РЕСТАРТ"следуй за нами"

Arkham

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Аркхемская история » bad rituals


bad rituals

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

http://funkyimg.com/i/2S8eE.png

Sokanon & Richard Bolem
12 ноября 2018, утро, Канада

[nick]Sokanon[/nick][status]a possessed spirit[/status][icon]http://funkyimg.com/i/2S8fz.gif[/icon][sign][indent] [/sign][nick]Sokanon[/nick][status]a possessed spirit[/status][icon]http://funkyimg.com/i/2S8fz.gif[/icon][sign][indent] [/sign][lz]<b>Соканон</b>. "Время меня никогда не интересовало — ведь я обитатель вечности"[/lz]

Отредактировано Victor Sage (07-03-2019 22:22:28)

+1

2

- Спаси мою руку... Спаси мою руку!.. - шепчет, орет, воет зверем, захлебывается истеричным, вдалбливая болевой шок, заставляющий белеть кожу до снежного отсутствия цвета, а зрачок сойтись в точку, глубже в себя, Рихард. Раз за разом, словно переломанное запястье, которое висит на одном клочке кожи, если развязать серую тряпку, схватывающую его поперек тугим узлом - его единственная проблема и единственная боль, он не ползет, не в силах наступить на переломанную щиколотку с торчащей наружу костью, которая волочится следом, на вторую сломанную ногу, не дышит судорожно, захлебываясь кровью, ребра не становятся адским корсетом, впивающемся в легкие на каждом вдохе в легкие, и он не чертил своей кровью знак, призывающий портал, из своего затянутого шипящей тьмой флигеля, чтобы упасть в него
и кричать
- Спаси мою руку!
Спаси мои быстрые пальцы. Спаси мое умение дергать кошельки из чужих карманов.
Не оставь меня калекой.
Так проще, сосредоточиться на боли и панике от одной раны, когда ты сам - сплошная рана и за тобой тянется кровавый, короткий след, и голос у тебя слабее котенка, который просит о пощаде у этого сурового мира.

Осколки раздробленной кости на левом запястье мелкие, как битое стекло, и блестят так же, вплавившиеся в плоть, в разорванные нервы и сухожилия, пока их заливает мерными багровыми толчками крови. Ее так много, что чех не врит, что жив. Впивается зеленым затухающим взглядом в черные зрачки Sokanon и не отпускает, пока не видит
   белый
       черный
    серый
       антрацитовый
     залитый кровью
        зеленый как весенние листья
  стальной и звенящий как лезвие
потолок.

Он идет на прогулку. Он всегда так делает, как только может подняться с кровати и его ум не занят ничем, что могло бы отвлечь надолго. Раньше его развлекал Йенс. Теперь Йенса нет. У чеха ощущение, что он все-таки лишился руки. Незримый поводок обрублен, его больше нет. На этом месте пульсирующая пустота, в которую он зовет:
- Йенс. Йенс. Йенс.
Монотонно и безжизненно, как похоронный колокол.

У Sokanon глаза старухи.
У нее гладкая, молодая кожа, и никаких ямочек на щеках, когда она улыбается.
У них всех, кто прожил больше сотни лет, глаза стариков, но в какой-то момент чех думает, что у нее глаза-бездна, хватает за запястье и держит долго, силком удерживая раскрытые глаза, хотя радужку щиплет нестерпимо и веки свинцовые.
Пойми меня. Убери другую мою боль своими отварами и таблетками.

Он идет по коридорам аркхемовского музея.
Синий магический огонек опадает белым пеплом на плечи.

- Спаси мою руку!

Коридоры петляют, складываются один в другой, сворачивают по невозможной спирали.

- Он не снял его. Он его не расстегнул. Он его сдернул. Протащил по всему нутру, вывернул наружу потроха острыми иглами, впивающимися в шею... Вспорол брюхо. Оставил собирать, перебирать в руках вываленные кишки, почки, печень, селезенку, желудок. Оставил подыхать под язвами ран, разорвавшими больше, чем плоть, которую ты можешь срастить, Sokanon. Там язвы. Он выдрал то, что было, стало частью меня.

В историческом музее аркхема какие-то черепки и битая посуда по номером NG-112876.
На фарфоровых черепках - розовые цветки с зелеными трепещущими листками. Столовые приборы начищены до зеркального блеска, в них можно увидеть свое искаженное отражение, их нельзя взять в руки со стола с сервировкой на восемь персон.
Белый пепел огибает эту комнату по дуге.
Алан остается в памяти бледным призраком, чье имя растворяется в канадском белом безмолвии за окнами.

Рихард чувствует себя пьяным, хотя пара стаканов виски не могло привести к такому состоянию. Он не может сосчитать, сколько монет-батареек выпил и его ведет, как будто он приговорил бутылку старины Джека в одиночку. Магия больше не наполняет его - трещины в сосуде превращаются в дыры и каждый ток силы напоминает предсмертный толчок крови из вены. Сила расплескивается в пустоту и чех не может ее удержать.
Он даже не пытается, есть более важные задачи, поэтому - цепляется за стены, потому что у него болит каждая кость в теле, и чех бродит в условно-своей комнате в поисках выключателя, потому что вся эта темнота слишком напоминает люблянскую.

Господи, как же хочется закурить.

Он как пьяный подросток, который не хочет будить родителей, бредет вдоль стены до кухни, старается не шуметь, находит там пачку сигарет.
Вера курила.

Если бы это было возможно. Если бы это было реально - я бы отдал свою жизнь за ее.  Герр Сейдж, вы слышите меня, сейчас - слышите? Сейчас - слышите?
Черный мыс туфли перед глазами, алые волны боли - ненависть , съедающая изнутри, за то, что он не сделал, за то, что не смог сделать, за все прошедшее и грядущее по отношению к своей глупой беспомощности.
Это всего лишь бред наркотических трав и черного безмолвия.
Этого никогда не было.
Он никогда не кричал так, разрывая воплем искалеченные ребра.

Чех щелкает зажигалкой в темноте, судорожно затягивается, резко запрокидывая голову и тяжело приваливаясь к холодильнику - и видит Sokanon, которая смотрит на него так, что хочется сожрать закуренную сигарету.
- Хорошо. Переговоры.
Говорит чех.
И хохочет в голос.

Отредактировано Richard Bolem (09-03-2019 21:09:05)

+5

3

Иногда этот человек шепчет колкий свой горячечный бред в бестелесную тьму неосвещенных углов, туда, где тускло оживают всполохами свечей стеклянные глаза, думая, что обращается странными своими мольбами к ней; Соканон крадет глаза у мертвых медведей, разорванных оленей и лосей, погибших на морозе птиц и следит за Рихардом потухшими мутными зрачками и промерзшими хрусталиками, никогда не оставляет его одного. Иногда покрытые тонким слоем стекла глазные яблоки начинают гнить, давятся под его босыми ледяными ступнями на очерчивающей комнату по периметру прогулке, их прожирают черви, и тогда ей приходится подниматься наверх из своего промерзшего убежища в подвале, сидеть, скрестив ноги, на краю постели и следить за его шипящими выдохами и судорожными вдохами внутри продавленной костяной клетки, слушать, не распутывая, все, что он говорит, меняя языки, переходя на диковатый родной ему с английского, словно читая не имеющие здесь власти наговоры.

Он произносит ее имя плохо и вязко, сбиваясь на диковатом для него сочетании звуков; гноится "Соканон", как его открытые переломы; просит ее о чем-то. Она не откликается на слепой детский зов, не протягивает пальцы, чтобы по-матерински нежно успокоить вечным холодом своих рук - ее темная кожа имеет землистый, мертвенный оттенок, кое-где расползаются пятна обморожения, - убрать влажные налипшие волосы со лба, плотную повязку с глаз, напеть нежно самые простые из известных ей слов в вылепленное белое ухо. Она не жалеет его, не успокаивает и не обещает. Когда много лет назад он приходит к ней с просьбой, она срезает с него целые пласты плоти охотничьим ножом, чтобы оголить фрагменты костей, а потом толстой иглой пришивает их обратно к его телу, используя вместо нити свои собственные прочные волосы. Крови тогда было так много, что она пропитала деревянные полы и до сих пор осталась внутри истлевшей алой пылью - по сравнению с новым грязным следом, которое оставляет ползущее, лишенное опор тело, это почти ничего - Соканон потом опускается по-звериному к медным дорогам, диковатыми движениями головы слизывает языком ее, еще свежую, пока он кричит, дергаясь в ритмичной агонии, делая еще хуже. Драгоценную его руку потом приходится собирать заново, по мозаичным фрагментам костей, сшивать поврежденные мышцы и порванные им самим сухожилия; костяную пыль Соканон собирает и оставляет для себя.

Отвары, которые она ему дает, не приносят избавления от того, о чем Рихард ее действительно просит; Соканон следит, чтобы он выпил все до конца, раздробил неповрежденными зубами растомленную мякоть грибов и языком собрал мелкие травы, оставшиеся на глиняной шершавой стенке. Они только притупляют боль в воспаленных тканях, заставляют сознание провалиться в милостивую тьму, в тесные объятья существ, созданных его разумом.

Он зовет кого-то по имени.

Это имя - не ее.

"Лежи" говорит она ему в редкие мгновения, когда дает ему услышать свой голос, отдающийся эхом, разделенный, словно одновременно одни и те же звуки произносят двое, "Ты делаешь только хуже".

Свою обитель Соканон создает в подвале, где замер неработающий металлический бойлерный монстр, разбирает доски, уродуя себе руки, чтобы добраться до промерзшей черной земли; располагается на ней, на ней спит, теплом своего тела растапливая почву в вязкую мертвенную грязь, там собирает маленькое, тесное - и для нее, и для духа, - свое тело для того, чтобы впасть в многочасовой транс, в котором плоть ритмично дергается под неслышимый нитевидный ритм, в котором всевидящие глаза Соканон закатываются назад, и под темными линиями ресниц виден лишь белый воспаленный белок. Она оставляет свое тело без защиты, отправляясь в другие для себя миры, пока наверху, заключенный в сломанную тюрьму, монотонно, вводяще в болезненный транс кричит Рихард.
Вокруг них - мили и мили снегов и пустой бесплодной земли, которой правят звери; его никто, кроме нее, не слышит.

Когда Соканон возвращается, в доме безраздельно властвует тишина.

Оставленное на часы тело такое же бесполезное и ломкое, как и чужое изломанное, непокорное - она смотрит глазами мертвых зверей, осматривает пустые комнаты, видит покрытую пахнущей травами сукровицей постель - пустую, сохранившую в складках силуэт. Соканон по-волчьи оскаливается, рычит; ползает потом голыми коленями по полу, собирая успевшие застыть восковые подтеки свечей, стирает концами собственных кос безобразную неживую магию, начертанную мелом. Она чувствует стылую ярость от того, что он ушел, невзирая на запреты, хозяином прошелся по ее дому, собирая себя в далекую дорогу - нити тянутся на юг, в Аркхем, и темноволосая рычит.

Все, что он взял, принадлежит ей.

Он сам тоже принадлежит ей, пока не срастется последняя из сломанных костей.

Она чувствует, как выдавливает ее солнечное сплетение дух, отравляющей водой затекающий в сознание словами на одной ей понятном мертвом языке: верни его, свяжи его, сломай все его кости еще раз.

Его смех, с которым он приветствует ее, оскорбляет Соканон; она складывает одну руку на груди, указательным пальцем второй указывая наверх, обратно, в пахнущую могилой и скошенной травой, комнату, на шершавое плетение льняных нитей простыней, в лечебную ласковую темноту. У нее еще остался сводящий зубы горечью отвар, способный сковать его движения, остановить распространение трещин внутри костей.

Заставляет захлебнуться ее черной жадной водой: свяжи его, сломай все его кости еще раз.
[nick]Sokanon[/nick][status]a possessed spirit[/status][icon]http://funkyimg.com/i/2S8fz.gif[/icon][sign][indent] [/sign][lz]<b>Соканон</b>. "Время меня никогда не интересовало — ведь я обитатель вечности"[/lz]

+5

4

Он предлагает купить ей дом на юге Канады, где нет этих вечных снегов и острых гор, упирающихся в звонкое небо, и столько акров живой, покрытой зеленью, земли вокруг, чтобы никто ее не беспокоил.
Он предлагает ей возвести статичный портал, которым она сможет воспользоваться в любое время, чтобы выйти за пределы своего белого безмолвия.
Он предлагает привести человека для нее, который починит генератор и приведет в порядок бойлерную, чтобы в ее доме был свет и тепло, который займется мелким бытом, подправит растрескавшиеся оконные рамы и ставит стекла взамен разбитых – он приводит человека и после не спрашивает, куда тот исчез. Пустые оконные рамы все еще затягивает пластиковая пленка, а в бойлерной стоит могильная, ледяная тишина.
Он приносит ей одежду и еду – большая часть цветных, ярких тряпок, теплых и удобных, приятных телу, остаются нетронутыми, как и мясные консервы, забивающие шкаф у раковины ровными рядами; исчезает вяленное мясо и сыры, свежий хлеб и, неожиданно, фрукты, которые он оставляет однажды, а после, набравшись смелости, оставляет вещи и для себя. Блок сигарет, телефон, который не ловит связь в этой глуши, смену одежды.
Соканон, кажется, и вовсе не замечает этого – словно живет в каком-то ином измерении, а чех всего лишь брошенная на стену тень, появляющаяся днем и исчезающая ночью.
Она не говорит «нет», просто смотрит так, что Рихард чувствует себя ребенком, который предлагает взрослому свернутый бумажный кораблик с таким видом, словно тот настоящий.

Она молчит и сейчас, когда его разбирает беззвучный смех, хотя смеяться, вроде как, не над чем, и молча указывает на его комнату наверху. Все их переговоры всегда заканчиваются именно так. Маг вздыхает, наваливаясь на холодильник, и жадно тянет никотин, царапающий горло и легкие, а потом снова коротко и лающе смеется.
- Могу поспорить, что ты не открывала бутылку скотча, который я приносил. Может, откроем его сейчас?.. Попробуешь. Тебе понравится. Он ничем не уступает по вкусу твоим отварам. Такой же горький и так же дает в голову…
Его несет, он сам чувствует, как заплетается язык и не желает затухать дурное веселье, какое бывает у пьяных, сменяясь опустошающим и гулким похмельем. Чех смотрит на Соканон и думает, что она, все-таки, красивая – угрюмая, немногословная, закрытая. Он думает о том, что не помнит, не знает, как она улыбается. Не натянутыми, плотно сжатыми губами, а искренне, до характерных, теплых мимических морщинок в уголках рта и глаз.
Он пытался узнать о ней хоть что-то. У всех есть семья и родители. Все оставляют следы в прошлом. Соканон словно вынырнула из тьмы и сразу оказалась в настоящем. Чех пробовал провести ритуал над утянутым деревянным гребнем – и час не мог остановить кровь, бегущую из носа, не узнав ровным счетом ничего. Заговоренное серебро фокусировщика вскипело жгучими пузырями почти моментально – Рихард едва успел сдернуть кольцо с пальца, и в темных глазах Соканон ему чудилась мелькнувшая насмешка.
Его попытки что-то узнать о ней заканчивались так же, как эти переговоры.

- Ладно, уговорила. Спать так спать, - устало выдыхает чех, тушит сигарету и идет наверх, едва переставляя гудящие ноги и опираясь о стену. Кости ноют изнутри, двигается он так медленно, что к середине лестницы чувствует упирающийся в спину чужой выразительный взгляд. Едва не падает, цепляясь за перила, и дышит тяжело, словно забирается не меньше, чем на Эверест, а не пытается преодолеть несчастные пятнадцать ступеней. Впереди еще семь. Чех пересчитывает их с усталой ненавистью – проще было бы подняться порталом, но последний всплеск силы пропитал деревянный пол на кухне, уходя куда-то к земле, и теперь внутри звенела абсолютная пустота.
- Он знал, что так будет, когда он вырвет свое проклятье. Оно как паразит, вросший в сердце. Он знал, что это сломает меня, что я не смогу больше…
Ярость едва вспыхивает, сменяясь безысходностью. Чех близок к тому, чтобы пойти искать скотч – алкоголь всегда решает все проблемы или дает приятную иллюзию этого - он даже начинает неловко разворачиваться и натыкается на взгляд Соканон.
- Ладно, снова уговорила, - соглашается Рихард, с трудом поднимая ногу, потому что колено при каждом движении начинает полыхать изнутри. Что-то отчетливо хрустит и чеху нужно время, чтобы продышаться.

В комнате, которая «его» только условно – долгожданная передышка, потому что еще шаг и Рихард начнет по-звериному выть, стекая на четвереньки.
Чех сонно моргает, сидя на край кровати, шумно дышит, а после долго зевает в фиксатор, плотно обхватывающий гудящее запястье, впадая в какое-то состояние, похожее на транс. Или сонный паралич. Рядом, на невысокой тумбе, с которой ошметками слезает облупившаяся краска, уже стоит неизменный глиняный стакан с отваром, в котором плавает склизкая шляпка гриба.
- Я не хочу, - возражает чех, - Я и без этого усну, - упрямо повторяет, - Не хочу! И не буду. Ясно?
И пытается лечь самостоятельно, неловко и осторожно, задерживая дыхание на каждом пустяковом движении, чтобы снова не растревожить боль, вгрызающуюся в тело.

+4

5

Ей не нужен предложенный им дом и портал, приведенного, обреченного человека потом долго клюют птицы, шумно бьющиеся над опустевшими красными вдавленными глазницами, а остатки в вечном голоде догрызают волки. Первое время она отказывается брать то, что он приносит, но потом не может не вцепиться в горькую плотную шкуру перезревшего манго зубами, чтобы добраться до нежной желтой мякоти (травяная свежая горечь напоминает Соканон о зеленых лужайках, о морском соленом бризе и вытертых каменных ступеньках университетских коридоров) - он видит ее, когда она облизывает пальцы и языком собирает крупные капли сока с провала под скулами, как голодный зверь. Грызет кислый виноград с косточками, давит ягоды пальцами, размазывая по пальцам сахарным кровянистым соком. Предложение Рихарда забрать ее на юг выдает в нем человека, никогда не знающего того, насколько безжалостно может быть солнце и как медленной смертью высушиваются клетки. Соканон помнит.

Она помнит многое из того, что ей даже не принадлежит. Вместе с обличьями приобретает она знания о мантре Ом Намах Шивайя великому Шиве, академические знания и латинские название болезней и костей, мудрость исчезнувших Таино.
(Иногда женский чужой голос захлебывается рыданиями и зовет "Ричарда", и диковатый дух сыто мурлычет, хищно дышит отравляющими парами африканских болот; тело потом выламывает, выгибает под углами страшные судороги)

Рихард потом все равно возвращается в спокойную, безмятежную свою реальность технологий, электричества и денег; Соканон не то, чтобы первобытно пугается найденного молчащего телефона, просто не испытывает ни малейшего интереса. Чужой, когда-то уютный дом превращает она в Каповы пещеры, темные и промерзшие, ветер свободной волчьей стаей завывает в пузырях пленки, разрисовывает стены словами и знаками, как продолжением себя - каждый дюйм между современной мебелью, отключенным холодильником и онемевшим радио использует для подвешенных на гирлянды пучков трав, сухих веток, сложенных в уродливые куклы, вязок ссохшихся черных грибов, завешивает окна плетенным ковром из нарванных из привезенной мужчиной одежды ярких лент. Она использует этот привычный для него облик, потому что он нравится ему, не пугает и не отталкивает - и хотя дух недоволен, смывает Соканон ломким рассыпающимся снегом кровавые символы и линии со своего лица, остается нагой без их защиты. Однажды она ощущает мутный болотистый взгляд Рихарда на голой своей, почти детской, спине, наблюдающий за тем, как она деревянным гребнем расчесывает волосы - она чувствует его, но не прерывает монотонных размеренных движений. Гребень с намотанными на зубцы темными волосами потом исчезает, и Соканон долго ищет его по опустевшему дому. Из выпавших волос, собранных по всему дому, плетет потом она косы для фигурок из сломанных веток, тяжелый черный шелк собирает, разделяет пальцами и стягивает так плотно, что у нее начинает болеть голова.

Концы кос поседели от мела, колени сбиты острым колючим деревом пола; она не двигается, не отвечает и даже не дышит, кажется, пока ждет, что Рихард оставит медленно тлеющую сигарету и пойдет по указанному ей пути. Крадется за ним, мягко ступая босыми ногами, четко след в след, вытягивая невидимой нитью остатки сил, не помогает, когда он оступается, ждет - каждый его шаг сопровождается чавкающей жидкостью в легких вдохами, сухим потрескиванием едва успевших схватиться костей, ритмично шаманским бубном звучащей болью. Соканон терпелива, держится за два резких движения, замирает в наползающей, подвижной темноте, не зависящей здесь от положения солнца (иногда она наблюдает из черноты за тем, как тонкие худые пальцы ищут выключатель, думая, что электрический перерезанный свет принесет спасительное избавления).

- Не ищи.

Месяцы в тишине сделали голос Соканон отрывистым, диковатым, как танец. Не говорит, движется в вязком трансе, выбрасывает мягкие, облизанные шершавым языком, слова.

- Я вылила. - тихо звенит насмешливый смех, - Дурная вода.

(Перед тем, как отдать пряно пахнущую жидкость земле, Соканон делает короткий глоток прямо из горла бутылки.
На миндалинах долго задерживается резковатый коричный фруктовый вкус)

Она стражем замирает на пороге, выжидает капризного отказа; нарушив все ее правила и наговоры, украв и испортив ее вещи, вернувшись обратно в ее дом, Рихард мотает головой, морщится, дергается от приступов боли, новой волной страданий прильнувших обратно к мозаичным костям и возвращенным в пазы суставам, даже уложить на влажную постель не может. Соканон не нужна излюбленная им магия искривления пространства, чтобы двигаться почти неуловимо для человеческого глаза; в одно движение тонких прозрачных век, закрывших зеленую радужку вокруг точки зрачка, она оказывается всем своим телом на нем, укладывая Рихарда спиной назад, на отдающие полынный запах пота простыни. Одно острое голое колено упирается в матрас, удерживая равновесие, второе, с черничным кровоподтеком и свежей длинной раной, вдавливает внутрь груди позвоночный столб; босые маленькие ступни прижимаются подъемом к чужим бедрам. Мужским чуждым движением сжимает Соканон чужие запястья, наклоняется вперед, чтобы прошептать в приоткрытый рот Рихарда вместо воздуха; они почти касаются друг друга губами:

- Ты выпьешь. - она опускается на его живот, сжимает сильными бедрами худые бока. Он мог бы сбросить ее, когда был на пике своих сил, но сейчас даже они не помогли бы Рихарду избавиться от холодной каменной тяжести девичьего тела. Становятся стальными мышцы внутри Соканон, наполняются землей пустые полости, она смотрит на мужчину сверху вниз, одновременно двумя темными неясными взглядами, вдвоем удерживают они его под собой. Она протягивает одну руку, чтобы взять глиняный стакан, подносит к обескровленным губам. - Пей.

Долгим эхом отдается приказ. Пей. Пей. Пей.

- Или больше никогда не поднимешься с этой постели.

Молчит о том, что он уже это сделать не сможет - Соканон не нужны веревки, путы или цепи, они для людей.
[nick]Sokanon[/nick][status]a possessed spirit[/status][icon]http://funkyimg.com/i/2SafS.gif[/icon][sign]говори со мной на моем языке,
и я отвечу тебе на
твоем.
[/sign][lz]<b>Соканон</b>. "Время меня никогда не интересовало — ведь я обитатель вечности"[/lz]

Отредактировано Victor Sage (09-03-2019 04:07:54)

+3

6

Он не дергается – вздрагивает всем телом, когда цветная радуга, вспыхнувшая от резкого удара о продавленный скрипящий матрас, перед глазами расходится затихающими кругами на воде. Он под ней, двинуться не может, только ребра судорожным рывком расходятся на вдохе, дрожат, замирая, и медленно опускаются на осторожном, сиплом выдохе.
Он под ней.
От двусмысленности происходящего становится смешно, но смеяться не тянет совершенно. Совсем близко отблескивающие влажным белым темные глаза и сухие губы Соканон, за которыми он тянется интуитивно. В подбородок упирается чертова кружка. Чех упрямо сжимает челюсти. В темноте, окутавшей дом, несмотря на раннее утро, слышно только его дыхание, пошлые стоны ржавых пружин и рассохшегося дерева, шорох ткани и шепот сквозняков по углам.
Ты не поднимешься.
Коса, сердито раздувшаяся торчащими прядями, падает через плечо знахарки, щекочет шею, змеей сворачивается на груди. Кажется, что Соканон сейчас и сама ляжет так же, умещаясь на нем вся, скользя и пинаясь мозолистыми пятками в бедра, пока устраивается удобнее, прижмется щекой к ключице, слушая отголосок тока крови, отпустит руки чеха, позволяя обхватить себе ими сверху, прижимая к себе приятную тяжесть хрупкого на вид тела, и от этого перестанут трещать изнутри кости, успокоится боль, раздирающая плоть, и придет сон, долгий и спокойный, в котором не будет ничего, кроме теплой пустоты.
Ничего из этого не происходит.
Острое колено с каждой секундой все сильнее упирается в грудную клетку, затрудняя дыхание, замедляя рваные вдохи и стонущие выдохи, удлиняя натужную паузу между ними.
- Я выпью, - сдается чех, - Отпусти.
Он думает о том, как это глупо – воевать еще и с Соканон, и нащупывает губами шероховатый край глиняной кружки, делая первый осторожный глоток. Дурная мысль попытаться выбить ее из цепкой руки тонет в усталости и желании забвения.
У Соканон острые не только колени, но и лопатки, выпирающие из-под тонкой кожи. Можно пересчитать все позвонки и ребра на ее сгорбленной спине. Небольшая грудь едва выступает и ее очертания совсем не видны под грубым рубищем, которое обычно заменяет Соканон одежду.
Он помнит – он запомнил - он видел.
Очертания белесого силуэта в полумраке и грязные тени, вгрызающиеся в болезненно-бледную кожу, не дающие ощущение объема, только подчеркивающие подростковую угловатость и худобу. Она оглядывалась через плечо, короткими равнодушными взглядами, лишенными кокетства. Она сама варила отвары, которые после пил чех, и знала, что следующая за каждым глотком вялость не даст подняться с кровати, не даст вспыхнуть и разгореться искре желания, тяжело пульсирующей сладкой похотью в паху.
Лежать и смотреть.
За движениями рук. За изгибом запястья. За гребнем, гуляющим по тёмным волосам.

Отвар на этот раз горький до невозможности, вяжет язык и пропитывает нёбо, глотку и пищевод, въедается мерзким привкусом, который потом не смыть никакой водой несколько дней. Чех кривится, давится им, пытаясь пить долгими и большими глотками взамен коротких, без усилий растирает гриб, распадающийся под зубами на склизкие волокна, торопливо проглатывает слишком большой кусок и кашляет взахлеб, после снова жадно приникая к кружке, хотя желудок протестующе сжимается, добавляя привкусу едкой кислоты.
Онемение колет щеку под слезящимся глазом.

Соканон выпускает глиняную посудину из рук – глухой и мягкий стук катится по полу, растворяется в темноте – ведьма ложится, вытягиваясь вдоль немеющего тела, пряча озябшие пальцы между голеней, по-звериному лижет языком трепыхающуюся жилу на шее и запускает когтистые пальцы глубоко под с трудом вздымающиеся ребра. От ее прохладного дыхания по телу катится онемение, выдавливающее боль черным пятном на желтые льняные простыни, пропитывая ей разваливающийся по швам матрас. Густая гниль стекает на пол, просачивается через перекрытия, срывается медленными каплями разогретой смолы вниз – в каждой капле он, безропотно принимающий в себя  вплавляющееся тело ведьмы, холод ее стоп и ладоней, вязкую слюну, растрескавшийся язык, выскабливающий нёбо.
Рихард вскидывает вверх слабые руки и схватывает ими только пустоту.
Ту, которую он ждал – здесь нет мертвой Веры, нет хлесткой боли предшествующей обрыву нити, связующей его с Йенсом, нет разочарования в глазах Виктора и его бескрайнего гнева, нет белых синтетических кудряшек, шершавых холстов и графично-черных округлых очков.
Здесь нет ничего.
Люблянская темнота пытается добраться до него и здесь, обманчиво-ласково дует на веки, холодит кожу – от нее не скрыться под худым одеялом, от нее не хочется скрываться, потому что ее больше незачем бояться. Тепло лацкана шерстяного пиджака и сухих крепких ладоней растворяется в новой тьме, обнимающей виски даром забвения на короткие минуты, пока снова не вернутся сны.

+4

7

Английский используют они универсальным кодом, инструментом для скупых немногочисленных фраз; «Отпусти» - и чуть расслабляет она тугую, переламывающую хватку. На самом деле говорят они друг с другом посредством взглядов и дыхания, сложной плавной системой движений её тела, и Рихард талантливым учеником разбирает обострившиеся углы в ней, расшифровывает злые прищуры через плечо, дёрганные мышечные судороги, а она начинает различать каждый оттенок его боли. Ни она, ни настоявшаяся травяная отрава отваров не принесёт ему избавления, Соканон не использует мягкую медовую ложь, что будет не больно.
Она заставит без следов и последствий соединиться трещины на костях, сошьёт порванное полотно тканей, вотрет кровоподтёки в человечье мясо, но даже запертый в тюрьме колдовской дух не смог бы избавить его от того, что ждёт в дышащей, живой тьме.

Она может только отогнать их прочь, всех прочь, свежие оттиски и забывшиеся уже лики, живых и мертвых, на несколько часов.
Соканон предлагает ему однажды  убить их всех до единого, оставить благодатную пустоту на месте воспалённого, изрытого солеными язвами сознания. Нет воспоминаний - нет боли. Дух возмущённо задыхается от подобного милосердия. Рихард столь щедрого доброго дара не принимает.

Дух смеётся внутри Соканон: глупец. Какой глупец.

<...>
Она готовит отвары на сжиженном неоново-голубом огне газовой плиты, стоит часами, переступая холодными босыми ступнями; ждёт, пока закипит пузырями болотная вода или растопятся комья снега, добавляет засушенные пряные ветки, когда-то яркие цветы, толчённые пылью белые таблетки, щедро - полынную горечь и резкую уксусную жидкость. Для разного меняется порядок и выбор, Соканон легко ориентируется в сложных запутанных ритуалах. Единственное, что остаётся неизменным, это выворачивающая острая горечь - она считает, что отвары должны выскабливать изнутри, перебивать кислоту желудочного сока, вымывать все. Часами разваренные грибы напоминают ей склизкое волокнистое мясо. Она пьёт эти отвары так же, как пьёт их Рихард, и знакома ей выдернутая вперёд челюстная кость, и судорожное рвотное движение, но она продолжает удерживать уже двумя руками стакан, насильно вливая мутное грязное лекарство в сухое никотиновое горло. Нити грибов путаются в зубах мужчины, образуя чёрные гнилостные провалы там, где из обескровленных дёсен должны торчать резцы. Только с последним глотком отпускает она его - поднимается гибким зверем Соканон, располагается между чужих коленей, ждёт, пока пустая и благословенная тьма, сон без видений и голосов, заберёт его.

Сегодняшний отвар был другой. Он разожжет в ледяной выстуженной спальне, в которой раньше жили хозяева, огонь в нутре Рихарда, в сочленении печени, желудка и селезенки. Пусть Соканон его не сможет почувствовать, скоро начнут тлеть и трещать поленьями кости, начнёт пахнуть подгнившим подожженным мясом. Вязким потом на меловой коже, испариной и крупными смоляными каплями, выйдет из Рихарда болезнь, будет выжжены воспаления и близкая, цепкая пневмония; будет гореть он, и влага пропитает насквозь ткань простой одежды не нём, уже несвежие простыни и матрас.

Соканон остаётся с ним не для того, чтобы ослабить его физические страдания - она слышит его отчаянные мольбы понять его, между зовом его старого хозяина, которого Рихард ждёт из темноты. Она ожидает, пока не начнёт вместе со славленным дыханием вырываться невидимый глазам сизый пепел, перебирается в изголовье постели, чтобы осторожно разместить тяжёлую голову - шея нервно дергается, словно ожидая, что её сейчас сломают, - на сердцевине скрещённых своих голых щиколоток. Она убирает крупицы пота с бровей, вытирает их с висков.

Длинные волосы Соканон собраны в строгие змеиные косы, переплетение прядей такое причудливое, что видно сложный узор. Распущенными можно укрыться ими, как плотным покрывалом; в плетении может она несколько раз обмотать живыми темными верёвками своё собственное тело.

Она берет одну свою косу, закручивает её вокруг головы Рихарда, плотно закрывая ему глаза. Вторую опутывает вокруг шеи, следующей петлей пропуская её кляпом между приоткрытых губ. Булькает забитый назад в трахею вдох, дёргается болезненно тело, как в пытке, но начинает он тихо и слабо дышать через нос. В карманах находит Соканон кусочки влажного мха, чтобы заложить его в чужие уши. Связанная теперь с ним, склоняется девушка ниже, читает милостивым духам повторяющиеся мантры. Много часов подряд, много дней подряд, много лет подряд. Время здесь умирает.

Несколько раз сражается Рихард, просыпается, дергается под своей маской, делая ей больно - она успокаивает его куском сухого гриба, просунутого между влажных, пропитанных белой пенной слюной, волос и зубов. Замолкает он, обезображенный до неузнавания плетёными полосами на своём лице. Когда Рихард наконец-то действительно просыпается, все также сгорает медленный белый день - тот же или иной, больше не имеет значения.

Она сидит, напряжённо вытянув спину, у него в ногах, косы плёткой сложены впереди на груди. Ждёт, пока он хромающе доберётся до ванной, вернётся обратно - обездвиживает его, обезвоживает, зная, что услышит и увидит рвущийся диковатый протест.

- Колено неправильно срослось. - говорит она негромко, на прикроватной тумбочке лежат медицинские молоток и долото, стоит наркотический спасительный отвар. - Ты будешь хромать.

[nick]Sokanon[/nick][status]a possessed spirit[/status][icon]http://funkyimg.com/i/2SafS.gif[/icon][sign]говори со мной на моем языке,
и я отвечу тебе на
твоем.
[/sign][lz]<b>Соканон</b>. "Время меня никогда не интересовало — ведь я обитатель вечности"[/lz]

+4

8

Каждая клетка его тела так или иначе прошла через терпеливые руки Соканон – через ее отвары, через заклинания, через черные ритуалы – на его теле почти нет шрамов, но оно сплошь пронизано оставленными ведьмой незримыми следами, пропитано ее магией, как хорошо промаринованное мясо специями и уксусом. Здесь, в этом черном доме, тело мага не принадлежит ему, и Рихард почти не удивляется, когда оно слушается не его, а другую хозяйку.

- Я чувствую себя… Лучше, - хрипло говорит чех, когда возвращается в комнату.
Во всех смыслах. Все еще ноет искалеченное тело, но боль теперь другая, не агонизирующая, не выпивающая последние силы, не заставляющая слепо задыхаться и прятать крики в тощей подушке. Затухшая искра магии не ощущается привычным теплом под ребрами. В опустошенном разуме вяло перекатывается одна мысль и одно желание – уснуть своим сном и проспать несколько дней, до самой белой весны.
В растрескавшейся ванной чех едва не отключается, пока желтая струя журчит в край железного ведра, и споласкивает лицо ледяной водой, сочащейся из проржавевшего крана. Сил на то, что бы стереть с кожи липкий пот, уже не хватает, и тяжелый, едкий запах забивается в глотку. Все – после.
- Спасибо.
Он знает, что Соканон вряд ли нужна его благодарность, ей неинтересны пустые слова так же, как мясные консервы и чужие попытки привести дом в порядок. Рихард до сих пор не знает, что для неё – те фрукты, которые она приняла в отличие от других подарков. Что может заинтересовать ее настолько, что бы вызвать живой интерес в карих глазах странного холодного оттенка. В полумраке дома они кажутся черными. Чех помнит, что на самом деле это не так – он и сейчас видит этот цвет, поверх перезрелого манго, сочащегося желтым мутным соком.
Чужой взгляд подталкивает его к кровати, заставляет лечь, останавливает от того, чтобы натянуть на себя одеяло, не отпускает, как незримый поводок [герр Сейдж – тоскливо скребет под диафрагмой], которому чех не может и не хочет сопротивляться.

Рука лежит безжизненной плетью, слабо дергается – кожу обхватывает коротко и плотно, оставляя белые следы, не сразу начинающие краснеть. Страха перед тем, что Соканон перехватывает контроль над его телом, почти нет. В конце концов, она занималась этим последние несколько дней – заставляла срастаться раздробленные кости и разорванные мышцы, сухожилия и нервы [оставь шрамы – шепчет чех, хватаясь за длинные косы – я хочу помнить, оставь их], подстегивала естественный процесс своей неестественной, черной магией, от которой воздух в комнате густел, как ее отвары в котелках.
Рихард следит за чужими глазами, слушает слова, не предвещающие ничего хорошего – фокус его внимания следует за взглядом Соканон.
Смазанный полумраком блеск металл сдавливает горло и запирает дыхание, глубокое и ровное до этого, мерное и ритмичное – я-тебе-доверяю на каждом вдохе и выдохе.
- Нет, - он готов хромать до конца жизни, - Нет. Нет. Нетнетнет… Соканон, нет!

Она прячет, не сжигает, его срезанные с затылка волосы – чех замечает это боковым зрением и по-звериному скашивает затуманенные отравой глаза, нервно, сильнее закусывая изгрызенную деревяшку между зубов, потому что после этим же ножом ведьма скоблит желтую кость, срезая пласты кожи.
У нее столько тряпок, пропитанных его кровью, осколков костей, срезанных ногтей, волос, что появись у Соканон желание навредить магу, не выходя из своего жилища, и черные язвы покроют все тело снаружи и изнутри, легкие забьет темным гноем, а кости пойдут тонкими трещинами. Она никогда не делала ничего подобного – она никогда не сделает ничего подобного, вымогая дополнительные ноли в счетах на оплату, которые она никогда не выставляет.

Чех приносит ей младенца – через белое безмолвие, проваливаясь в снег по пояс, в темноту ведьминого логова, отдает орущий, дергающийся сверток, и отступает назад, в метель, не переступая порога. Расколотый пополам череп, помещающийся в ладони, появляется на одной из полок у газовой горелки гораздо позже.
Иногда Рихарда пугает чернота во взгляде Соканон, и то, с какой легкостью она может и его всего расколоть, как голову человека меньше семи дней от рождения.
Ничего не происходит.
Соканон затапливает его болью, раз за разом, чтобы после он мог подняться с кровати и выйти обратно в мир, только и всего.
Только и всего.

- Нет, - отрывисто выплевывает чех, когда выдыхается, продолжает, словно пытается вскарабкаться на неприступную гору, - Нет… нет… Не надо. Не сейчас.
Он косит на привычную глиняную кружку и лежащие рядом с ней инструменты так же ошалело и дико, как на охотничий нож, который Соканон медленно прокаливала над ровным языком пламени, пока он изгрызал пропитанную горечью округлую деревяшку.
- Нет!
Милосердного, выключающего нервные окончания, онемения – нет.
Только вялость, из-за которой он не может пошевелиться. Он хотел уснуть своим сном – злится Рихард – проспать несколько дней без сновидений и необходимости судорожно вспоминать, какое сегодня число.
…они уже нашли убийцу Веры?..
Путающиеся мысли о том, что он должен был сделать, но не успел, почти подкидывают его на кровати.

…из душного мягкого кокона, обволакивающего сознание и обнимающего лицо. Глохнут звуки, пропадает шепот, щекочущий слух, облизывающий ушную раковину сухим и колким языком. Как же жарко. Чех считает удары своего сердца, как считают овец страдающие от бессонницы, проваливается в очередной и рой мыслей, разрывающий сознание, неожиданно опадает безвредным пеплом в абсолютной тишине. Шепот Соканон бьется рядом мерно, как морские волны, и биение сердца подстраивается под его напевный ритм. Волосы, забивающие рот, перестают раздражать слизистую – чех успокаивается и тянет что-то твердое, ложащееся на язык шершавым ощущением в обнявшей его пустоте, мелкими глотками, пытаясь сомкнуть губы, ссохшиеся, с пенящейся слюной поверх белесого налета и трещин, нить которой тянется вниз по щеке.
Не имеет значение хаотичная пляска теней реального мира, затягивает глухой пленкой отражения воспоминаний, останавливая беспорядочное движение зеркального лабиринта, чех проваливается в это ничто, окунается с головой и пытается запомнить то, что запомнить невозможно, когда поднимает на поверхность голову, медленно глотая воздух, осторожно прикасаясь к своему телу – сгорающему в лихорадке, затихающему алыми всполохами редеющих очагов боли, успокоенному умением Соканон, проросшему зеленой травой, затягивающей черноту дома робким ковром, белеющим костям, похороненным под рухнувшими перекрытиями.

- Нет…

Он не знает названия места, куда привела его ведьма своими тропами, свитыми из густых темных волос, сквозь дурман ее отваров, далеко от отравленного немощью и болезнью тела. Под языком тянет кислым желанием вернуться туда, остаться настолько долго, насколько это возможно.
Это бегство.
Сегодня он еще может бежать. Сегодня и завтра, и на следующий день, и после... Кому, в конце концов, есть до него дело? Время больше не имеет значения. Почему бы не уйти туда, где его не существует как отдельной, четвертой координаты. Где не существует вообще никаких координат.
Желание отравляет разум, просачивается змеиным шелестом под самое сердце, дрожит на кончиках пальцев нервной и жадной дрожью. Рихард закрывает глаза. Он попросит Соканон увести его в это оглушающее ничто после, потом, еще раз, снова, не сейчас.
- От… рава… - прерывисто выдыхает чех, шумно сглатывая со второго раза, - Отрава. Больше не надо. Хватит… Хватит. Отпусти меня. Я выдержу.
Рихард не уверен в том, что опрометчиво обещает сейчас. В глазах Соканон всегда бесконечное, пугающее своей отстраненностью, понимание и никогда – даже капли обычного человеческого тепла.
- Я выдержу. Останься со мной после. Не уходи.
…в свою темноту, хочется добавить ему. В холод остывших комнат. В неизвестность, где не существует ни времени, ни пространства.  Останься в руках, не рассыпайся белым невесомым пеплом, прижмись озябшими пальцами к моей коже, на которой еще теплится остаточным жаром потухший огонь лихорадки, моего тепла хватит на нас двоих, останься, не уходи - беззвучно шепчет чех одними губами.

Отредактировано Richard Bolem (10-03-2019 22:26:49)

+3

9

Взгляд Рихарда отравлен мольбой, гнилостный, просящий, ждущий - то ли расцветающей в этом мертвом выстуженном месте весны, то ли не испорченного, спокойного и пустого сна; одиночество Соканон исчисляется десятками, она учится различать сотни трав только по одному острому ощущению листьев на резьбе по коже, пряному резкому запаху на подушечках пальцев, но забывает, как выглядят эмоции на человеческом лице. Она равнодушна к искренним и лихорадочным "Спасибо" так же, как равнодушна к черному гною с сукровицей из воспалившихся ран, ничего не меняется на застывшем лице, когда он просит ее этого не делать - она ловит внутри себя далекое эхо себя прежней с болезненным стремлением к совершенству, желанию соответствовать высоким ожиданиям и собственным непомерным стандартом, и как терпеливый искусный мастер никогда не позволит своему изуродованному творению увидеть свет. Даже шрамы на теле Рихарда она оставляет, до бескровной белизны сжав недовольно губы, старается сделать их безупречно ровными, придает им огранку, как ювелирным украшениям, и связанную, что-то значащую для нее одной форму далеких созвездий.

- Да. - бесплотным эхом откликается она, поднимая черные свои глаза на него.

Рихард дергается в призрачной вязи веревок, затягивает узлы еще сильнее, темноволосая только следит за тем, чтобы плетение стягивалось равномерно, не тревожило правильно сросшиеся кости, - потом успокаивается, как маленький ребенок, понявший только под охрипшее, далекое утро, что на крик никто не придет - не явится его хозяин с новым ошейником и поводком, ни потянется к нему Соканон с утешающей вязкой нежностью.

- Надо. - вторит ему она его же собственным голосом; отброшенное отрицание заставляет Рихарда самого просить об этом.

Она будет ломать ему кости снова и снова до тех пор, пока не составит из раздробленной мозаики искалеченной плоти идеальный, безупречный материал; жалкая, нищенская хромота и припадание на жесткое неразгибающееся колено не останутся с ним. Руки восстановятся в быстрых стремительных своих движениях, чтобы он мог колдовать так, как привык, вязи шрамов будут столько желанным для него напоминанием. Если бы слушал он ее, не пришлось бы сейчас Соканон браться за тяжелые инструменты, причинять ему столько боли. Она игнорирует прояснившийся от ужаса взгляд, приоткрытый рот, из которого вырываются диковатыми птицами почти не связанные слова, закатывает мягкую грязную штанину вверх, жирной тканевой гусеницей на самое бедро; мягко проглаживает вспухшее воспаленное колено, ощущая под пальцами, как и где именно сдвинулись и начали обрастать плотными слоями кости от неосторожных шагов. Она смотрит сквозь Рихарда, и чуть приподнимает черные очерченные брови, словно говоря: смотри, что ты заставляешь меня делать.

- Сейчас. - страшным приговором, не дающим время даже на вдох.

Он ждет все освободительную священную весну - она ждет ее почти тридцать лет здесь и еще сотню лет до. Это место проклято северными ветрами, разряженным холодом, промерзающими стенами и плотью, поэтому выбирает его она для своей неприступной тюрьмы. Дух смеется и шепчет на африкаанс проседающим землистым голосом: если ты готова страдать, то и я готова тоже. Соканон натягивает только истонченную шерстяную нить между собой и всем миром, и однажды по ней приходит, в безупречном черном пальто и сумеречным, неясным взглядом, Рихард Болем (первый ее гость совсем непохож на страдающее в корчах и агонии существо на влажном тряпье, готовое униженно хромать); она думает обрубить его вместе с ней, но в последний момент принимает его, подпускает к себе. Месяцы потом тратит она, чтобы нанести на деревянные доски сотни тысяч разных защитных символов, когда тупится лезвие ножа, использует, обламывая, собственные ногти. В отличие от мага, желающего на себя их нанести, дух трепетно охраняет их совместное прошлое: словно изнутри опутывает душу и мозг внутри черепной коробки мертвой плотной медузой, заставляя воспоминания задыхаться и умирать, а тех, кто пытается расковырять студенистое тело, жестоко наказывает. При следующем визите Рихарда видит Соканон стертую линию крови, вытекающей из двух ноздрей, затекающий в жесткий белый воротник. Превращается в гниль ее прошлая жизнь, и плавный металл голоса с издевкой спрашивает, когда растворяется знак портала: кто такой Ричард?
А кто такая Тильда?

Соканон забыла ответы.

Рихард приносит ей младенцев, завернутых с большей небрежностью, чем фрукты в плетеных массивных корзинах, которые потом она пускает на медленный слабый костер - они пахнут калиной и мебельным лаком, а детские тела распаренным материнским телом и молоком. Иногда, замерзая, лежа на полу вместе с разложенными ингредиентами и меловой крошкой символов в спиралях вокруг Соканон, они начинают плакать горестно и слабо, и даже тогда ничего не болит в темноволосой ведьме, не дергается, не тянет прижать к своей груди и утешить. Ломает она детские черепа, забирая их невинную, бесплотную жизнь, чтобы укрепить собственную власть над злобным, окрысившимся духом - она сжимает пальцами воздух так сильно, что они выбиваются из своих суставов, закрывает невидимые замки, душит бесплотную жадную тень, наказывает ее, забивая в дальний темный угол своей души. Костяные клетки потом сохраняет она, развешивая странными игрушками на нити поверх газовой плиты, гуляющий сквозняк играет с ними, заставляя сухо тереться друг о друга - пустые глазницы смотрят на Соканон, улыбаются плотно набитые в полости маленьких челюстей молочные и коренные зубы, белые, как сахарные или ментоловые монпансье.
Спрашивает она: что сказал бы Ричард?
Спустя года Соканон с трудом вспоминает о том, что такой Ричард (и совсем не помнит, кто такая Тильда), и знает только одно - Ричард мертв.
Иногда она забирает разномастные детские черепа, каждый со своим узором раны и трещин, укладывает их в земляную свою постель рядом, совсем не жалея о том, что сделала, зная, ради чего это.

- Как пожелаешь. - Соканон дожидается ответа и не высказывает ни малейшего удивления, ловко перебирается поверх тела Рихарда, чтобы сбросить на пол глиняной стакан. Спасительный отвар, от которого маг отказался, решив принять все, что его ждет (наказывая себя снова и снова), впитывается в пористое дерево, поднимается вверх запахом мертвой, грибной осени. Глиняные черепки щетинятся острыми краями, разбрасывают обломки как ловушки, чтобы мужчина вновь не поднялся с постели. Она вдыхает слабый аромат почти что с наслаждением, и дергается, застигнутая врасплох странным его вопросом.

Он хочет, чтобы она осталась с ним после - после того, как сломает ему несколькими ударами кости. Соканон прищуривается, кажется, впервые смотря на Рихарда иначе, любопытно. Разве после оглушающей боли сможет успокоить ее колкое, холодное тело? Разве хватит у него сил после этого расплести здоровой единственной рукой плотное плетение кос? Она прикусывает тонкую водянистую линию на своих губах: запах перемороженной кожи и сырого мяса из ее рта не убаюкают его ко сну, острые локти и колени не смогут принести покой, но отчего-то, всматриваясь в него долго, заживо снимая грязную, липкую потную кожу с его лица одним неясным темным взглядом, Соканон кивает - если он того хочет.

Металл тяготит руки и обжигает голодом. Темноволосая ведьма в последний раз поднимает глаза на Рихарда, фиксируя каждый сустав, кость или движение внутри его тела, даже голосовые связки парализует - она оставляет ему только неглубокое порывистое дыхание. Уже знакомый ему нож мелькает в руках Соканон, когда она срезает лишнюю кожу и плоть, беззащитно обнажая кость (это напоминает ей анатомический театр в Оксфорде, непрошенное воспоминание едва не дергает руку в сторону - тварь беззубо довольно смеется внутри).

- Все еще хочешь - говорит она тихо и безжалостно, пока долото сбивает костную ткань со стыков; магия сдерживает от разрыва нервы лучше отцовских инструментов, но кровь пропитывает простыню и все ладони Соканон. Она освобождает коленную чашечку от лишнего, неправильного, оставляя ее чистой, поддерживая невидимыми жесткими штифтами, нашедшими место под сложенным обратно мясом. Она не использует больше для швов свои волосы, обходится заклинанием. Когда заканчивает, руки у нее болят изнутри и ноют - Соканон с наслаждением проводит по своему лицу, оставляя за пальцами длинные кроваво-красные свежие полосы, возвращает на себя узоры, хорошо знакомые сидящей внутри, стонущей от удовольствия и возбуждения твари. Она отпускает часть его тела, возвращает ему голос. Дыхание Соканон сбито, она облизывает голодно уголки своего рта, но голос все такой же спокойный, как бесконечный мертвенный снег вокруг, - меня? Даже сейчас?
[nick]Sokanon[/nick][status]a possessed spirit[/status][icon]http://funkyimg.com/i/2SafS.gif[/icon][sign]говори со мной на моем языке,
и я отвечу тебе на
твоем.
[/sign][lz]<b>Соканон</b>. "Время меня никогда не интересовало — ведь я обитатель вечности"[/lz]

+3

10

Она дышит глубоко и жадно, словно до этого они делили одно дыхание на двоих: пока металл стучал по кости, выбивая жгучие искры из глаз, пока неровный, но уверенный стук бродил по телу, кусая изнутри, как быстрая и злая змея, пока Рихард пытался закричать и только сдавленно мычал. Звуки, рвущиеся из пережатого горла, мало похожи на те, какие может издавать человек
особь человеческая, животное на двух ногах
убивающая, калечащая, насмехающаяся,
бьющая в гулкий бубен и призывающая таких же жестоких,
по образу и подобию своему, богов.

Он плюет на гордость, когда понимает, что все равно не может
сказать о том, что
он переоценил себя, что он больше не выдержит и готов слизывать отвар с пола, ловить распавшиеся на волокна грибы языком и губами, лишь бы все это закончилось, лишь бы Соканон остановилась и позволила ему сделать это.
Он думает, что закричит в тот же момент, когда к нему вернется голос – боли слишком много, она не затихает, давит изнутри, разрывая мышцы, от нее лопается кожа, обнажая кровоточащее мясо и бьет в солнечное сплетение раз за разом, до тонкого и протяжного писка в ушах, до белой пелены перед глазами.
Рихард думает, что, наверное, это и есть болевой шок
вдох-выдох
от которого мертвенно белеют ткани и останавливается сердце
вдох-выдох
последний шанс, которого нет.
Голос возвращается пустой, ненужной возможностью говорить и кричать. Все стоны и крики глушит, запирает под кадыком, растекающаяся под ребрами кипящая боль.

Она же видит, даже когда хищно склоняется над растерзанным коленом и из-под холодного металла летит прозрачный шлейф крови – она же видит, что убивает его, уведя за грань, за тот самый предел, дальше которого чех уже не выдерживает происходящего.
Глиняная кружка летит в пол.
Это не черепки, уродливые, как разбившаяся посуда, звенят по полу стальным звоном, это не окровавленная жрица раз за разом бьет в барабан, приветствуя своих богов, идущих по земле – это его колено разлетается под ударами, потому что Соканон сказала, что так должно быть.
Рихард почти не видит ее и не слышит. Перед глазами все плывет, его мутит от происходящего
и тогда он невольно сравнивает, кто был безжалостнее –
тот, кто ломал его тело или та, кто его чинила

но сознание остается с ним. И реально тоже рядом. В этой реальности Соканон запрокидывает голову, открывая тонкую беззащитную шею, ведет хищными пальцами по своему лицу. Её веки закрыты и кажется, что она выдрала себе глаза голыми руками и теперь багровые равнодушные слезы остаются рельефными, жирными и густыми полосами, на ее лбу, щеках, висках и подбородке.

Ее английский ужасен – а сейчас он и вовсе искажен до неузнаваемости. В нем слышен скрежет расходящихся земных недр, откуда дышит что-то черное и неизведанное, давит на виски, закладывает уши, словно чеха резко утягивает глубоко вниз. Под землю.
Это не любовь – любовь не бывает такой жестокой. Это не безумие – безумие не может быть настолько милосердным. Соканон неподвижна, только вздрагивают пальцы. Магу кажется, что сейчас она снова возьмется за свой кривой нож и вскроет ему живот, чтобы добраться до пищи победителей – печени, которую нужно сожрать, чтобы получить силу убитого врага.
- Нет. Я тебе не враг, - шепчет Рихард на немецком.
Его сознание держится на этих острых пальцах, как тонкая натянутая нить, готовая лопнуть.
В размазанной реальности преисполненное холодного превосходства, искаженное обжигающе-ледяной страстью лицо Соканон с вычерченными багряными бороздами раз за разом впечатывается в сетчатку под дрожащими веками.
Чех тихо, глухо воет.
Это не может быть она, слишком молодая для вечно-угрюмого выражения лица, с трогательными обкусанными губами, с небольшой, подростковой почти, грудью, смотрящая насуплено и безмолвно указывающая ему на второй этаж. В ней никогда не было этой страсти, затаенной в глубине темных глаз, в каждом движении – необъяснимой страсти, заставляющей мужчину желать женщину безотчетно и слепо. Ее лицо всегда бесстрастно, словно она похоронила свою жизнь в мерзлой земле, а этот дом стал надгробием для ее могилы.
всегда, но не сейчас
- Да, - отвечает Рихард на невысказанный вопрос. Он даже не уверен, что все еще в сознании, что Соканон не проявила неслыханное милосердие и не приложила к его губам новую кружку с едва теплым отваром и что сон снова не мешается с явью.
- Да, - громче доносится из глубины легких, когда его рывком выдергивает из темноты и где-то там же, из-под плотного костного сочленения ребер, разгорается дикая, несвойственная ему ярость, лихорадочно блестящая в широко распахнувшихся глазах с глубоким и резким вдохом. Жар полыхает на коже, жжет изнутри.
- Иди сюда, - не зовет, выталкивает из себя с хриплым рыком на родном. Он уверен, что Соканон поймет его – то, чем она стала сейчас, словно скинула треснувшую маску и обнажила себя
такой, какая она есть
без тусклого грубого рубища, которое не могло ее согреть, только прикрывало белую кожу, поднятую рельефом костей над плотью, казавшейся пустой внутри. Словно не было там ничего, под впалым животом и под ребрами, только пустота и голод, не было ранее – а теперь наливались кровью и соками ссохшиеся органы, разгонялась кровь по тонким, как нити, раскрывающимся под ее напором жилам, и неуклюжие глиняные маски, украшенные человеческими зубами и пучками выбеленных до седины волос скалились со стен, наблюдая за этой метаморфозой.
Её, такую, нельзя любить, только поклоняться, как божеству, поднявшемуся из глубин земли, снявшему с себя лишнюю глину и камень, выточившему хищными пальцами новое тело для себя.

Тело Соканон не может быть мягким и податливым, оно гибко противится прикосновениям, неуклюже деревенеет, застывая, колется острыми локтями и коленками, и не желает двигаться под древний ритм, разжигающий похоть и страсть.
Это не борьба – это поражение.
- Я не враг тебе.
Рихард тянется обнять ладонями обезображенное кровью лицо Соканон, снять застывающую алую корку, чтобы убедиться, что она не сняла с себя кожу, чтобы закрыть ею вспоротое колено и белеющие кости.
Как же…
застревает на рваном вдохе и тихо шелестит, вместо истошного крика
…больно.
За что так больно, Соканон?..

- Все еще… хочу, - шепчет чех и тянет к ней руки.

•  •  •

Он очнется позже, уже в Аркхеме, тяжело дыша, напряженно приподнимаясь на локтях и часто хватая ртом воздух, как бывает после кошмара. закурит сигарету, кашляя от ее сухости, и потянется проверить на телефоне смс и звонки, которых не было и не могло быть за то время, пока он спал. его испугает дата – куда делись несколько дней? – и он будет снова и снова, на растущей панике, щелкать пальцем по мертвенно-белому дисплею, не понимая,
куда
пропало
время
и где был он сам, пока мир продолжал свое движение – жить, дышать, существовать.

...может, именно это и есть тот дурной сон, из которого никак не выпутаться.
Из которого никак не проснуться.

Отредактировано Richard Bolem (23-03-2019 18:07:20)

0


Вы здесь » Arkham » Аркхемская история » bad rituals


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC