Выход эмоций через применение физической силы был самым верным и самым действенным. И это было единственное, что мужчина мог себе позволить, когда шкала его внутреннего напряжения, раздражения и возмущения наполнялась до предела. – Никогда не говори мне, что я не хочу ничего делать. Потому что это правда. – он сделал несколько уверенных шагов вперед, оказываясь значительно ближе к женщине, стоя с ней лицом к лицу. – Мне отвратительна не ты, а я сам, - это говорить было легко, потому что точка невозврата в очередной раз была пройдена, потому что осколки бокала хрустели под подошвой ботинок, потому что в нем снова десятибалльной волной поднималась та самая дикая боль, отчаянно не желавшая угасать или умирать. – Потому что однажды я проявил слабость, которая и породила все то, что происходит сейчас. И потому что я никогда не смогу это исправить. Слишком поздно. – последняя возможность, последний шанс был похоронен на кладбище города Аркхем. Заколочен гвоздями, вбитыми накрепко в крышку гроба. Погребен под слоями земли. И где-то там, в промерзшем от декабрьских морозов грунте, остался он сам.

+2

5

За все эти месяцы, что она прожила здесь с ним под одной крышей, женщине удалось лишь несколько раз увидеть на лице Роберта улыбку, и зачастую она моментально меркла, достаточно было Ромейн переступить порог комнаты и попасть в поле зрения своего супруга. И она не могла его винить в этом, ведь долгие годы ведьма испытывала нечто схожее по отношению к сестре, но вместе с этим на протяжении всего этого времени свято верила, что отношения между Эстервудами более теплые, чем воды в Северном Ледовитом океане.
Только сейчас, стоя напротив такого далекого, но вместе с этим близкого человека, она наконец-то поняла, как сильно заблуждалась. Что так зациклилась на собственном эго, чувствах и ненависти к Ромейн, что напрочь забыла о всех приятных моментах, которые с ней когда-либо случались, большая часть которых бы не случилось, не будь в её жизни Роберта. Но даже таких мизерных слов поддержки она не могла ему сейчас сказать, оставалось безвольно опускать руки и проглатывать горькие слова, адресованные человеку, которого уже не было среди живых.

- Ты слишком утрируешь, не стоит впадать в подобные крайности лишь потому, что тебе однажды в жизни не повезло с... - она запнулась, смерив Роберта пристальным взглядом, а затем не выдержав повисшего напряжения просто отвернулась, чтобы на выдохе, с некой иронией закончить фразу, - ... с браком.
- Думаешь жизнь полукровки легка и прекрасна? Ты такого счастья желаешь Бекке и её детям? Боже, Роберт, сними уже розовые очки, хватит жить какими-то мечтами и иллюзиями, - будь в ней чуточку больше сил, ведьма бы сейчас громко топала и активно жестикулировала, но вместо этого она лишь устало потерла виски кончиками пальцев, жалея лишь о том, что дорогой супруг не предложил и ей выпить перед началом их спора. - Говоришь о счастье, когда сам застрял в своём идеалистическом мире, где кроме чертовой любви, - она вновь завелась, ощущая клокочущее в груди напряжение, - Да, хватит ходить вокруг да около, называй эти вещи своими словами! Ты как слепец, не видишь остальных граней своего ослиного упрямства. Более реальных, острых, существенных, - она как никто другой знала, как полукровке живется в этом мире, как окружающие смотрят на таких как она, как сложно таким людям прожить без поддержки. И даже если на стороне Бекки будет оставаться как минимум один человек, её отец, этого все равно будет недостаточно.
Единственное, что сейчас радовало ведьму - это отношение Эстервуда к собственной дочери. То, с каким остервенение он готов был броситься грудью на её защиту, заставляло сердце женщины болезненно сжиматься, а руки предательски дрожать. Чтобы унять нахлынувшие эмоции, явно неуместные в их жарком споре, она поспешила обхватить себя за плечи, ощущая как ногти больно впиваются в светлую кожу, оставляя после себя маленькие полумесяцы следов.

Она лишь испуганно вздыхает, когда бокал с силой врезается в стену, осыпая пол крошкой блестящих осколков. В ушах всё еще стоял звук битого стекла, вперемешку с рваной, грубой речью Роберта, которую она бы пожелала никогда не слышать вообще. Но ведьма всё же нашла в себе сил, чтобы гордо вздернуть подбородок и стойко выдержать полный ненависти взгляд супруга.
- Я очень рада, что хоть в одном мы с тобой пришли к единогласию, - пожалуй в обычной ситуации, в другой жизни, в которой она не была бы Ромейн, а он был её старым и добрым другом, женщина не позволила себе сказать подобных слов, которые в следующий миг слетели с её губ, - ты и правда отвратителен.
Сегодняшний вечер воистину можно было посвятить искренним разговорам, пусть и на довольно повышенных тонах, сопровождаемых битьем посуды. И Эстервуд даже обрадовалась, что Ребекки не было сегодня дома и можно было не сдерживаться ни в высказываниях, ни в эмоциях, что именно и продемонстрировал ей сегодня дорогой супруг.
- Почему только сейчас ты заговорил об этом? Сколько лет мы с тобой живем под одной крышей, и ты продолжал всё это терпеть и умалчивать. Ради чего, скажи мне, Роберт? - она ткнула указательным пальцем в грудь мужчины, как минимум надеясь на то, что его ярость не перейдет на какой-то новый уровень, а сама женщина не умудрилась случайно пересечь границу дозволенного. - Что ты хочешь от меня услышать? Что я никчемная жена, мать и как человек не состоялась? Так почему ты еще не развелся, не ушел туда, где жизнь более слаще и желанней? Явно это было не из-за всепоглощающей любви к моей персоне, - убрав руку она сделала несколько шагов назад, ощущая, как сердце бросилось в бешеный пляс, отдавая громким стуком в собственных ушах, -  И, если уж у нас поднялся данный разговор, стоит отметить тот факт, что стоя у алтаря никто не держал у твоего горла нож. Это был полностью твой осознанный выбор.
Пытаясь избавиться от гнетущего давления со стороны мужа, женщина сделала несколько шагов в сторону, остановившись на небольшом клочке света, прорывающемся из коридора в эту темную, полную ненависти комнату. Она колебалась, следует ли ей быть полностью честной сегодня, или стоит растягивать эти распри еще на несколько долгих и выматывающих недель? Всё же второй вариант ей не очень нравился, а потому ведьма устало посмотрела на Роберта, надеясь лишь на то, что мужчина хотя бы попытается понять суть её слов, прежде чем в очередной раз взорвется.
- Я просто хочу сейчас иметь нормальную семью, - сделав небольшую паузу женщина бросила на Роберта полный боли взгляд, который она сомневалась, что мужчина сможет понять, - как у Элоры... - собственное имя слетело с губ неуклюже, сильно резанув слух в повисшей тишине. Но это была искренняя правда, которую женщина не могла себе позволить озвучить уже многие месяцы. Да, было глупо цепляться за прошлое, за призраки людей, которые уже давно перестали являться ей блеклыми пятнами во всевозможных снах. Надо было уже отпустить это всё, забыть, двигаться дальше. Но всё пошло наперекосяк из-за всё той же Ромейн. И даже теперь после её смерти, одно лишь упоминание этого имени продолжало отравлять жизнь окружающим и самой ведьме. Пожалуй, тот миг, когда она взяла в свои руки кинжал и закончила ритуал, стал для женщины воистину роковым.

+1

6

Пускай в банке нет огурцов
Пускай в клетке сдох попугай
Мне любо себе представлять
Твой чёрный вероятностный рай
Нет ни картинок, ни писем
Нечем доказать, что ты есть
Я верю в твою благодать
Не верю ни в уход и не в смерть

Не повезло. С браком.
Больше всего сейчас Роберту хотелось оказаться где-нибудь «не здесь». На другом краю города, страны, континента, планеты или вселенной – не имеет значения. Просто сменить опостылевшую картинку перед глазами, прекратить крутить чертов калейдоскоп, где все рисунки не только монохромны, но и совершенно одинаковы. Настолько одинаковы, что нельзя найти ни одного отличия. Лишь бы заполнить чем-то бескрайнюю пустоту внутри, от которой нет спасения, куда не иди, что не делай. А он пытался. Пытался миллионы раз – забыться, отвлечься, сделать хоть что-нибудь. Ничего не помогало. Роберт окунался с головой в работу, много оперировал, засиживаясь допоздна, чтобы разобрать карты, дописать очередную статью. Это срабатывало на слишком короткий срок. Стоило только сменить костюм хирурга на обычную одежду, покинуть стены больницы, как все начиналось вновь.

Наверняка в мире были миллионы людей, которым не повезло с браком значительно больше, чем Эстервуду. Где мужчины могли только вливать в себя литры дешевого пойла, после чего либо били своих благоверных, либо отправлялись на сомнительные подвиги, пропивая последние гроши и остатки жалкого имущества, в то время как женщина жил в страхе за себя и отпрысков, которым не в силах была дать ни одного светлого момента в их мрачном детстве. Да что там, светлые моменты, когда не было ресурсов даже для удовлетворения базовых потребностей. Где женщины позволяли себе, нося на пальце обручальное кольцо и давая клятвы перед алтарем, продолжать менять половых партнеров как перчатки, удовлетворяя тем самым свою похоть, и заставляя супруга сходить с ума от ревности. Где оба партнера искусно и долговременно издевались друг над другом, морально, унижая, оскорбляя, заставляя чувствовать себя ущербным и никчемным.  Сколько было несчастных, которые вынуждены были воспитывать тяжело и неизлечимо больных детей. Сколько было тех, кто всю жизнь готов был лезть то на стенку, то в петлю от гнетущего одиночества, в пустом доме, в убивающей тишине. Если сравнивать, если смотреть со стороны, то чета Эстервудов была счастливой парой. У них были деньги, причем в тех количествах, когда о них нет нужды задумываться, делая то или иное приобретение. У них были дома и квартиры, статус в обществе, престижная работа. В конце концов, у них была здоровая прекрасная дочь. Чем не идеальная ячейка общества, не так ли?

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

Кому интересно, что происходит на самом деле, если на людях ты улыбчив, учтив и весьма позитивно настроен? Кого волнует, что творится в таемницах твоей души. Никого, и это более чем очевидно. Поэтому и остается терпеть, прятать, использовать весь арсенал психологических защит, чтобы не заставлять окружающих лицезреть воочию твоих демонов. Роберт давно уже был в том возрасте, и обладал тем жизненным опытом, при котором он все прекрасно понимал. И мог подстраиваться. Вот только никак не удавалось найти компромисс с самим собой. И изредка, когда накапливалось столько, сколько он уже не в силах был удержать, вся эта боль, вся эта горечь вырывалась наружу – в скандалах, в молчаливых истериках, недоступных чужому глазу, никому, кроме самого мужчины, в очередной бутылке конька, выпитой на Аркхемском кладбище.

- А откуда это знаешь ты? – Эстервуд прекрасно видел, насколько пренебрежительными взглядами Ромейн одаривала сводную сестру, даже когда они еще были практически детьми. – Хорошо, я живу в мире своих иллюзий. А где живешь ты? – успокаиваться теперь было совершенно бессмысленно. Все равно не получится, даже если бы мужчина захотел этого всем сердцем. Правильнее всего было бы развернуться и уйти. Открыть портал, в конце концов, не важно куда. Но он продолжал стоять, прижимая подошвой к паркету осколки. – Ты считаешь, что полукровка обречена на несчастное существование? А не думала ли ты, Ромейн, что это существование создают окружающие? Мы – несчастная кучка представителей древних магических родов, - Эстервуд сделал саркастический акцент на последних словах, - Трясемся над своей чистой кровью, заставляя страдать себя и своих детей, лишая себя и их действительно счастливой жизни, полной. Лишая жизни, которую они бы желали всем сердцем. – Роберт был свято уверен, что согласись Элора тогда быть с ним, навсегда, так, как он ее просил, никто, ни один маг или любой другой в этом мире не посмел бы даже намекнуть о ее полукровности. Он смог бы сделать для это все, даже невозможное. Лег бы костьми, но превратил это в жизнь. И именно такого человека рядом он желал Ребекке больше всего. Того, кому он сможет со спокойной душой передать любимую дочь, и не опасаться за то, что она будет чего-то лишена, что она будет несчастна по любой из возможных причин. И в данном случае не важно, кем он будет – человеком, магом, да хоть пришельцем с Альфа Центавра, честное слово!

Ромейн много не знала. Слишком многого. По крайней мере, Роберт полагал именно так. Ей неведомо было, почему он выдавил из себя это предательское «да», и почему до сих пор не занялся бракоразводным процессом. И вряд ли он сейчас имел силы или же желание вновь окунаться в это прошлое, вытаскивая его наружу, и что-то кому-то объясняя. Он не собирался оправдываться. Пожалуй так. – Я не хочу об этом говорить. Прошу тебя, - волнами, снова накатывало то неминуемое раздражение, настолько болезненное, что Роберт поморщился, отведя взгляд в сторону. Уставившись в какую-то невидимую глазу точку. Дрожь, словно импульсы электрического тока, пробегала по нервным окончаниям, срываясь где-то на кончиках пальцев. И можно было лишь мысленно порадоваться, что он давно уже овладел магией настолько, чтобы не устроить сейчас какой-нибудь пожар или погром, невольно, на одних лишь слишком сильных эмоциях.

Эстервуд не хотел говорить, хотя слова рвались наружу, бились внутри, превращаясь в предательский ком, зарождающийся где-то в грудной клетке, но не справившись с плотными костями так, как с ними справляется хорошо знакомый мужчине стернотом, поднимается выше, застревая в горле, требуя выхода. Здесь и сейчас. Срочно. Можно судорожно вдыхать, не чувствуя, как воздух достигает заветной цели в легких. Можно прикрывать глаза, видя лишь темноту, сквозь которую проступает страшная кровавая пелена, как ее принято называть. Но сейчас она вовсе не связана с яростью и жаждой выплеснуть негативные эмоции физическим путем.

- Я не хотел этого брака, Ромейн. И ты это прекрасно знаешь, - каждое слово четко выверено, но это совсем ненадолго, и мужчина это чувствует. Прекрасно чувствует. – Нормальную семью?  - Роберт невидящим взглядом впивается в лицо супруги, - Я тоже хотел. Тоже, черт возьми! – не крик, но что-то тихое, железное в голосе, что для него гораздо хуже. – Что такое нормальная семья? Скажи мне, Ромейн! Ну же, давай! Скажи мне! – он делает шаг вперед, но не больше, вовремя останавливается, - Пусть я живу в иллюзорном мире. Пусть будет так. Но все годы именно в моих иллюзиях у меня была призрачная надежда, шанс один на миллион, что эта семья у меня будет. Теперь у меня нет и этого. – он вздыхает, но даже не успевает чуть снизить пульс, просто не получается, - Ты не виновата в этом, нет, и не думай, что я обвиняю тебя. – потому что умом Эстервуд понимал, что Ромейн не может быть виной тому, что он когда-то получил отказ. Прямо – нет, но косвенно… - Я всегда любил только одну женщину, Ромейн. Элору, - это оказывается больно, настолько, что на мгновение он просто перестает дышать. – И люблю до сих пор.

Хотя ее больше нет…

Эстервуд развернулся, возвращаясь к столику возле кресел, и наполняя новый бокал, делая один небольшой глоток и больше не шевелясь. Слишком много только что было сказано. Слишком много. Он не почувствовал ни обжигающего тепла от коньяка, ни дрожи в руках, благодаря которой бокал так и норовил выпасть, разбиться, присоединиться к своему собрату.
Однажды, очень и очень давно, Теодор Эстервуд сидел рядом со своим маленьким сыном, говоря ему о том, что настоящий мужчина стойко переживает любые неурядицы и трагедии. У него должно быть достаточно сил, чтобы идти по жизни с гордо поднятой головой. И уж конечно, настоящий мужчина не должен плакать. Даже если очень хочется. Даже если не можешь иначе.
Роберт прекрасно усвоил отцовский урок.

Отредактировано Robert Esterwood (19-03-2019 08:05:16)

+1

7

Она не знала, зачем сказала эти слова и какой именно смысл под ними таился. Да, она пыталась вернуть свою семью, долгие годы искала всевозможные способы и ритуалы, но все оказалось тщетно, и она сдалась, смирилась с этим фактом, оставив в памяти лишь те немногие обрывки теплых воспоминаний, которые давали ей сил двигаться дальше и не скатиться окончательно в пучину отчаяния. А чего она хотела теперь, от этой семьи, от Роберта в частности? Что она пыталась сделать этими руками и с этим лицом? Хотела построить уют из обгоревшего остова чужого, так и не состоявшегося счастья? Да, у неё теперь была семья, даже ребенок, которого родила не она, но вместе с этим всё равно любила всем сердцем с самых первых шагов, которые Ребекка училась делать еще на её глазах. У неё был замечательный муж, которого, судя по всему, Ромейн так и не научилась ценить за свою прожитую жизнь. Это всё было, да, но сломано, разбито на множество кусочков, которые женщине теперь так хотелось собрать воедино. Но глядя на происходящее ведьма начинала потихоньку понимать, что без её вмешательства всё бы произошло гораздо быстрее. А она лишь мешает, путается под ногами провоцируя одним лишь своим присутствием старые обиды и новые скандалы.
- Мы еще можем всё изменить, - слова тихим шелестом срываются в губ, так как она отлично понимает, как глупо они звучат. Вообще тот факт, что они не развелись и не разбежались на разные материки уже является чудом. А что она может тогда сделать? Родить второго ребенка, чтобы попытаться укрепить брак и принести в семью что-то действительно светлое? От одной лишь мысли об этом лицо женщины бледнеет и она понимает, что сама еще не готова не то что идти на этот шаг, но и обдумывать нечто подобное, - Нормальная семья, это, как минимум, меньше ссор и криков, - она переминается с ноги на ногу, чувствуя себя жалкой мошкой под пристальным взглядом Роберта, женщина вдруг поняла, каким нелепым сейчас должен казаться её лепет, - Это когда все ужинают за одним столом, делятся проблемами и переживаниями, а не замыкаются в себе, годами тая обиды и какие-то недомолвки, - она устало машет рукой в сторону множества семейных фотографий, развешанных по всем углам дома, - Это как минимум счастье, которое изображено не только на паршивых снимках, когда того требует фотограф. Неужели это так сложно?

Она ожидала услышать очередной взрыв негодования и злости со стороны супруга, но с его уст слетели совсем другие слова, которые ведьма даже и мечтала более услышать.
И люблю до сих пор. Пульсировало в её ушах немым укором. И люблю до сих пор. Заставляло её сердце разрываться на множество мелких осколков и собираться вновь воедино, с каждым новым биением. И люблю до сих пор. Так просто несколько слов могут вознести человека до небес, а затем бросить на землю, обратно к жестокой реальности.
Женщина пребывала в смятении, толком не понимая какие чувства сумели всколыхнуть внутри неё внезапное признание Эстервуда. То ли радостный трепет, то ли липкий ужас, медленно сковывающий всё ее тело, заставляя ведьму дрожать мелкой дрожью. Она лишь охватила себя за плечи уповая на то, что Роберт развернулся к ней спиной, в точности, как когда-то сделала она. Благо Эстервуд не мог видеть растерянность на лице супруги, которая, по всем законам жанра, должна была превратиться в волну всепоглощающей ненависти, но явно не всего этого, что ведьма сейчас испытывала. Ей хотелось уйти из комнаты, из дома, вообще, сбежать куда-нибудь, переждать, обдумать ситуацию, взвесить все за и против, и лишь потом принимать какое-либо решение. Но глядя на сгорбившуюся спину мужчины она поняла - время слишком ценное, чтобы им и дальше размениваться.
Она всё же решилась и сделала шаг, ощущая как под ногами хрустят осколки не только разбитого ранее бокала, но и руины её глупого стеклянного замка, который женщина строила, заклеивала трещины и пыталась реанимировать всевозможными способами на протяжении всей своей жизни. И вот сейчас он просто рухнул. Как будто ничего и не было, как будто между ними не было больше пропасти в несколько десятков лет. Ей вдруг захотелось резко вернуться в те далекие времена, когда она столь опрометчиво отвернулась от Роберта, уповая на одну лишь глупую мысль, идею, образ, который ей внушали с самого её рождения, что мужчина никогда не будет счастлив живя с такой, как она. Как же она тогда заблуждалась. Тогда и ровно по сей день.
Одним лишь своим решением она заставила его страдать все эти годы, чего-то ждать, надеяться и верить, тогда как сама ведьма пыталась всеми силами сбежать от прошлого и семьи, мечтая больше никогда не пересекаться с ними. И видимо где-то в тот момент она провела незримую черту и перед Робертом, запретив себе вспоминать о мужчине и даже думать о том, как бы сложилась их жизнь, если бы она в тот день пошла ему на встречу и так эгоистично не оттолкнула.
- Я... - она тихо подошла, осторожно положив ладонь на плечо Роберта, как минимум надеясь, что он не оттолкнет её и не прогонит прочь. В голове вертелось множество вопросов, которые она не спешила озвучить ни сейчас, а значит и никогда. - Прости меня, - сквозь бесчувственные и порой жестокие эмоции, которыми она успела окружить себя за последние месяцы своего пребывания в этом доме, начали проклевываться другие, более светлые и нежные, которые женщина пыталась держать в узде и не показывать окружающим, ведь тогда бы все стали подозревать, догадываться, спрашивать. Но не сейчас. Она не хотела продолжать играть свою роль сейчас, особенно перед ним, - за то, что я - не она, - хрипло шепчет, едва сдерживая подступившие слезы, но все же находит в себе сил прогнать с глаз незримую пелену, чтобы протянуть руки к Роберту и заключить его в столь неуместные объятия.

Что она могла сейчас сделать? Показать себя настоящую, надеясь на то, что недавние слова окажутся правдой и Роберт не пожелает отправить её вслед за убитой сестрой? И что тогда будет, они заживут долго и счастливо? А что делать ей? И дальше скрываться под личиной Ромейн, как она того и желала, продолжая этим самым терзать мужчину и себя же?
Она даже не была уверена, какие именно чувства испытывает сейчас к Роберту, так как женщина была убеждена, что любовь она похоронила вместе со своими детьми, в той черной и сырой земле. Потому ведьма с опаской прислушивалась к этому щемящему в груди теплу, надеясь лишь на то, что это ощущение в скором времени вновь покинет её.
Слишком много мыслей вмиг наполнили голову, а затем разом схлынули, оставив внутри звенящую пустоту.
Ничего не изменить, ни прошлое, ни смерть Ромейн, ни смерть Элоры, ни даже тот факт, что она сейчас стоит живая около Роберта. Она может лишь продолжать играть выбранную роль, надеясь на то, что рано или поздно семья примет обновленную версию жены и матери, что рано или поздно всё станет хорошо, так, как должно было быть всегда.

Отредактировано Romaine Esterwood (21-03-2019 13:55:46)

+1

8

І от моя душа складає зброю вниз,
Невже таки вона
Так хоче теплих сліз?
Обійми мене, обійми мене, обійми
Так лагідно і не пускай,
Обійми мене, обійми мене, обійми
Твоя весна прийде нехай.

Роберт стоит с прикрытыми глазами, лицом к большому панорамному окну большой гостиной. Сейчас для него нет разницы – смотреть вовне или смотреть внутрь себя. И там, и там – тьма. Всепоглощающая, с которой нельзя справиться, у которой невозможно выиграть даже самое просто сражение. Которая обволакивает, прячет от суровой реальности. Которая защищает. И своей защитой медленно, но верно уничтожает, убивает, закапывает все глубже и глубже. Сквозь эту пелену Эстервуд слышит слишком знакомый голос Ромейн. Знакомый, и в тоже время такой чужой. Будто бы это и не она говорит вовсе. Не те интонации, которые он ожидает и к которым успел привыкнуть за эти долгие годы совместной «жизни». Не те слова. Все не то. И это загоняет мужчину в странное оцепенение. Он не шевелится, продолжая стоять к женщине спиной. И слушает будто бы не одним из пяти известных чувств, а как-то по-другому, изнутри самого себя. Она не должна так говорить, никогда такого не было. Смятение – именно оно сейчас волной поднимается, сжимая горло. Предательски заполняет собой все пространство вокруг.

Мужчина снова чувствует дрожь в пальцах. Тьма окутывает его, принося воспоминания, так живо встающие картинками перед глазами. И слишком сильно схожими с теми тихими словами, что слетают с уст Ромейн. Слишком. Так не бывает.

Ночь окутывает обширный сад, окружающий дом семьи Фейн в Нью-Йорке. Он совершенно не понимает, что будет делать, если не сможет застать Элору в одиночестве. Какова бы ни были решимость мужчины, что-либо объяснять остальным представителям семейства явно не входило в его сумбурные планы. Он осторожно прикрывает за собой ворота, всматриваясь в свет в окнах второго этажа. Все, что он может сейчас просить от мироздания – это капля удачи. Остальное он попробует сделать сам.

Роберт видит знакомую фигуру совсем рядом, в тени яблонь, у того края дома, что не просматривается из окон, и это может лишь радовать. Сейчас ему по-настоящему страшно, но этот страх сопряжен с безумно приятным чувством, с предвкушением. Ей достаточно сказать ему лишь одно слово, и ничего больше. Роберт говорит немного сбивчиво, что вообще-то на него не очень похоже, держит девушку за руки, целует тонкие холодные пальцы. Он дает ей обещания, он клянется сдержать каждое сказанное сейчас слово. О том, что она будет рядом с ним счастлива, что он сделает все, даже самое невозможное, чтобы это было правдой. С этой минуты и до самого конца. Что они могут остаться жить в Нью-Йорке, а могут уехать в любую точку земного шара, в какую она только пожелает. Он держит ее лицо в своих ладонях, смотрит в бесконечно любимые глаза. Он истово, всей душой и всем сердцем верит в каждое слово. В каждое обещание.

Звенящая тишина будто бы врывается в гостиную, обрушивается как лавина на зазевавшихся путников. На мгновение Эстервуду кажется, что он просто –напросто лишился слуха. Ромейн молчит. Все, что нарушает эту тишину – сдавленный хруст осколков стекла, кажется, под ее ногами. Именно с таким хрустом  - тихим, обреченным, как последний вздох умирающего, рушатся самые большие надежды. Так рвется последняя нить, что казалась прочнее стали. Роберт хочет оглянуться, чтобы понять, куда направляется супруга, но в это мгновение чувствует ее ладонь на своем плече. Чуть хриплый голос, все еще такой непохожий. Может быть именно так начинают сходить с ума? Он словно перестает узнавать человека, которого успел изучить вдоль и поперек. Но мужчина все еще не в силах пошевелиться, потому что тьма делает новый виток.

Нет.

Он не ожидал. Никак не ожидал это услышать. Сердечный ритм словно сбивается, и Эстервуд просто смотрит на нее. Молча. С непониманием. С новым, до этого момента незнакомым ему чувством. С тем самым чувством, что будет преследовать его долгие годы и десятилетия. Он не может даже спросить вслух: «Почему?». И немой вопрос застывает в его взгляде.

Нет.

И точка. Элора отворачивается, он будто бы хочет протянуть ей руку, но не может. Стоящая совсем рядом она внезапно оказывается от него бесконечно далеко.

Нет. Нет, нет, нет…

Звенит в ушах, стучит кровью в висках, глухим эхом сотрясает все вокруг. Разбивает окружающий мир так, как удар кулаком разбивает стекло – на сотни, тысячи… миллионы осколков, осыпающихся, звенящих, больно впивающихся в плоть.

Нет…

Роберт не был к этому готов. Не был и никогда не будет. Невозможно.

- За что ты… - он хочет было спросить Ромейн, за что она вдруг просит прощения. Настолько это несвойственно, настолько странно и неожиданно для него слышать такие слова. Но она сама завершает предложение, заставляя сердце Эстервуда болезненно сжиматься в грудной клетке. Не она. И это правда. Но сейчас он не может повторить это вслух, отчего-то боясь сделать женщине еще больнее, чем уже сделал. Вместо этого, он разворачивается, обнимая Ромейн в ответ. Совершенно не понимая, что происходит и что чувствует сейчас он сам. Это она – ее светлые волосы, ее выученные наизусть за эти годы черты лица, ее, пусть тихий и непривычно хриплый, но ее голос. И в тоже время – нет. Он не узнает ее. Совсем не узнает. Как завороженный, медленно проводит ладонью по голове, прижимая ближе к себе, желая успокоить. Слишком несвойственные желания по отношению к этой конкретной женщине. К той, которую никогда не нужно было успокаивать.  – Ты не виновата, слышишь? – Роберт говорит также тихо, но металл в голосе куда-то пропадает, сменяясь чем-то иным, более теплым и человечным, пожалуй. Чего практически никогда не случалось, а ссор было столько, что ему, поверьте, есть с чем сравнивать.

- Прости ты меня, - он тяжело вздыхает, - Это я не смог дать тебе всего, о чем ты говоришь. Мне жаль.мне жаль, Ромейн – но почему-то имя женщины застревает в горле, цепляется за голосовые связки, так и не вырываясь наружу. Словно это противоестественно сейчас. Слово неправильно. Словно он… ошибается? Вот только этого не может быть.  – Прости, - Эстервуд хочет поцеловать ее в щеку, но женщина, кажется, вздрагивает, а потому поцелуй приходится куда-то в уголок губ. Неловкий. Как будто происходит впервые.

Отредактировано Robert Esterwood (20-03-2019 20:45:39)

+1

9

Она хотела лишь поддержать мужчину, в коем веке стать для него опорой, пусть Роберт сейчас и желал видеть здесь совсем не Ромейн. Потому этими спонтанными объятиями ведьма пыталась донести до мужчины свои чувства, скрытые под слоем лжи и масок. Но вместо этого она сама провалилась в мягкий уют заботливых рук. Женщина неосознанно уткнулась носом в его шею, машинально цепляясь дрожащими пальцами за рубашку, в надежде как можно дольше удержать в своих руках это мгновение.
Только сейчас она поняла, что несмотря на всю её нелёгкую жизнь, Роберт всегда был подле неё, не глядя на её статус в магическом мире, на её порой скверный характер и вечный эгоизм, даже после её холодного отказа и попыток отдалиться от мужчины, он никогда не отворачивался от неё, всегда поддерживал её незримой рукой, придавая новых сил, когда они фактически были на исходе. Даже в детстве он был рядом, несмотря на юношеский максимализм Эстервуд не стеснялся играть с какой-то там девочкой, жившей на кухне среди персонала, этим самым заставляя её поднимать свой взгляд от пола и смотреть на окружающий мир восторженными глазами. Он единственный был рядом, когда все отвернулись. Единственный стоял подле, когда на её глазах заколачивали гроб со всеми её мечтами, надеждой и самим стремлением к жизни.

Несмотря на витавшее ранее напряжение женщина смутилась столь неловкой ситуации, ощутив скользящее тепло его дыхания на собственной коже, а затем последовавший за этим неуклюжий поцелуй. Сознанием она понимала, что это произошло случайно, но вместе с этим ведьма не могла унять странный трепет в груди. И ей вдруг впервые захотелось поступить так, как требовало сердце. Сделать то, на что не хватило сил тем прохладным и темным вечером в саду.
Пальцы неуверенно, слегка подрагивая, столь непривычным движением коснулись мужской щеки, медленно скользя вверх, пока спустя несколько томительных секунд ожидания лицо Роберта не оказалось в её ладонях. Женщина лишь растерянно посмотрела в столь родные голубые глаза, в попытках найти в них отклик и поддержку, которую неосознанно искала на протяжении всей своей жизни.
- Тебе не за что просить прощения, - прикрыв глаза она тихо шепчет, едва касаясь губ Роберта своим дыханием, - мы можем всё исправить, - за последние дни ведьма так часто повторяла эти слова, что уже сбилась со счета, но теперь она действительно начинала верить, что у них и правда появился шанс всё изменить. В следующий миг женщина прильнула к супругу в лёгком поцелуе своих подрагивающих губ, понимая, что сейчас это был её ответ Эстервуду, который следовало дать еще пятьдесят шесть лет назад.

Всё её существо дрожало, требуя немедленно скинуть свою маску, перестать наконец-то играть эту безумную роль. Женщина захотела наконец-то сказать Роберту, что теперь всё будет хорошо. У них всё будет хорошо. Что они могут попытаться выкинуть более пятидесяти лет жизни и вернуться вновь в тот далекий и прохладный вечер, когда Элора сделает действительно правильное решение, взяв Роберта за дрожащие от волнения пальцы и пообещает быть рядом с ним на протяжении их долгой жизни.
Эти безумные мысли вмиг завладевают сознанием женщины, и она уже была готова озвучить своё нелепое признание, но тут ведьма почувствовала, как две пары маленьких ручек с отчаянием вцепились в неё, моля лишь об одном - не забывать о них. И женщина ужаснулась от собственных мыслей, которые, словно стая птиц, ринулись к вожделенному небу, совсем позабыв о тех вещах, которые остались здесь, на земле, а точнее в ней.
Женщина моментально почувствовала отвращение к себе и своей внезапной инфантильности. Как она может даже думать о том, чтобы вычеркнуть из своей жизни столь важные для её сердца вещи. И даже сейчас, стоя перед Робертом и наслаждаясь теплом его объятий, у неё не хватит духа смириться с тем фактом, что всё это было зря, что все её решения и поступки, что её семья и дети, всё это было лишь пустым звуком, иллюзией, незримым туманом, который смог развеяться не оставив после себя и следа.

С горечью на губах она всё же отстраняется от Роберта, ловя себя на мысли, что стоит вновь извиниться перед мужчиной за свой спонтанный поступок, но вместе с этим понимает, что за этот вечер было озвучено и так слишком много слов сожалений, а потому она проглатывает застрявшие в горле фразы, с немым сожалением глядя в глаза супруга.
- Даже не представляю, как тебе было тяжело всё это время, - грустно улыбнувшись она кладет ладонь на грудь Роберта, ощущая, как гулко бьется сердце под её пальцами, - но мы... Нет, я, - запнувшись она виновато смотрит в его глаза, - Я постараюсь измениться, стать лучше, - глаза опускаются ниже, замирая на губах мужчины и желая лишь вновь почувствовать их едва уловимое тепло, - ради тебя.
Ведьма с некой надеждой вглядывается в лицо Роберта, ощущая лишь легкость от сказанных слов. Ведь как же приятно скинуть с себя тяжелый груз и хоть раз показать свои искренние намерения, частичку себя настоящей.

+1

10

Сьюзi, мила моя Сьюзi,
Не тiкай вiд болi
В свiт своiх iлюзiй,
Без вiйни не плачуть,
Без бiди не кличуть.
Хто не має серця
Тому, хто ще має
Просто так не зичить...

Исправить? Непонятное, слишком чужеродное для них обоих слово. Как можно исправить то, что было настолько закономерно? Как можно исправить, если толком не понимаешь, что желаешь получить в итоге? Роберт внимательно вслушивается в тихий голос, чувствуя на своей коже дыхание Ромейн. Пытается найти в этом прежние, знакомые нотки. Ищет, до исступления, и не находит. Будто бы от нее осталась лишь оболочка, внезапно наполнившаяся чем-то совершенно другим. Всматривается в глаза, которые сейчас совсем близко, не обнаруживая в них привычного холода, высокомерности, всего того, чем они были полные каждый день на протяжении пятидесяти с лишним лет.  Способен ли человек, каким бы он не был, и сколько бы не прожил на этом свете, за столь короткий срок претерпеть столь колоссальные изменения? И каким, в таком случае, должен быть катализатор для этих изменений? Что могло заставить эту женщину говорить совсем иные слова, вести себя совершенно по-другому. Роберт никак не мог отыскать ответов на эти вопросы.

- Исправить? – он совсем тихо повторяет за ней одно-единственное слово, которое кажется мужчине сейчас наиболее важным и верным.  Роберт хотел бы спросить сейчас, верит ли она сама в то, что говорит. Понимает ли, что с каждым прожитым под одной крышей дней, это пресловутое «исправить» становится все труднее и труднее осуществимым. И что если даже рождение Бекки тридцать лет назад ничего не исправило, то почему же ей кажется, что что-то получится сейчас? Почему она считает, что именно теперь вдруг поменяются полюса? Он хочет обо всем этом ее спросить, и слова готовы сорваться с губ, но вместо этого он чувствует лишь непривычное тепло от поцелуя, совсем другого, не имеющего ничего общего с теми, что когда-либо были между ними.  Что-то живое. Что-то… просто иное, чему нет словесных объяснений.  Именно поэтому он инстинктивно сжимает руки на ее талии, будто бы не давая отстраниться, будто бы зная, что это лишь секундное помутнение. И что вот-вот морок спадет, они отстранятся и Эстервуд увидит перед собой всю ту же Ромейн, с ледяными глазами и плотно сжатыми губами, все вернется на круги своя, оставляя его лишь предаваться бесплотным размышлениям и догадкам, потому что ответа на самый просто и банальный вопрос: «Что это было?» нет и быть не может.

Роберт предпочел бы, что Ромейн молчала. Потому что молчание он бы расценить так, как ему то было удобно и понятно. Но она заговоривает вновь, отчего что-то неприятно и болезненно сжимается в грудной клетке. Он интуитивно накрывает ее руку ладонью, все также смотря в глаза. Кажется, за всю их совместную жизнь он никогда столько и не смотрел на нее так. Изучающе. – Тебе не нужно это представлять, Ромейн, - мужчина произносит имя, как бы пытаясь вернуть самого себя с небес на землю, вернуть некую адекватность, стремительно теряющуюся за последние полчаса. – Ради меня? – он не смог бы сейчас вспомнить, даже если бы обладал какой-нибудь феноменальной памятью, когда хоть раз эта женщина что-то делала ради других. Ребекка не в счет, да и то, вопрос спорный.  Чего Ромейн хотелось больше: сделать что-то, чтобы порадовать дочь и сделать ее счастливой, или же доказать пресловутым окружающим, что она может быть матерью, такой, какой она должна быть по общепринятым канонам.  Тем более, делали ли она что-либо ради него? Впрочем, этого никогда и не требовалось, в данной ячейке общества таковое было не принято. И не значит ли это, что что-то теперь меняется настолько безвозвратно, что Эстервуд просто не понимает как можно на это реагировать? Как он сам может себе позволить реагировать.

У Роберта внезапно заканчиваются слова. Не просто красноречие или умение хорошо строить предложения и фразы, а вообще все слова. Поэтому он просто смотрит на Ромейн, без какой-либо цели, уже даже не пытаясь осознать и понять происходящее. – Иди сюда, - как будто она далеко, как была всегда, с той лишь разницей, что это обычно его более чем устраивало.  Роберт понимает, что может сейчас сказать ей одно лишь тихое и еле уловимое «спасибо», но и в этом нет необходимости. Он практически уверен, что к утру все это испарится. Закончится временное помутнение, и все вернется на круги своя. Потому что он просто не способен, в силу опыта, верить во что-то другое. Но именно сейчас, в эту самую минуту, от Ромейн исходит столь непривычное тепло, манящее, живое и трепетное, какого мужчина никогда не ощущал от супруги, даже на одну сотую долю. И потому нет ровным счетом никакого желания продолжать скандал, который все равно ни к чему конструктивному не приведет априори, нет никакого желания сыпать взаимными обвинениями, все внезапно отодвигается на второй план. Пусть ненадолго, но этот момент кажется безумно важным. И, возможно, сейчас ему просто нет необходимости что-либо понимать, ибо это выше разума и любых интеллектуальных способностей.  Эстервуд чувствует, как Ромейн едва вздрагивает, когда он касается губами ее шеи, чувствует это даже не телом, но каким-то неведомым, шестым чувством. Он хочет что-то сказать, но как и всегда (а сейчас отчего-то во много раз сильнее) боится, что вырвется всего одно имя. И это будет очередным крахом.

Сьюзi, мила моя Сьюзi,
Не в твоiй заслузi
Що сьогоднi двоє
Разом будем iсти,
А потiм будем пити,
Далi будем жити,
Поки не настане
Довгожданне лiто

0

11

Она слушает его не менее растерянный ответ, на её странные и такие спонтанные обещания, которые женщина так опрометчиво поспешила дать супругу совсем позабыв обо всем вокруг, о своей роли, о том, кем она сейчас была и вообще, так желала быть, но именно сейчас её заботил лишь текущий момент, текущие эмоции и чувства, которые прорывались наружу сквозь трещины её тщательно собранного образа. А всему виной был мужчина, стоящий прямо перед ней. Ведь глядя в его темные глаза в ушах моментально начинают звенеть заветные слова, столь спонтанно слетевшие с губ Роберта совсем недавно, которые сейчас пульсировали в такт биения её сердца, и казалось бы, что эти чувства, внезапно вспыхнувшие в груди ведьмы, смогут сжечь её дотла в считанные секунды. Это одновременно пугало, и заставляло вновь чувствовать себя живой, ведь ничего подобного она не испытывала уже долгие годы.
- Если я скажу, что все эти годы была жуткой эгоисткой и теперь хочу исправиться, поверишь ли ты мне? - кривая улыбка скользит по её лицу, а потому она торопится опустить взгляд и прислушаться к мирному дыханию мужчины, сконцентрировать своё внимание на биение его сердца, попытаться запомнить все эти моменты до мельчайших деталей, чтобы потом не единожды прокручивать в голове и попытаться понять, правильно ли она поступила или нет. Но подняв свой взгляд на Роберта, женщина вновь перестала рационально мыслить, ощущая лишь новый прилив чувств, которые она запрещала себе испытывать по отношению к данному мужчине, ни когда-то давно в юности, ни сейчас, так подло обманывая его и пользуясь доверием Эстервуда, которого она точно не заслуживала.
Слишком много всевозможных эмоций за этот вечер, слишком много сказанных слов, но еще больше утаенных фраз вертелось на кончике языка, но их нельзя было озвучить сегодня, как бы ведьме этого не хотелось. Потому она лишь удивленно вздохнула, ощутив нежное прикосновение губ к своей коже. - Роб... - почувствовав предательскую дрожь в коленях женщина лишь машинально вцепилась пальцами в мужские плечи, боясь окончательно утратить равновесие, а вместе с этим и голову, - Роберт, - едва шепчет, в ответ уткнувшись лицом в его шею. Его действия стали неким катализатором, который за какие-то считанные секунды оголил все её нервные окончания и заставил все бушующие эмоции уйти в некое смятение. Женщина лишь надеялась, что всё происходящее было в новинку для них обоих, а не то, что на неё так подействовало недавнее признание мужчины.
- Я... - слова комом застревают в горле, - Я не... - они душат её и не дают высказаться, путая мысли и заставляя женщину сомневаться в правильности своих действий, потому она закрывает рот, до боли прикусывая губы, ощущая на языке проявившийся металлический привкус. Она лишь смеется над собой и слегка покачивает головой, щекоча шею Роберта своими странными действиями. - Ты посчитаешь меня безумной, - пальцы слегка подрагивая тянутся к вороту своей блузки чтобы, нет, не расстегнуть её, а всего лишь потянуть за край банта и развязать небольшой шёлковый шарф, который с легкостью соскальзывает с её плеч и оказывается в руках, - Позволишь? - она наконец-то поднимает на Роберта свои глаза, ища на его лице возмущение или какие-либо признаки протеста, но не рассмотрев ничего подобного с неким облегчением улыбается. Ведьма слегка встает на носочки, чтобы дотянуться до лица Эстервуда и с долей нерешительности повязать на его глаза свою импровизированную повязку.
Это было странно, нетипично и вообще не в духе женщины, потому она едва сдерживала подступающий приступ смеха, граничащий с начинающейся истерикой, потому что ведьма в полной мере осознала, что хочет сейчас сделать, и чем именно могло все обернуться, прояви её супруг хоть толику любопытства в неположенный момент. Потому она лишь нежно касается его лица кончиками пальцев, набираясь некой смелости, а заодно проверяя терпение мужчины.
- Давай на секунду забудем, кем я являюсь, - это была горькая ирония, обжигающая губы женщины с каждым вымолвленным словом. Ведь всю свою жизнь она так стремилась быть той, кем сейчас является, жить этой жизнью, быть её частью, быть центром этой вселенной, быть самой Ромейн, что никогда не думала, как неистово будет желать стать вновь собой, хоть на несколько коротких минут. Одна лишь эта мысль заставляла ведьму горько улыбаться, благо супруг не мог увидеть ни этой горечи, ни того, что последовало за этим. Пользуясь очередной повисшей паузой, женщина скинула с себя маску, вмиг почувствовав себя уязвимой перед окружающим миром, а в частности перед стоящим перед ней мужчиной. А потому Элоре понадобилось еще несколько секунд, чтобы наконец-то решиться и промолвить уже своим голосом, - И представим ту, кого ты бы сейчас хотел здесь видеть, - она шепчет тихо, едва касаясь губами его щеки и медленно следуя к мочке уха, мысленно представляя, как её дыхание щекочет кожу Роберта. Женщина вовремя перехватывает мужские ладони, так опрометчиво взметнувшиеся вверх в попытке снять повязку, а потому она лишь тихо рассмеялась, бережно опуская их вниз, - Прошу, не снимай, а иначе всё волшебство развеется и тебя встретит суровая реальность.
Пребывая в полном замешательстве от собственных же действий, Лора устало зарывается лицом в грудь мужчины, слегка ведя по ней носом и прислушиваясь к быстрому биению сердца в его грудной клетке. Это было рискованно, но она не могла уже остановиться, а потому лишь тихо прошептала: - Прошу, назови это имя, - сглотнув ком в горле ведьма лишь почувствовала, как её горло сдавило тисками от нахлынувших эмоций и собственной беспомощности, - Назови меня по имени.

+2

12

У Роберта не было ответа на этот вопрос. Сможет ли он поверить в то, что несколько десятков лет упорно продолжалось с утра и до вечера, что стало практически незыблемой нормой в их семейной жизни. В конце концов, сможет ли он поверить в то, что эта женщина может быть совершенно другой. Такой, как в этот вечер. Столь неожиданно, что никакие логические доводы не выстраиваются от слова совсем. Эстервуд пытается прислушаться к себе, к тому, что хочет сказать ему его же собственное сердце. Но все настолько спутанно, настолько туманно и зыбко, что мужчина не в силах уловить хоть что-то мало-мальски понятное. Хотел ли он, чтобы она была такой? Было бы ему легче? Вряд ли. Возможно, в том, что их отношения так и не сложились с Ромейн был некоторый плюс. Если бы эта женщина была открыта к своему мужу душой и сердцем, если бы действительно что-то испытывала к нему, Роберт был бы вынужден чувствовать себя законченной сволочью. Зная себя, мужчина понимал, что полюбить Ромейн не смог бы никогда, так уж сложилось. И лишь причинял бы ей страдания тем, что не мог бы полноценно отвечать женщине взаимностью. Так может все к лучшему? Так, как оно сложилось?

Тогда отчего сейчас Роберта так сильно к ней тянуло? К другой, такой необычной. С другими интонациями в голосе, с ее внезапно появившимся теплом и нежностью, с совершенно иными желаниями и поступками. И тяга эта была настолько непреодолимой, что мужчина практически оставил любые попытки ей противиться. Он просто предпочел бы, чтобы время остановилось. Замерли стрелки на этих больших настенных часах, и на тех, что покоились на его левой руке. Чтобы вдруг оно прекратило свой бег везде и всюду. Просто чтобы как можно дольше оттянуть этот момент жесточайшего разочарования, когда развеется мираж, и все снова станет так, как было до этого, как происходило все эти годы. Слишком много разочарований. И Роберт не желал приумножать их количество, хоть и понимал, что, скорее всего, это будет неизбежно. Но не сейчас.

И потому он не выражает никакого несогласия с тем, когда руки женщины тянутся к его лицу, повязывая на глаза шелковый шарф, минуту назад снятый с ее шеи. Это более всего походит на оцепенение. Роберт слышит каждое сказанное Ромейн слово, чувствует обжигающе горячее дыхание на своей коже. Напряжение, охватывающее мускулы. И когда ее голос внезапно меняется, мужчина неосознанно вздрагивает, едва заметно, но все же. Это сумасшествие – первая и единственная мысль, словно раненная птица, бьющаяся сейчас в его мозгу. Он хотел было сорвать повязку, прекращая пытку, но она мягко отвела его ладони, оказываясь еще ближе. Лишенный возможности видеть происходящее, Эстервуд отмечал, как начали реагировать оставшиеся чувства – острее и ярче. Простая физиологическая реакция. – Что ты… - он не может договорить фразу. Вопрос, на который она, скорее всего, все равно не стала бы отвечать. Что она делает? Что, если не пытается напрочь лишить его рассудка и остатков самообладания?

- Лора, - столь драгоценное, столь бережное хранимое в сердце имя срывается еле слышным шепотом. Роберт уже не пытается выиграть битву за шарф на своих глазах, да и битвы, как таковой, больше нет уже. Он сдался еще до ее начала. И не важно, как Ромейн это делает. И делает ли хоть что-то, не исключено, что голос погибшей Элоры просто звучит сейчас лишь в одной его голове. Не важно. Вообще все не важно и не имеет никакого значения. Эстервуд обнимает женщину, вслепую, вслушивается в биение ее сердца, как будто бы более частое и нестройное, чем обычно. Подносит одну руку к ее лицу, медленно и не до конца уверенно, как будто бы он на самом деле ослеп. Очерчивает кончиками пальцев линию скулы, затем губ, и мужчине кажется, что вовсе не хорошо известная ему супруга сейчас стоит рядом с ним. А совсем другая женщина, даже если это теперь и невозможно. Пожалуй, это неправильно, но он уже не может отказаться от такого искушения. Пусть оно все больше напоминает острую форму помешательства.

Бороться бессмысленно. Роберт чуть наклоняется, касаясь губами женской щеки, но затем все же находит ее губы, уже ни черта не понимая, кроме того, что он не в силах и не в состоянии остановиться. Желания становятся все более и более явными. Бесплотные попытки что-то самому себе доказать или объяснить окончательно растворяются в нахлынувших на Эстервуда эмоциях и чувствах, берущих абсолютный верх надо всем остальным. – Лора… - снова слетает с губ, шепотом, на выдохе, пока он неловко пытается справиться с пуговицами на вороте ее блузки, касается губами обнаженной шеи, спускаясь к ключице.

+1

13

Стоило бы вовремя остановиться.
Стоило бы вовремя засмеяться и сказать, что это всё шутка.
Стоило вовремя одуматься и не совершать некоторых ошибок год назад.
Стоило когда-то давно послушаться сердца, а не разума, это бы многое изменило.
Но для всего этого было поздно, особенно сейчас, когда Лора желала лишь одного - раствориться в происходящем, в этом моменте, в этом голосе, который так хрипло и бережно произносил одно лишь имя, которое переворачивало вверх дном всё существо ведьмы, заставляя лишь сильнее прижиматься к мужчине, цепляясь пальцами за его одежду.
Последние годы она так слепо искала счастье: в попытках вернуть прошлое, в попытках найти смысл для будущего, в попытках украсть чужое настоящее. Что чуть не разрыдалась от звука собственного имени, а точнее от той эйфории, последовавшей за этим. Оказалось, что для счастья ей надо было так мало, и что всё это всегда было у неё под носом. Просто однажды закрыв глаза, Лора только сейчас смогла найти в себе сил чтобы вновь их открыть, чтобы вновь взглянуть на мужчину, стоящего подле неё. Который всё еще был рядом. Сейчас, тогда... всегда.

- Я... - она вновь на грани того, чтобы сорваться и всё рассказать, хотя где-то на задворках сознания шумят тревожные колокольчики, пытающиеся образумить ведьму и сказать ей, что это наваждение скоро пройдет, достаточно лишь сделать шаг назад, выбраться из этих объятий, отвернуться от Роберта, хоть на одну единственную секунду, которая позволит ей выбраться из странного транса, в который Элора проваливалась с каждым вдохом, с каждым мгновением, которое Эстервуд тратит на нежные прикосновения, блуждая пальцами по лицу женщины. Возможно, она и правда могла бы разорвать это оцепенение, но проблема заключалась в том, что женщина не желала этого, а потому прикрыв глаза, она лишь прильнула навстречу его ладоням, неосознанно целуя кончики пальцев.
Его прикосновения, поцелуи, скользящее по коже обжигающее дыхание, ломают все преграды, неумолимо рвутся внутрь, задевая нервные окончания и заставляя женщину идти ему навстречу, в надежде удержать эти пробирающие до истомы ощущения. Но это не предел, они пробираются еще глубже, сквозь ребра, столь жалкую преграду, чтобы коснуться сердца, сжать его в тисках испепеляющих ощущений. И Лора не знает, её дыхание перехватывает из-за разливающейся по венам ртути, или ей просто не хватает воздуха из-за поцелуев, столь жарких, что они просто выжигали кислород из её легких с каждым прикосновением губ.
Происходящее очень сильно отличалось от того, к чему Лора успела едва привыкнуть за последний год, прячась в образе Ромейн и воруя себе те редкие минуты, когда между ними была подобная близость. Но это ни в какое сравнение не шло с тем, что женщина испытывала сейчас. Эти поцелуи отличаются от прежних, они сводят с ума, заставляют последние здравые мысли путаться и идти у мужчины на поводу, слепо, словно заблудшая овечка идти за ним следом, пытаясь приумножить в несколько раз те ощущения, которые Роберт дарил ей в данную минуту. Одно прикосновение его губ Лора превращала в два; одно касание его пальцев к её разгоряченной коже женщина возвращала в трехкратном размере, пока в какой-то миг она не замечает, как собственные руки с неким исступлением блуждают по коже мужчины, пробираясь под футболку скользят по животу, по рёбрам, пока не добираются до его спины, оставляя белые полосы от собственных ногтей на коже Эстервуда, едва уловимо ощущая то, как он вздрагивает от этих прикосновений. Потому Элора спешит убрать их из-под одежды, с некой нерешительностью зацепившись пальцами за пряжку ремня на мужских брюках, - Прости... - едва шепчет в приоткрытые губы, разрывая очередной поцелуй в попытках перевести дыхание и поймать нить ускользающей реальности.  Она извинялась то ли за то, что случайно поцарапала его, то ли за то, что обманывала всё это время, то ли за то, что дарит ему странную иллюзию, которая может исчезнуть в считанные секунды, как только повязка спадет с его глаз и ей придется вернуть лицо, которое Лора бы пожелала больше никогда не примерять.
Всё еще ощущая как лёгкие обжигает болью с каждым новым вдохом, женщина оставила едва уловимый поцелуй на его подбородке, с легкой улыбкой коснувшись жесткой бороды Роберта. Прошлась губами вдоль линии челюсти, по колючей щеке, чтобы замереть на шелковой повязке, под которой были спрятаны его прекрасные голубые глаза, от которых Элора так неистово пряталась.
- Подобное больше не повторится, - она горько улыбается, хрипло обронив слова, смысл которых раскаленным клеймом отпечатался в собственном сознании, - потому скажу лишь один раз, - как будто прощаясь в последний раз, Лора ластится к нему, ведет носом по щеке, касается губами мочки уха, чтобы едва слышно закончить всё это, - я люблю тебя...
Пальцы уже давно справились с пряжкой, но вдруг изменив траекторию, руки Лоры взметнулись вверх, чтобы, подрагивая от собственной нерешительности, вцепиться за хвост шарфа, набираясь смелости сделать последний шаг и прекратить всё это безумие, которое она же и начала.

+1

14

Голуби прячутся в небо не хочется
В списке не значится и значит не молится
Ты разбегаешься над моей пропастью
После раскаешься и крыльями лопасти

Роберт, кажется, потерял как счет времени, так и хоть малейшую ориентацию в пространстве. И вряд ли виною тому была лишь зрительная депривация. Она и вовсе ничего уже для него не значила. Он проваливался в некий вакуум, не желая знать и понимать, где находится, и что творится вокруг него. Весь мир сейчас состоял только из женщины, находившейся в непосредственной близости. Какой-то новой, странной, непривычной, и в тоже время безумно важной. Эстервуд давно уже перестал задумываться, слышит ли он голос Лоры вживую, или же это лишь его личные галлюцинации.  Он заполнял все пространство, проникал под кожу, заполнял каждую артерию и бился своим звучанием прямо в сердце. Вокруг могли стрелять из пушки, запускать ракету в космос, бурить нефтяную скважину – он бы ничего этого не расслышал. Не смог бы. Только ее голос был важен сейчас. Сейчас и всегда.

- Лора… - столько слов сейчас пытались вырваться наружу, но все они в итоге облекались лишь в форму единственного имени, выдыхаемого, в краткий миг между поцелуями, которые прекратить он уже совершенно точно был не в силах. И с каждой секундой они становились лишь жарче, дольше и глубже. Каждое прикосновение ее рук отзывалось какой-то совершенно немыслимой реакцией. Все это совершенно не было похоже ни на что, с мужчиной когда-либо происходило. Был ли он со своей законной супругой, или с кем-либо другим. Что лишь в очередной раз доказывало многовековой спор между двумя сторонами – мужской и женской – есть ли различия в любой физической близости ради самой физики, или с чувственной и эмоциональной составляющей.

Это было состояние странного, весьма необычного транса, иначе никак нельзя было объяснить, что Роберт толком не помнил, как он пытался справиться с чертовыми маленькими пуговицами женской блузки, при этом не прекращая целовать ее губы и шею. Как его руки обожгло жаром обнаженной кожи под ладонями, спускающихся по ее спине к пояснице. И как каждое новое прикосновение буквально сводило с ума, заставляя напрочь отключаться любые мыслительные процессы. И даже когда она отстраняется, шепча одно лишь слово, Роберт совершенно не в состоянии понять, за что женщина пытается извиняться. Он притягивает ее снова к себе, потому что сейчас кажется, что отпустить, увеличить это расстояние хотя бы на один миллиметр, будет подобно смерти. – Не надо, - он мотает головой, шепча это в приоткрытые губы, и снова целуя. Это не должно заканчиваться. И сама мысль о такой возможности врезается в виски, стучит неровным сердечным ритмом, отображая единственный и самый большой на данный момент времени для него страх. Нет, нет и еще раз нет. Только не сейчас.

Что-то неумолимо меняется, когда она скользит своими губами по его лицу, когда начинает снова тихо говорить, и от этих слов он начинает стремительно проваливаться в бесконечную пропасть. От слов, которые ждал все эти долгие годы. От слов, которые никогда не мог даже надеяться услышать. Роберт хочет что-то ответить, но воздуха в легких отчаянно не хватает, он пытается сделать вдох, ощущая, как перехватывает грудную клетку, как сердце проваливается в глухом ударе, словно замирая на несколько секунд. – Не надо. – он пытается перехватить ее руку, которая тянется к шарфу, снова прижимает ее ладонь к своим губам, как много лет назад. – Я люблю тебя, Лора, - с точно такими же словами, с надеждой и одновременной болью слетающие с губ шепотом.

Повязка слетает слишком неожиданно, и Эстервуд пару секунд пытается привыкнуть к совсем тусклому, но все же освещению. И к хорошо знакомой женщине, стоящей напротив. Чуть растрепанные, но все также уложенные светлые волосы. Тонкая линия чуть приоткрытых губ. Бледная кожа, едва тронутая румянцем. Распахнутая блузка, часть пуговиц от которой, кажется, его же стараниями, сейчас валяется на полу. Эстервуд наконец-то делает глубокий, полноценный вдох. Чувствует, как предательская дрожь бьется электрическими импульсами в кончиках пальцев. – Прости, Ромейн, - с трудом, но все же выговаривает это имя. Стоять здесь и дальше становится буквально невыносимо. Роберт спешно отворчаивается, направляется к выходу, из последних сил контролируя скорость сбивающихся шагов. Он толком не помнит, как оказывается на террасе. Как в бессмысленном исступлении раз за разом врезает кулаком в каменную колонну, пока на костяшках не проступают капли крови и ссадины. Как утратив остатки какой-то физической силы, сползает на пол, обхватывает голову руками.

Он взрослый, по человеческим меркам и вовсе престарелый человек. Он – мужчина. И по всем параметрам не должен быть подвержен истерикам. Но именно она сейчас овладевает всем его естеством. Заставляет отчаянно сжимать зубы, тратя последние капли самообладания на то, чтобы молчать. Одна лишь мысль отчаянно бьется в голове – ее нет. Это была иллюзия. Безумно желанная, и настолько же жестокая. А он просто поддался. Позволил себе слабость. Поверил в то, чего никогда уже не случится, как бы не хотелось, сколько бы он не был готов отдать за эти мгновения, и пусть даже саму жизнь. Роберт медленно разжимает замок кистей рук, давящих на затылок, обреченно прислоняясь спиной к холодной стене. Он сейчас не чувствует холода ноябрьской ночи, не чувствует вообще ничего. Зияющая пустота разрастается в груди, как черный водоворот.  Нет. Осталось еще кое-что. Жар дыхания, ощущения от каждого прикосновения рук и губ. Слишком живо еще горело. И Эстервуд закрывает глаза, пытаясь ухватиться за эти ускользающие ощущения. Продлить тот миг, после которого они станут лишь воспоминаниями.

Не отпускай меня
Не отпускай

+1

15

Она лишь хотела услышать заветное слово. Какие-то жалкие несколько букв слетевшие с губ Роберта, пусть и произнесенные с тем едва уловимым трепетом, с которым бы никто в мире больше не смог произнести её имя. Просто услышать давно позабытое, спрятанное где-то в темных недрах своего мрачного прошлого, имя, но получила гораздо больше. Вместе с этими пробирающими до костей чувствами, которые женщина не испытывала уже долгие годы, что даже успела потерять надежду вновь почувствовать хоть толику подобной нежности, страсти и любви. Особенно любовь, нечто хрупкое, эфемерное и, казалось бы, столь недолговечное, что в какой-то момент Элора запретила себе даже мечтать о подобных чувствах, даже надеяться на них, думать, и тем более испытывать. Ровно до этого дня, этого признания, этих обжигающих слов, проникающих в каждую клеточку её тела, заставляющие чувствовать себя живой, желанной, вновь испытать этот всепоглощающий жар охватывающий её податливое тело. И с каждым прикосновением и поцелуем, которые Роберт неосознанно дарил ей, это чувство лишь сильнее разрасталось, заставляя желать большего и тянуться к этому жару навстречу. Напрочь позабыв о том, что это пламя может не только согревать, но и сжечь её дотла.
Она не рассчитывала на это, она испугалась происходящего. Испугалась собственной реакции, собственных слов, слетевших с припухших от поцелуев губ. От правды, которую пыталась многие годы заталкивать в недра своей души и даже не вспоминать об этом, не давая себе и возможности мечтать о подобном исходе. И зря. Потому что теперь Элора оказалась загнана в угол собственными действиями, дрожащими руками держа нить, связывающую эти горькие грезы с реальностью.

С последним поцелуем она вдыхает шепот Роберта, сохраняя глубоко внутри эти заветные слова, которые помогут ей жить дальше, дадут сил продолжить разыгрывать весь этот фарс. Но сейчас надо было всё прекратить, пока не стало слишком поздно, пока не стало слишком больно им обоим. Пока она не сорвалась и всё не испортила. С этими мыслями она тянет за повязку, ощущая как грудь сковывает невыносимой болью, не дающей сделать ни единого нового вдоха.
Женщина лишь замерла напротив Эстервуда, сломленная, разбитая, испуганная собственными же действиями и боявшаяся не то что шелохнуться, но даже заглянуть в опустошенное лицо Роберта, чему она была виной. Ведь именно Элора в очередной раз ранила мужчину своим эгоизмом, когда так необдуманно вознамерилась утолить какие-то свои жалкие спонтанные желания. - Это ты меня прости, - её пробивает озноб от собственного отвращения, и ведьма спешит запахнуться в блузку, так неуклюже пряча, пытаясь сохранить и удержать как можно дольше, то едва уловимое тепло, оставшееся от недавних хаотичных поцелуев. Она лишь неуверенно подняла взгляд на Роберта, ощущая как сердце камнем падает вниз, - Я правда... - рука тянется к Эстервуду пытаясь поймать и задержать его на месте, дать хоть какие-то слова оправдания в свой адрес, но пальцы лишь ловят пустоту и ведьме не остается ничего другого, как с невыносимой болью смотреть в след удаляющегося мужчины.
Самым разумным было оставить его в покое, не появляться на глаза и вообще исчезнуть из его жизни, но она делаешь один неуверенный шаг, затем второй, вслушиваясь в хруст стекла под каблуками, и почему-то это отрезвляет ведьму, заставляя двигаться дальше. Едва передвигая ватными ногами, она добирается до распахнутой двери, чтобы в нерешительности замереть на пороге, стоя под прорывающимися в дом порывами ветра. Ей сейчас как никогда раньше хотелось разделить боль Роберта на двоих, впитать её в себя, забрать все тревоги, причиной которых стала сама женщина. Но вместо этого она лишь обессиленно привалилась спиной к стене, содрогаясь от каждого звука, доносившегося со стороны улицы.
- Прости меня, - едва шепчет в ночи, ощущая, как первые горячие слезы скатываются по её щекам, - Прости, - одними лишь губами продолжает вторить, словно молитву, отлично понимая, что мужчина ничего не услышит, даже если бы сильно того и хотел. Она лишь склоняет голову набок, встречаясь взглядом с собственным зеркальным отражением, с отвращением ударяя по нему дрожащим от бессилия кулаком. Осознание приходит слишком внезапно, вместе с острой болью и багровыми каплями крови, стекающими по расколотому зеркалу. Ведь единственным утешением для Роберта может стать лишь одно лицо, которое сейчас так трусливо пряталось за маской Ромейн. И как бы горько женщине не было, она пока не могла найти в себе сил, чтобы избавиться от всей этой фальши. Потому что после всего случившегося в голове пульсировала лишь одна единственная мысль - она действительно была недостойна. Недостойна его.

+1


Вы здесь » Arkham » Аркхемская история » I hate everything about you


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC