РЕСТАРТ"следуй за нами"

Arkham

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Аркхемская история » you have to tell me


you have to tell me

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

http://funkyimg.com/i/2RWjy.gif http://funkyimg.com/i/2RWjx.gif

Berthold Ackermann, Elias Moore
25.11.18, сумерки, новая квартира Бертольда


Свет истины раскроет их натуру.

Отредактировано Berthold Ackermann (02-03-2019 01:43:44)

+1

2

Дело было дрянь.
Бертольду стоило учесть, что ничто не сможет пройти гладко в случае с гулем, но он почему-то не стал. Бертольду стоило быть более осторожным, хотя черт с ним-  ему вообще не стоило лезть во все это, но как он мог?
Это было чем-то вроде негласного правила их недо-сообщества. Убивать своих. Тех, кто уже слишком не в себе, чтобы называться "собой". Тех, кто утратил и разум и последние крупицы человечности, и кто уже ничего, кроме разрушений и смерти принести не сможет.
Тех, в кого однажды им всем и предстоит обратиться. Тех, одним из которых однажды станет и Бертольд.
Он знал очень мало вендиго, так как в принципе мало с кем в городе общался, так что и сам не знал, на кого охотится. Это мог быть его давний знакомый или незнакомый ему вовсе, но эт было и неважно. Важно было лишь то, что он загрыз ребенка на той неделе, и теперь вполне вероятно пойдет ближе к городу. Бертольд не какой-нибудь там весь из себя герой конечно, но он привык действовать. В этом городе живут его дети, в этом городе живет самый дорогой для него человек - мысли о том, чтобы остаться в стороне у него. разумеется, даже не возникает.
И вот он и сам в лесу.
Убить гуля тяжело, но здорово помогает факт осмысленности - когда ты точно знаешь, что вот детский плач на самом деле никакой не плач, а вот та веточка за спиной хрустнула не просто так, все проходит гораздо проще. Гуль еще не слишком стар, и Бертольд быстро понимает, что, может, он и слабее его, но навыки, которые у него есть, вполне себе сравнивают их шансы.
Он спокоен. Он совершенно не переживает за свою жизнь, он уверен, что справится
А потом гуль замахивается, и грудь Бертольда пронзает острая боль. Смотреть ему некогда, но он и так понимает, что произошло.
Ему не страшно, это лишь придает ему дополнительный стимул сделать все побыстрее.
Когда дело сделано и останки начинают пылать, Бертольд, наконец осматривает себя.
Новой куртке пришел новый пиздец. Рубашке и футболке под ней - тоже. Груди Бертольда тоже не слишком хорошо, но за нее он как раз не переживает - заживет. Не так просто, как будь это например следы от медведя, но все же заживет. Завтра у него выходной и будет возможность просто отлежаться дома, а уже послезавтра он даже и не вспомнит об этом. полне вероятно, заживет все еще к ночи, но Аккерман в таких вещах предпочитает брать время с запасом.
Мотоцикл вести не слишком-то удобно - ему нужно наклоняться вперед, к рулю, а от этого кровь тоько сильнее сочится, да и оущещния не самые приятные. Кроме того, это мешает тканям срастаться, но не то чтобы у Бертольда был выбор.
Ег новая квартира стоит почти на окраине - он внезапно открыл для себя прелесть жизни не в центре. Он и раньше жил не в самом центре, но уж всяко ближе, чем сейчас. Конечно до работы надо было дольше добираться, да и внешне квартира была еще более непримечательная, чем предыдущая, зато здесь была ванная вместо душевой кабины, и в комплект к квартире досталась посуда от предыдущих владельцев. Местный диван тоже был куда удобнее предыдущего, а за углом дома было очень удобно парковать байк. Словом, Бертольд был весьма доволен, и только самую малость опасался спрашивать у Илая, нравится ли ему в его новом жилище. Ответ вряд ли бы был положительным, а значит Илай опять бы завел шарманку о том, что мог бы помочь поискать жилье получше, и Берт бы разозлился, и тогда бы они поругались. Так что Бертольд решил не спрашивать - просто скинул новый адрес сразу после того, как въехал.
Непорядка, чудом выжившего во всей той вакханалии, пришлось забрать с собой, так что теперь это официально был кот Бертольда, чему они оба не слишком-то были рады. Они оба привыкли существовать порознь и встречаться по утрам и вечерам на кормежке, а теперь были вынуждены делить территорию. Первую неделю Непорядок вообще очень активно включал альфа-самца и шипел каждый раз, когда Бертольд подходил слишком близко к облюбованному им креслу. Бертольд тихо охреневал и грозился кота выселить на улицу. Потом оба как-то попривыкли, стали спокойнее реагировать друг на друга. Непорядок даже начал позволять себя гладить, но делал это словно бы неохотно. Аккерман старался ему с этим не надоедать.
Непорядок встретил его встревоженным "мяу" и попытался броситься под ноги, за что тут же получил "пошел нахуй" и ретировался на кухню.
Бертольд нащупал в ванной полотенце, кинул его на диван и упал сверху, вырубившись практически мгновенно из-за жара.

Очухался он плохо понимая, что происходит. Непорядок неприятно тыкался мордой ему в переносицу, дверной звонок орал, телефон тоже орал. Бертольду потребовалось секунд пять на осознание, где он, кто он и как он, но, стоило осознать, как себя осознала и грудь, которая, судья по всему, только-только перестала кровоточить и теперь ныла, активно заживая.
Бертольд поднялся. Жара уже не было, но глова была тяжелая и будто бы не своя.
Бертольд вышел в коридор и посмотрел в дверной глазок.
Фак.
Хотя, собственно, кого еще стоило ждать?
Он открыл дверь. Собирался сначала что-то сказать, но быстро понял, что сказать ему нечего, да и вообще говорить сейчас не очень хочется, так что просто кивну и побрел обратно в комнату. Полотенце пропиталось кровью, но диван не запачкало. Он откинул его в сторону и улегся, отмахнувшись от Непорядка, который тут же оскорбленно махнул хвостом и выбежал в коридор.
Знает ведь, где любят больше.

+1

3

Первый раз он позвонил ему ещё рано утром, хотел сообщить, что вечером обязательно приедет. Бертольд не поднял трубку, а потому Илай решил, что тот ещё спит и решил пока его не будить. Во второй раз он позвонил ему перед обедом, звонок держал долго, нервно постукивая пальцами по деревянной столешнице и потихоньку начиная волноваться. Он ведь всегда быстро отвечал ему на звонки. А если пропускал их, то обязательно перезванивал. Подобной беспечности как сегодня Аккерман себе прежде никогда не позволял, что служило весомым поводом для того, чтобы начинать беспокоиться.
На самом деле, ещё во время обеда у Илая имелось стойкое желание бросить всё и поехать к нему прямо сейчас, благо адрес всегда под рукой, да и бывал он в этой его новой квартире уже несколько раз. Но обстоятельства, как, впрочем, и всегда, были сильнее его, а потому Мур был вынужден с ужасным нетерпением следить за стрелкой наручных часов, что никак не хотела прибавлять ходу. За этой истинно греческой скульптурой граф охотился довольно давно, а вся её уникальность состояла ещё и в том, что она была бронзовой. Да-да, именно греческой так ещё и бронзовой – небывалая ценность для любого коллекционера. Именно по этой причине Илай никак не мог отменить встречу с почти уже разорившимся продавцом – тому срочно нужны были деньги, иначе бы он никогда не согласился бы продать такое сокровище.
Сделка, на самом деле, проходила очень быстро, всего лишь одним днём. Просто Муру в очередной раз не повезло и именно сегодня он не мог собраться и поскорее закончить дело – все мысли его так или иначе вращались вокруг Бертольда. Он пытался улыбаться, несколько суетился, но старательно подавлял зарождающуюся панику. Илай вообще был очень склонен к нервозности, а вновь сойдясь с Аккерманом, так вообще стал походить на настоящего невротика.
Подписав последний документ и с должной улыбкой пожав вспотевшую руку продавца, граф пулей выскочил из офисного здания и кинулся к машине. Во время пути он ещё несколько раз попытался до него дозвониться, но все его попытки так и остались безуспешны.
Он звонит в эту дверь уже, наверное, минут пять, не снимая палец с кнопки, поочерёдно сбрасывая звонок и заново набирая номер. Когда дверь наконец открывается, Илай очень тяжело выдыхает и касается рукой собственного лба.
- Я уже было подумал, что ты умер.
Бертольд скрывается в квартире прежде, чем Мур успевает его разглядеть, лишь только кивнув в знак приветствия. Маг входит внутрь и запирает за собой дверь, разувается и вешает на крючок пальто.
- Здравствуй, приятель.
Непорядок радует его своим приветствием куда более активно, нежели хозяин квартиры. Вообще, Илай был искренне рад тому, что кот всё-таки нашёлся и даже переехал с Аккерманом в новую квартиру. К рыжему негодяю Мур успел как следует привязаться, да и кот вроде бы отвечал ему взаимность – в его руках он урчал гораздо чаще, чем когда находился подле Бертольда. Всякий раз возвращаясь в эту квартиру, Илай приносил с собой что-нибудь вкусное для своего пушистого друга, ну вот за исключением сегодня. Сегодня ему было совсем не до того, а основной целью являлось как можно скорее добраться до этой квартиры.
Он садится на корточки и недолго чешет кота по голове, после чего проходит в единственную комнату.
Вообще, его несколько смутил тот факт, как сухо с ним поздоровался Бертольд. Обычно их приветствие очень быстро перерастало в совместное времяпровождение на диване, чему инициатором чаще всего и выступал Аккерман. И всё же Илай списывает подобную холодность на усталость после работы, всё ещё удерживает эту мысль в голове, когда видит Берта лежащим на диване, но очень быстро с ней расстаётся, когда всё-таки замечает окровавленное полотенце.
- Твою мать… - голос его из теле слышного в мгновение ока почти переходит на крик. – Что произошло?
Подскакивает к дивану, и только теперь способен разглядеть огромную рану на груди Бертольда – в сумерках подобные вещи увидеть не так-то просто.
Окровавленная футболка, в хлам разодранная футболка демонстрирует миру множество слишком глубоких и широких царапин, что уже перестали кровоточить, но также очень далеки от заживления.
Без задней мысли, Илай засучивает рукава, дорывает лохмотья, открывая себе пространство для излечения, и касается руками страшных ран. Помочь, исцелить, немедленно.
- Чёрт возьми, Бертольд, откуда это? Кто?

0

4

Бертольд искренне ненавидит врать. Всю свою жизнь это дело ненавидел и неважно, как он относился к тому, кому надо было соврать. Хотя разумеется врать Илаю было особенно тяжело, ведь, еси так подумать, у них никогда не было секретов друг о друга хотя бы по той причине, что общались они с тех пор, когда у людей в принципе секретов не водится, а потому логичнее было как-то ppfdjlbnm общие секреты, чем что-то скрывать друг от друга. Бертольд даже в чувствах к нем признался очень быстро, буду не в состоянии понять, как вести себя в случае, если он решился их скрывать.
Первым большим секретом был его побег из дома Муров - его он хранил целую неделю. Да, побег был не самым спонтанным решением в его жизни, но еси раньше Бертольд не знал, как что-то скрыть от Илая, то в тот раз он не знал, как можно о таком сказать.
Собственно, сейчас у него была та же дилемма - он не знал, как сказать Илаю о проклятии, а потому все это время молчал.
И вот сейчас он не знает, что лучше ответить. Ликий зверь напал? Глупости, это отмазки работают только в случае с местно человеческой газетой, любой маг легко поймет, что это был вовсе не зверь. Может, дерево неудачно упало? Мог же он пораниться я в лесу, пока спасал там кого-нибудь? Тоже какая-то ерунда.
Он неприятно морщится от криков и даже вяло пытается отодвинуться. когда Илай тянется к его руди - но это уже на уровне инстинктов. он подсознательно хочет защитить больное место. Оно дело дать полечить порезанный палец, и совсем другое - разорванную грудину.
-Не кричи только, ладно? - хрипло просит он, стараясь звучать не слишком агрессивно - голова болит как с бодуна, только жар спал, -он и не пытается следить за действиями Илая, ему элементарно неохота поднимать голову от подушки, потому что та сейчас кажется просто чугунной и способной переломить шею при необходимости - просто так получилось. Бывает.
Он не знает, что еще сказать и как еще объяснить. Он мог быть все повесить на поножовщину или еще на что-то подобное, но Илай из ведьминского рода, который врачует уже поколений сто, он бы и сам понял, если бы раны хоть немного были похожи на раны от ножа. А что еще остается в качестве вариантов? Оборотень? Вот уж да, это конечно намного лучше, чем вендиго. Или гуль.
Черт, может, просто пора сказать правду? Что, если само ранение - это знак свыше, что пора? Бертольд ведь всегда знал, что этот момент настанет, он всегда знал и понимал, что все тайное рано или поздно становится явным. Так может, это "рано или поздно" наступило? Может, пора уже этому последнему секрету, что остался между ними исчезнуть? И будь что будет.
Однако эту правду ему, к собственному стыду, так просто не озвучить. Слова просто не лезут, даже мысль не формируется так. чтобы ее озвучить. Как вообще о таком можно сказать хоть сколько-нибудь...приемлемо? Так, чтобы Илай не распсиховался и не начал задавать еще больше вопросов? Да никак.
Скажешь ему, что это был гуль - и он начнет переживать, что Бертольд теперь проклят. И что потом - врать, что пронесло? Ну это уже совсем глупо, он не хочет делать из Илая такого глупца. И из себя тоже не хочет.
Поэтому он просто надеется, что такой ответ Илая устроит. Что он просто не станет докапываться, чо поймет, что Аккерману не слишком-то хочется об этом говорить.
Разумеется, он понимает, что вряд ли все будет так.
Но надеяться же ему никто не мешает, да?
Непорядок мяукает, и в глосе его Бертольду слышится "а я говорил".

+1

5

Руки трясутся, дрожат над потихоньку затягивающейся раной. А ведь он чувствовал, чувствовал, что что-то произошло. Что всё это не просто так, что он не берёт трубку по какой-то очень страшной причине и в кои-то веки оказался прав. А если бы знал наперёд, что всё окажется именно так, непременно бросил бы любые дела и приехал. Хоть сюда, хоть куда угодно – он бы нашёл, выследил его каким-нибудь магическим образом и непременно бы уберёг от случившегося. От всего бы, чтобы с ним не произошло.
- Не кричи, - огрызается он, но голос всё-таки понижает. Доставлять ещё больший дискомфорт Бертольду – это меньшее, что ему сейчас хочется. – Почему ты всегда во что-нибудь вляпываешься, вот объясни мне.
И даже не во что-то абстрактное, а совершенно конкретное и определённо нехорошее. Раны на его груди говорят сами за себя и от этого понимания Илаю становится ещё хуже. Страх потихонечку разливается по его телу, готовый вот-вот схватить своей безобразной рукой его трепещущее сердце.
Это ведь не от ножа, верно? От него ранения другие, ровны, узкие. Эти же больше походят на рваный след какого-то огромного страшного, а может и даже Жеводанского зверя, что скорее слопает тебя живым и не подавится, чем отпустит тебя живым и относительно здоровым.
Но Бертольд же здесь, совсем рядом, лежит смирно, хоть и жалуется на больную голову. Значит, самое страшное уже позади – он вырвался из лап нападавшего и смог в более-менее целости добраться до дома. Но почему тогда не позвонил? Неужели всё дело в этой дурацкой, всякий раз не вовремя напоминающей о себе гордости? Как долго он вообще здесь уже лежит и ждёт непонятно чего, в то время как Илай непременно вылечил был его всего за несколько минут? К чему вообще все эти жертвы и страдания?
Мур злиться за ту халатность, с которой Бертольд относится к собственному телу. Злится тихо, в себя, потому что этого у него никак не отнять, этого никак не исправить. Раз за разом он подставляет жизни вторую щёку, но сегодня, кажется, перещеголял сам себя. В таком состоянии Илай его прежде никогда не видывал.
- Сейчас должно стать легче.
Уже совсем негромко, успокаивающе. Его бы кто-нибудь самого сейчас успокоил. Тревога уходить никуда не собирается, даже когда последняя рана затягивается и совсем исчезает с глаз. Он проводит рукой по вновь ставшей цельной груди и несколько ослабев садится на край кровати – столь обычная для него магия почему-то выкачивает слишком много сил, что хорошим знаком тоже никак не является.
Ему нужно что-нибудь выпить, дабы банально успокоиться, но в доме у Бертольда никогда не имеется алкоголя, что несколько странно, учитывая, какую тягу к спиртным напиткам имел юный Аккерман. Но к данному обстоятельству Илай, кажется, уже настолько привык что и вовсе его не замечает. Он не замечает слишком многое, потому что в целом-то и не хочет этого видеть. Сам того не осознавая, раз за разом придумывает всё новым странностям новые оправдания и не видит в этом ничего подозрительного.
Но сейчас он просто не может у него не спросить. Беспокойство пульсирует в висках, и справится с ним у него не имеется никакой возможности.
- Расскажи мне, что с тобой произошло. Кто на тебя напал? Я же всё вижу, Берт, я же не слепец.
Слепец и ещё какой. И сейчас согласен вновь им сделаться, если Аккерман придумает достаточное, хотя бы относительное оправдание для произошедшего.
Пожалуйста, придумай какую-нибудь сказку, я поверю в ней без лишних вопросов, честно. Просто скажи, что с тобой всё будет хорошо и этого будет более чем достаточно. Ну пожалуйста. Соври мне ещё разок, ну что тебе стоит.

+1

6

Раны чуть пощипывает, но Бертольду это ощущение хорошо знакомо - благо, с Муровской целебной магией он на ты уже не первый десяток лет, и, несмотря на внушительный перерыв, забыть ее так и не смог. Сейчас, правда, все ощущается как-то болезненнее чем обычно, но Бертольд все списывает на природу ранения. Его первый раз лечат после ранения гуля. откуда ему вообще знать, что он при этом должен чувствовать - знает только, что заживает все как-то хреново, не как обычно.
-Некоторые говорят, что я герой, - усмехается Бертольд через силу. Герой, да. Есть у людей такая черта: звать героями тех, кто сражается за них и монстрами тех, кто бьет им морды. Поэтому Бертольд в оба этих слова и вкладывал того же смысла, что и все вокруг - уж он-то знал, как легко ему собственные кулаки обратить против тех, кого только что защищал, если конечно он не успел выпустить пар. Сейчас, конечно, все было сосем иначе: его поступок и в самом деле был хорошим, нет - нужным, он был нужным. Он просто сделал то, что должен был сделать, и никто бы не сказал ему, что он не прав.
Илай нервничает. Бертольд знает, что напугал его и знает, что он ничем не заслужил такого отношения к себе, но что Аккерман может? Обещать, что не станет ни во что ввязываться? Что завяжет с драками, что перестанет злиться? Нет, это все ерунда, Илай и сам в такое никогда не поверит, не говоря уже о том, что Бертольд ни за что не сможет сдержать обещания. Да и что потом- бросить работу? Там ведь тоже опасно, там Бертольд тоже постоянно ранится. Вспомнить хотя бы о той рыжей девушке, из-за котором он целых сорок минут мучился от жуткой боли в колее и не мог работать. Да, зажило в итоге, хотя Бертольд так и не смог понять что именно тогда с коленом произошло, но Илаю решил не рассказывать - тот еще бы начал что-нибудь ему выговаривать, а у Аккермана всегда находилось, как бы поинтереснее занять его рот.
Он бы и сейчас занял, только вот сил совсем нет даже смотреть на него. Да, раны больше нет, но и сил у него тоже нет совершенно - организму нужно время, чтобы понять, что режим выживания пора переключить на обычный.
И разумеется Илай не отстает, но голос его звучит так жалостливо, что Бертольду не кажется, что он правда хочет знать правду. Хотел бы - давно бы уже понял, все признаки ведь на лицо. Как бы Бертольд не скрывал проклятье - они вместе полтора чертовых года.Всречаются хотя бы раз в неделю, а иногда и намного чаще. Если бы Илай правда хотел видеть изменения в нем - но бы давно их заметил.
И Бертольд может понять это подсознательное нежелание - если бы он мог, он бы тоже обо всем этом не думал, игнорировал бы свою природу и горя не знал, только вот тогда проблем было бы еще больше, чем есть сейчас.
И что ему теперь делать?
Он роняет руку на глаза, не в силах даже посмотреть на Илая.
Не слепец, как же. Самый настоящий.
А к черту.
-Это был гуль, ясно? - сухо роняет он - самый обычный гуль. Чуть-чуть проворнее чем я, наверно, бывший оборотень. Не переживай, его больше нет.
Конечно Илай не стал бы переживать из-за какого-то чертова гуля, но Бертольд вдруг начинает испытывать раздражение.
Расскажи мне, Бертольд, расскажи. Да нужна тебе разве та правда?
Тебе я нужен, я такой, каким ты меня помнишь. Не такой я, который есть сейчас. Смотри, у меня даже язык не повернулся сказать, что я ео убил - лишь "его больше нет", потому что я ни черта не знаю, как ты отреагируешь на новость, что я теперь еще и убивать могу, а не только калечить. Я и тогда мог, только тебе не говорил.
И как ты отреагируешь, если я продолжу и скажу, что я людей еще и ем?
Что ты станешь делать тогда со всеми своими прекрасными иллюзиями, Илай?

+1

7

В одно мгновение внутри всё холодеет.
- В каком смысле гуль?
Нет-нет, да ну, что за глупости. Разве гули вообще здесь водятся. Разве они вообще существуют, а не являются персонажами какой-нибудь не слишком радужного фольклора? Илай знает, что да и это первое знание в его жизни, что не заполняет его жадную до знаний голову, а делает её до обидного пустой.
Он верно шутит, да? Бертольд же такой шутник, нет-нет, да и расскажет какую-нибудь презабавную историю или дурацкий анекдот. Даже в эту правду ему верится куда легче, чем в только что услышанные слова. Да что вообще за глупости, разве может это быть правдой? Нет-нет и ни в коем случае.
Илаю кажется, что он падает. Вниз и глубоко-глубоко, в бесконечную пропасть, из которой никто и никогда не выбирается, из которой нет спасения, и только смерть станет тебе единственной спасительницей. Мысли затуманиваются, ноги будто бы перестают двигаться, ему хочется завалиться рядом с Бертольдом на подушку и забыться, забыться беспечным сном.
Так и сидит в пол оборота, онемевший от ужаса, что произрастает откуда-то изнутри и словно плющ окручивает его своими опасными стеблями, лишая даже возможности пошевелиться. Наверное, ему никогда не было так страшно, как сейчас, и вряд ли когда-нибудь будет. Когда сердце так отчаянно пытается схватиться на любую доступную ложь, но голова решительно лишает её любой подобной возможности.
Он сказал, что его больше нет. Он убил его, это и младенцу понятно. Ясно как белый день, которого для Илая, кажется, уже не существует. И вовсе не факт убийства бросает его в это отчаяние, а страшные последствия столь опрометчивого поступка, что известны каждому уважающему себя сверхъестественному существу, а особенно магу, выросшего на всевозможных книжках и учебниках.
На спине выступают капельки пота, а Илай всё никак не может заставить себя вымолвить хотя бы слово.
Разве он не знал? Разве вообще мог о таком не знать? Зачем вообще во всё это ввязался, неужто не было никакой возможности избежать всё-таки случившегося? Как он мог так поступить? Поступить с собой, с ним, с ними обоими, чёрт возьми. Кто дал ему право принимать такое решение? Делать что-то такое, что отразиться на них обоих, что станется отправной точкой для неминуемого отсчёта времени в обратную сторону. Каким нужно было быть идиотом, чтобы одним только поступком оборвать всё то, что они с таким трудом выстраивали все эти полтора года?
- Ты ведь знаешь, что теперь с тобой будет, верно, - не вопрос, а самое настоящее утверждение. Обвинение, если будет угодно.
Он закрывает лицо руками, и чувствует себя совершенно слабым, даже бесполезным. Он всё-таки не смог его спасти, уберечь. Всё-таки приехал слишком поздно, не помог вовремя и теперь хорошенько так это поплатиться.
Уж лучше бы ему пришлось вступить в противостояние с ужасным монстром, что когда-то тоже было живым, наверняка любящим человеком. Себя не жалко, с собой и попрощаться будет не так уж и сложно. Себя после пули в лоб он даже и не вспомнит. Но Бертольд решил поступить иначе. Не оставил никакого выбора.
- Зачем, скажи мне, зачем тебе это было нужно?
Очевидного всё ещё не замечает. Разум заполняет совсем другая боль, не время складывать столь приметные факты.

+1

8

У Бертольда начинает звенеть в ушах от напряжения, а щеки краснеют. Все лицо горит, он чувствует себя провинившимся мальчишкой.
А какой вообще реакции он вообще ожидал, если не этого отчитывающего тона,так похожего на любимый тон его отца? Было бы лучше, если бы прямо сейчас разрыдался? Или, быть может если бы он вообще встал и ушел, поняв, что все это не для него?
Конечно бы не было. Это не могло быть легко, это таковым и не было. Но и пути обратно уже нет.
Как и ожидал Бертольд, вопросы Илая на этом не заканчиваются, и теперь нет совершенно никакой возможности просто замять этот разговор. Илай уже не отступится, Илай теперь в любом случае знает, что произошло...Не знает лишь когда, и в этм сейчас главная проблема.
Бертольд тяжело вздыхает, пытаясь привести в порядок беспорядочные, часто злые мысли.
Вот зачем он сегодня вообще приехал? Приедь он завтра, пуская даже с утра, ничего бы этого не было. Рана бы затянулась, полотенце бы отстиралось, и только Непорядок был бы молчаливым свидетелем произошедшего, но Непорядку Бертольд в этом плане доверял. Так нет же, ему надо было признать именно сегодня, и теперь Бертольд вынужден думать, как сообщить бы ему все помягче, чтобы Илай не лишился чувств.
Чтобы не бросил его спустя мгновение и не исчез в неизвестном направлении.
Но думать слишком больно, да и вообще ясно ведь уже, что мягко это не сообщить. Как вообще можно ненавязчиво сообщить, что встречаешься с самым настоящим. очень даже не метафоричным монстром, и что теперь ваша жизнь в месте не будет так долга и так прекрасна, как ты е себе все это время представлял? Никак.
-Ничего не будет, Илай, - отвечает он и выжидает мгновение, набираясь смелости для следующей фразы - все что могло произойти, произошло. И уже очень давно.
Он заставляет себя сесть - такие разговоры лежа не ведутся, но на Илая смотреть не может.
-Так принято, - он ведет плечом - мы сами разбираемся со своими, когда приходит время.
Это первый раз, когда Бертольд ставит себя в один ряд с другими проклятыми, но сейчас ему кажется, что так будет лучше: так Илай точно поймет, что он имеет в виду. Может, это и не поможет его принятию этого факта, но он хотя бы поймет, о чем вообще идет речь.
-Иначе маги бы занялись истреблением вендиго. Или не маги. Никто ведь не любит вендиго, а если мы станем проблемой, то нам недолго останется. Поэтому мы не создаем проблем. Чаще всего, - продолжает он свою мысль. Если рассказывать, то уж все и до конца, да? Так почему у него чувство, словно он вбивает гвозди в невидимый гроб их с Илаем отношений?
А потому что это вполне может оказаться правдой - заранее ведь не угадаешь, как Илай отреагирует. Бертольд все поймет, Бертольд все примет. Что бы он не реши теперь - он будет иметь на это полное право, и у Бертольда не будет никаких оснований для того, что не принять его реакцию.
-Я должен был сразу сказать, - все-таки произносит он, потянувшись к заднему карману в поисках смятой пачки. Курить, конечно, хочется, но сейчас ему больше надо занять чем-то руки. Где его зажигалка он понятия не имеет. Скорее всего, осталась в лесу вместе с прахом гуля, будь он не ладен - прости меня.
Вряд ли его извинения сейчас как-то помогу, но ему и правда жаль. Он знал, что следует сказать. Знал с самого начала, как знал и то, что поступает мерзко, утаивая эту информацию. О таком надо сообщать, потому илай не обязан быть с ним эти несчастные лет пятнадцать, в течение которых лучше ничего становиться не будет. Илай не обязан смотреть, как он медленно сходит с ума и не обязан быть рядом, когда кто-нибудь придет и по его душу, если конечно он не решит свою проблему сам и раньше.
Он все это знал, но просто не мог. А теперь может лишь рассчитывать на то, что Илай помет хотя бы это.

+1

9

Хочется заткнуть себе уши, чтобы не видеть, не слышать, не чувствовать его больше никогда, никогда, никогда. Чтобы расколотиться на тысячи кусочков, рассыпаться мелкими осколками по всей земле, без возможности когда-нибудь склеиться обратно. Чтобы не знать его и никогда с ним не видеться, чтобы прожить пустую и лишённую какого-либо смысла жизнь, как по кальке переведённую с какого-нибудь глупого Домостроя.
Но слова его слышны отчётливо, каждым своим звуком обжигают не хуже раскалённой добела стали, под такое даже кожу истратить не жалко. Он его слышит, но не слушает, потому что это совершенно бесполезно, потому что это всё равно ничего не изменит.
Сладкая ложь всё-таки гораздо лучше, кто бы что ни пытался доказать. С ней можно жить и даже вполне счастливо, строить далеко идущие планы, пусть даже не особенно и задумываясь о завтрашнем дне – мечтать исключительно десятилетиями, чтобы не меньше. Правда? А кому она, собственно, вообще нужна? Тому, кто просит прощения за то, что не может пообещать, что будет долго и счастливо? Или тому, кто и без громких обещаний уже успел поверить в это всем сердцем и даже чуточку больше? Правда – дешёвая шлюха, что замылила глаза даже старому пьянчуге, но всё ходит и ходит вокруг дома, звонит в дверь только в самый неподходящий момент.
У него попросту нет сил на то, чтобы снова удивляться. Так значит, это уже случилось и давно, да? Значит, всё это время, ты знал, что приговор твой уже подписан и примерно представлял сроки, когда он будет приведён в действие? Всё это время ты молчал, выслушивал мои глупые мечты, улыбался так честно и трепетно, храня за душой эту странную тайну, верно?
Ему даже не хочется на него злиться. Не сказал раньше, сказал сейчас – разве от этого что-то измениться? Разве пока он не произнёс этого вслух, его часы стояли на месте, дожидаясь контрольного выстрела? Вовсе нет. Они тикали также холодно и равнодушно, будто замеряют время на бессмысленных соревнованиях, а вовсе не сокращают чью-то и без того укороченную жизнь.
Он пытается сдержаться, сглатывает слюну, возводит глаза к потолку и несколько раз моргает, убирая руки от лица. Поднимается с дивана – стоять на ногах действительно сложно, те так и норовят подкоситься.
А ведь он и так всё знал. Видел же, но старательно пытался оставаться в неведении. Понимал, что что-то изменилось, давил в себе любые отгадки, душил их в зародыше, не позволяя разродиться во вполне себе громкую и такую очевидную мысль. Ему было проще выглядеть полным идиотом, нежели чувствовать своё никому не нужное бессилие.
Лучше бы, он ни о чём у него не спрашивал. Лучше бы, он ничего ему не отвечал. Лучше бы, он придушил его подушкой, когда пришло бы его собственное время, так и оставив в приторном неведении.
Если действительно любит. Порой лучше предложить довольствоваться слабой иллюзией.
Практически не видя ничего перед собой, он делает один шаг. Смотреть ему попросту некуда, весь мир в миг потерял любые краски, превратившись в старый чёрно-белый фильм про двух обречённых, что так мечтают попасть на поезд и уехать к лучшей жизни. Правда у тех в конце это всё-таки получается, у этих же такого шанса больше не будет.
Почти на ощупь пробирается к окну, становится на против и выжидающе пытается смотреть на дом напротив, где непременно живёт хотя бы одна парочка людей, у которых всё хорошо и нет никаких поводов для горести.
Чувствует ли он страх перед ним? Может быть ужас, что испытывает человек при встрече с самым опасным монстром? Навряд ли. Ему вообще начинает казаться, что он больше ничего и не чувствует. Боль выжигает всё, она выжигает его изнутри и ей невозможно противиться. Разве чудовище способно так нежно прижимать к себе по ночам? Чудовище может давиться бесполезной для него едой, лишь бы не дать ему повода в себе усомниться? Чудовище вообще умеет просить прощение?
Он упирается одной рукой о стекло, в страхе, что ноги всё-таки его подведут. Второй прикрывает глаза и ладонь его тут же становится мокрой. Дёргает плечами, задыхаясь, давя в себе потребность взреветь как раненое животное, что вот-вот встретиться с обрёкшим её на погибель безжалостным охотником.
Не считая самого далёкого детства, он плакал в своей жизни всего три раза и все три из них были так или иначе связаны с Бертольдом.
Потому что весь мир его крутится вокруг Бертольда.
И сейчас из его огромного мира исчезло единственное солнце.

+1

10

Илай молчит, и Берт знает, что это плохой знак.
У Илая всегда все чувства нараспашку, особенно когда речь заходит об общении с Бертольдом - от него он вообще редко что-то скрывал, всегда все сразу выкладывал. Так было с самого детства и по сей день, только если Илай вдруг не решал закрыться от него. Прямо как сейчас.
Бертольд его понять может, но совсем не хочет. Ему было бы легче, если бы сейчас Илай орал, стенал, махал кулаками - делал, черт возьми, все что угодно, но не молчал.
О чем он думает сейчас? Как понять. когда он молчит? Чего Бертольду теперь вообще ждать?
Бертольд поднимается на ноги. Сидеть ему невыносимо, но и мельтешить не хочется, поэтому он идет на кухню и досыпает Непорядку корма в кормушку. Сначала вместо нее было блюдце, но когда стало понятно, что кот никуда не денется, Бертольд купил ему нормальную двойную кормушку. Илая это почему-то очень тронуло. Это было еще совсем недавно. На той неделе, кажется.
Он зажигает плиту и наклоняется над конфоркой, что прикурить.
Он не знает, что можно сказать еще. Он не знает, что спросить. Не знает, как разговорить. Все, что он сейчас может - топтаться на кухне, давая Илаю хотя бы пару минут на осознание, потому что он не выглядел так, словно бы сейчас нуждался в компании Аккермана.
Но оставлять его одного надолго тоже не хочется, поэтому он возвращается. Останавливается в проеме, подносит сигарету у губам. Выдыхает дым куда-то в коридор. Он редко курил в комнате - обостренное обоняние и так было не слишком довольно тем, как упорно Бертольд продолжал курить, а уж когда на спальном месте еще и воняло табаком уснуть было практически нереально. Но сейчас на все это ему как-то плевать.
-Я не хочу, чтобы это было концом, - наконец произносит он сипло и откашливается, словно дело и правда в какой-то внезапной простуде - но пойму, если это им станет.
А и правда - зачем Илаю теперь с ним оставаться? Провести вместе каких-нибудь пятнадцать лет, каждый день отсчитывая, сколько там осталось до конца? Волноваться. переживать, что под конец срока что-нибудь пойдет не так и Бертольд съедет с катушек прямо в их общей постели? Навредит. может, не Илаю, но кому-нибудь из его близких? Сомнительное удовольствие.
Да и вообще - он же ему врал. Полтора чертовых года врал, даже не просто не говорил - именно врал. Иногда даже изображал, что ест или пьет, только ради того, чтобы Илай не нервничал и верил, что все в порядке. Простил бы сам Бертольд его? Очень вряд ли. Бертольд вообще не из тех, кто легко прощает. Себя вот он за это вранье вряд ли когда-нибудь простит.
Непорядок решает покинуть комнату, и Бертольд делает шаг вперед, выпуская чертового кота. Вот уж у кого совершенно никаких проблем и кто принимает Бертольда целиком и полностью. Ну или просто пользуется. Бертольд был склонен полагать, чо второе.
Он подходит к Илаю со спины и обнимает, хоть и не уверен, что стоит это делать сейчас.
-Я знаю, - говорит он - я понимаю. Но не будет лучше от того, что ты просто молчишь, понимаешь? Ударь меня, если хочешь.
А что еще он может? Встать перед ним на колени, слезно вымаливать прощение? А какой в этом толк, разве сможет это хоть что-то изменить? Если Илай скажет - он встанет. Ели Илай велит - попросит. Только вот Берт сомневается, что что-то из этого произойдет. Он не знает, что именно произойдет, но точно не это.
-Ну, хочешь? Я пойму, если да, я заслужил.
Это ему скорее хочется, чтобы Илай его ударил - так та боль, что он сейчас ему причинил хотя бы станет измеримой. Так он хотя бы и сам сможет почувствовать, что с ним сделал.

+1

11

Он даже не замечает, что Бертольд выходит из комнаты. Слёзы застилают взгляд, уши будто бы забиты вытой, а мысли пчелиным роем носятся в голове.
Хлёстко бьёт себя ладонью по щеке – нельзя, не время, у них вообще больше нет времени на такие глупости. Времени больше нет, но для Илая оно вроде как остановилось. Застопорилось непослушным конём и никак не хочет двигаться с места. После любого удара всегда имеется тот самый момент невыносимой боли, что проходит также стремительно, как и появился, но является той самой точкой, которую боишься больше всего. В этом-то самом моменте он и застрял, без возможности освободиться.
Нужно успокоиться. Жизненно необходимо сейчас взять себя в руки. Бертольд не должен видеть его в таком состоянии, начнёт ещё винить себя, опять отрубит себе что-нибудь… Подождите, а почему это он не должен себя винить? Разве не он стал виновником их общего горя, что в одночасье поломало всё то, что у них было или могло было быть? Это Бертольд позволил этому случится. Быть может, не сбеги он тогда, не пришлось бы теперь Илаю давиться горькими слезами и заранее хоронить своё право на счастливое будущее. Бертольд и только Бертольд может быть повинен в том, кем является сейчас.
Но винить его у Илая никак не получается.
Слова Аккермана кажутся ему совершенно несправедливыми, гнусными и нечестными. Неужто он действительно может себе позволить считать, что Мур вообще способен его оставить? Сделает это в страхе перед смертельно больным чудовищем, убежит, поджав хвост, такого Бертольд о нём мнения? Даже слышать об этом предположении Илаю невыносимо мерзко. Только за одно такое предложение он уже имеет право уйти и хлопнуть дверью, правда сделать этого не сможет всё по той же очевидной причине.
Разве возможно вообще жить без этих трепетных объятий? Даже сейчас, вздрагивая от этого прикосновения, Мур чувствует сильнейшую потребность и дальше находится максимально рядом. Просто, чтобы больше не упустить. Даже, если самое худшее уже произошло.
Ударить? А какой в этом смысл? Если бы избиение сделало его снова человеком, Илай тут же бросился на него с кулаками. Бил бы до потери сознания, а потом сидел бы и вылечивал только что им же оставленные побои, до самой утраты сил. Нет, ударить и без того обречённого – это последнее, чему сейчас хочется. Он вообще не уверен, что ему что-то хочется. Звенящая пустота внутри, как от на живую выдранного жизненно важного органа, не позволяет ему больше чего-то хотеть или на что-то надеяться. Слишком много он позволял себе того, что хочется, разрешал проживать выдуманные моменты в голове, а теперь вынужден мириться с их сокрушительной невозможностью стать явью.
Он неуверенно поворачивается к нему лицом, на котором даже в полумраке виднеются красные распухшие глаза. Поворачивается осторожно, чтобы не высвободиться из его рук, чтобы не побудить его отступить. Илай поднимает взгляд, смотрит ему в глаза и делает очень большой, но столь необходимый сейчас вдох.
- Ты никогда больше не подвергнешь свою жизнь опасности. Не поднимешь на себя руку, не позволишь и не станешь вынуждать сделать это кого-то ещё. И никогда, слышишь, никогда больше не предложишь это сделать мне.

Его жизнь сейчас ценнее самого великого артефакта, потому что старая заколка не испортится через множество веков, а срок Бертольда исчисляется в лучшем случае парой десятилетий. Кажется, именно в это самое мгновение все приоритеты Илая смещаются в совершенно противоположную сторону, а стрелка его истинного севера меняет своё направление.
- Дурак.
Кладёт голову ему на плечо и чувствует, что слёзы вновь вырываются наружу. Надолго сдержать себя не удаётся. Ему кажется, что в этом жизни ему вообще ничего толком не удалось.

+1

12

Бертольд не знал, какая реакция Мура его устроит.
Даже зная, что этот разговор рано или поздно состоится, он никогда не мог себе представить, как он вообще может отреагировать, а уж фантазии для того, чтобы решить, как бы ему хотелось, чтобы он отреагировал, Бертольду уж точно бы не хватило, так что он и не пытался.
Разумеется Илай не мог обрадоваться. Кто вообще такому обрадуется? Опуская интимные подробности о специфическом питании, Бертольду долгих лет жизни уже не видать. Пока он был один его это не очень-то волновало, он, в конце концов, вообще умереть собирался вплоть до того момента, как Илай не сообщил, что он в Америке. Теперь конечно его желания поменялись, а толку-то? Они не поседеют вместе, не узнают, кто первым начнет лысеть. Бертольд не будет помогать ему бриться, потому чо у Мура слишком трясутся руки,  Илай не будет искать его очки. За пятнадцать лет, что им отведены в лучшем случае, они вообще не сильно-то и поменяются. Илай навсегда запомнит его таким - взрослым и побитым жизнью. Может, это тоже не худший вариант.
Ему бы стоило разозлиться, но то, что видел сейчас Бертольд походило скорее на беспомощную злость. Тупую сквозную боль, от которой он сам не знал, куда деться. Бертольду хорошо было знакомо это ощущение, он прожил с таким целых восемьдесят лет. Бертольд мог лишь надеяться, что злится Илай все же не на него, хотя, с другой стороны,на кого еще ему злиться? Это ведь Берт себя не уберег. Берт позволит этому случиться. Хорошо хоть Илай не стал докапываться, как вообще так получилось - Аккерман не уверен, что смог бы сказать ему, что убил человека, которого даже не помнит. Убийство кажется ему вообще каким-то...последним рубежом. Илай знает, на что он способен, но кажется искренне верит, что он все же не так плох, но стоит ему только узнать и тот уас во взгляде, что часто виделся Бертольду в кошмарах, станет реальностью. Поэтому Бертольд просто надеется, что эта тема не всплывет никогда, что Илаю хватит благоразумия не спрашивать его об этом.
-Я никогда этого и  не делал, ты же знаешь, - мягко говорит он, впрочем, понимая, что Илай имеет в виду. Только вот драка с уем-  не смертельная опасность, когда знаешь, что победишь. Драка со всеми остальными и вовсе плевое дело, сейчас Бертольд уже так и не развлекался почти. Не просить Илая его ударить - без проблем. А что вообще за поднять руку на себя? Неужели за столько лет Илай так и не понял, что именно он делает и почему? Так и не смог разглядеть огонь, что разъедает Бертольда изнутри каждый раз, когда он видит, что Илаю больно? Его Илаю больно, а ему нет.
Ему больно и сейчас, и снова из-за Берта. И с этим Аккерман снова ничего поделать не может, не потому. что не хочет,  потому что ничего уже не исправить. Его не починить, не сделать прежним, не сделать нормальным. Правда - единственное, что он может предложить Илаю и, хоть она и ужасна, в будущем только она и сможет его защитить, а это, в конце концов, самое главное. Защита Илая. Безопасность Илая.
-Ты...-он чувствует, как голое плечо становится мокрым, и это заставляет его осечься, но он ведь решил быть честным, да? Решил пойти до конца - не хочешь знать...Сколько осталось? Вендиго не живут долго.
Да знает это Илай наверняка. Знает и специально не спрашивает, чтобы защитить самого себя, только вот какой в этом прок? Он должен знать, на что идет, оставаясь с Бертольдом, должен видеть картину также четко, как видит ее Бертольд.
Пускай и пейзаж там совсем не радостный.

+1

13

Жизнь всеобъемлюща и полна самой разрушающей боли. Прячась за стенами своего родового поместья от мира вокруг, выстраивая в линию деревянных солдатиков, что без задней мысли отдадут жизнь за своего голубоглазого господина, Илай и подумать никогда не мог, что когда-нибудь ему придётся с ней столкнуться. Ни финансовая обеспеченность его семьи, ни голубая кровь, ни множество самых высоких знаний в голове, ни общий уровень воспитанности и интеллигентности так и не смогли уберечь его от самого главного. Наверное, это всё есть одна большая насмешка судьбы, когда, обладая вроде всем, о чём только можно мечтать, ты всё равно рвёшься к чему-то одному. Тому, чего удержать в своих руках никогда и не сможешь. В момент, когда голова твоя посыпается пеплом, ты просто не можешь никак разобраться, чем заслужил всё это и кого вынудил так с тобою поступить.
Он никогда не был его детской прихотью, что со временем обязательно перерастают и которой рано или поздно находят замену. Порой Илаю начинает казаться, что не случись Бертольда в его жизни, он бы в действительности стал каким-нибудь Кентервильским приведением, что не выпускают из дома и держат в тайны от всего окружающего мира. Только вот в этой истории не было бы миндального дерева и успокоения души, он так бы и остался тем самым отверженным, что наблюдает за сменой дня и ночи исключительно из-за мутного окна и никогда не выходит на свет. Бертольд внёс в его жизнь какой-то смысл, банально научил жить и эту самую жизнь ощущать. Называя Бертольда своим «всем», Илай ни разу не преувеличивает, потому тем самым человеком, какой он есть сейчас, он стал исключительно благодаря ему и никому больше. Он научил его любить, любить себя и любить его, а если ли в этой жизни что-то гораздо более ценное?
Если когда-нибудь Бертольду потребуется немедленно утолить раздирающий изнутри голод, он без колебаний протянет ему своё дрожащее сердце, мгновением назад собственноручно вырванное из груди.
Он его не боится. Никогда не боялся. Пожирай он новорождённых младенцев на завтрак, обед и ужин хоть все свои сто сорок два года жизни, Илай без тени страха или сомнения обнял бы его, как делал это всякий раз, когда только появлялась случайная возможность оказаться достаточно рядом. Этот фактор жизни вендиго его не волнует настолько, что попроси Бертольд об этом, он бы с виданным усердием научился готовить блюда из самой свежей человеческой плоти. Убийца? Не имеет значение. Единственные, чьего убийства он бы не смог ему простить, это рыжие дети и убийство самого себя. Ему не смогли внушить страх к этому человеку сто тридцать лет назад, а сейчас это было бы не под силу даже самого убедительному мошеннику.
Илай отрывается от его плеча, чтобы тыльной стороной ладони попытаться утереть всё не прекращающие свой ход слёзы. Он не может задать этот вопрос и не хочет слышать на него ответа. Бертольд – его ахиллесова пята, и озвученная мысль о том, что совсем скоро ей придёт конец, мучительна ровно настолько, что легче прямо сейчас свети счёты с жизнью, чем лишний раз её помыслить.
- У тебя осталось не меньше ста пятидесяти лет, - верит искренне, и никто на свете не сможет его переубедить. – Я клянусь тебе, собственной жизнью клянусь, что обязательно найду способ всё исправить. Чего бы мне это ни стоило, я обязательно его найду, ты слышишь? Я сделаю всё возможное, чтобы тебя спасти, чтобы помочь тебе.
Потому что нет ничего на этом свете, чего ему хотелось бы сильнее, чем увидеть их общую старость. Впервые заметить на дорогом лице морщину, предложить вырвать первый седой волос или подарить на Рождество первые очки. Он так хочет умереть вместе с ним, в его объятиях, когда мир уже изменится до неузнаваемости, а собственные потомки уже позабудут его полное имя. Разве есть в этом мире что-то более ценное, чем это? Что-то ещё, ради чего можно было бы пожертвовать всем и без оглядки.
Он берёт его лицо в свои ладони, заглядывать в глаза и говорит срывающимся голосом.
- Я не смогу без тебя, понимаешь? Ни секунды не выдержу. Я люблю тебя больше, чем кого-либо ещё на этом свете, даже больше самого этого света. Ты моё «всё», Бертольд. Я не хочу, я не стану, я не умею иначе. Я тебя не отпущу. Никогда больше не отпущу.

I just can't have nothing – Spiritual Front

Отредактировано Elias Moore (06-03-2019 00:24:38)

+1

14

Бертольд ощущает в груди странное тянущее нечто. Словно бы что-то густое, вязкое и неприятное залило его сердце и теперь тянет вниз, тяжелея и мешаю столь ценному органу нормально функционировать. Ему хочется передернуть плечами, подвигаться, схватиться за грудь в конце концов - сделать хоть что-то, чтобы это ужасное ощущение прошло, чтобы сердце снова забилось так, как билось до того, как Илай все это сказал.
Нет, разумеется, он этого хочет. Хочет спасти его, хочет быть с ним до самого конца - это Бертольду и объяснять не надо, на его месте он бы тоже этого хотел. Заболей Илай, он бы прошел весь свет пешком, стерев ноги до колен, если бы ему сказали, что это его исцелит. Убил бы любого, пригрел бы любого гада, обидел любого ребенка. Выдал бы себе все ногти и зубы, если бы из них можно было сделать лекарство. Иай никогда не давал поводов думать, что чувствует что-то иное, хотя конечно и любили они друг друга совсем по-разному.
Как это говорится у простых людей? В богатстве и бедности. В болезни и здравии. Все и ничего прямо про них. Богатый и нищий. Здоровый и проклятый.
Ничего нового, ничего, че Бертольд не знал бы пять минут назад.
Так почему же ему так плохо и так тяжело сейчас? Откуда взялось это ужасное чувство?..
Он что же, не знал раньше, что время его теперь весьма ограничено, что счастье его конечно, и что не проживет он долго? Он что же, не знал раньше, какие ужасные вещи проклятье заставляет его делать и как сильно его жизнь изменилась, и как еще сильнее будет меняться год от года? Может, он не знал, чем все должно кончиться? Не слыхал про безумие и неутолимый голод? Про то, что гулей отстреливают как собак, потому что на самом деле они еще хуже любого дикого зверя?
Что с тобой, Бертольд? Ты ведь все это знал, со всем этим давно смирился, так что изменилось теперь, неразумный ты человек?
С каких пор ты вдруг забеспокоился о завтрашнем дне?
А чт, разве непонятно?
Да вт с того самого, как увидал Илая на пороге пожарной станции. С той ночи, когда обнимал его и вдыхал запах и даже во сне знал, что он рядом, и что проснуться будет приятно, потому что рядом будет он. С того утра, когда овладел им, а Илай - им впервые за столько лет. С тех пор так было каждый день, каждый час - он думал, что будет дальше. Приедет ли Илай вечером или. может, только завтра? Увидятся ли они на неделе, останутся ли они дома или поедут куда-то?
Бертольд мог бесконечно ворчать о том, как сильно ему не нравится скрываться и прятаться, врать и унижать тем самым самих себя, но все это не имело никакого отношения к тому, что он был на это полностью согласен. Пусть лучше во лжи - но хотя бы с ним. Даже не хотя бы, потому что больше-то ничего и не нужно. Да, неприятно. Да, ломает его гордость. Только вот он уже не тот мальчишка, что решил, что слишком гордый для того, чтобы жить во лжи. Тот мальчишка не знал тех лишений, которых знает этот мужчина. Тот мальчишка не скитался восемьдесят лет, бездомный и бездумный, не зная, найдет ли в этом мире себе еще одно место, раз уж одно бросил. Тот мальчишка не голодал, хотя голод он бы выдержал. Он все выдержал, только вот Бертольд не был уверен. что согласился бы на этот путь еще раз. Что не дал бы себе самому подзатыльник только за одну идею о том, чтобы покинуть Илая.
И что же теперь? Он смотрит на этого мальчишку свысока, также, как когда-то этот самый мальчишка смотрел на всех вокруг, а вот мальчишка...Мальчишке его жалко.
Искренне жаль глупого мужчину, который не смог. У которого столько лет не было ничего, и который теперь, обретя все, знает, что расстанется с этим через полтора десятка лет и ничегошеньки с этим не поделает.
Ему жаль того мужчину что подарил бы Муру весь мир, но не может обещать даже себя. Ему жаль мужчину, что обречен снова и снова причинять любимому такую боль, какую никогда не хотел причинять. Какую всегда обещал не причинять. Из-за какой сам мог бы умереть. Ему жаль мужчину, что подвел своего любимого снова. Еще раз. И наверняка подведет еще не раз. Ему жаль мужчину, что так эгоистично привязал к себе того, кто всего этого просто не заслуживает. Того, кто должен быть счастлив и любим так, как хочет он сам, а не довольствоваться тем, что предложили. Мужчину, в котором заключен весь мир, мужчину, который, должно быть, творение самого бога, если такой вообще есть. Его мужчину. Их мужчину.
Так кового ему жаль на самом деле? Чьего спасения он жаждет сейчас больше? Правда ли Бертольду жаль себя самого?..
Илаю нельзя не верить, только вот, будь это так просто, разве бы остались еще на свете вендиго? Если бы было лекарство, о нем бы давно все знали. Оно, может, и стоило бы космических денег или какой-то большой жертвы, но о нем бы знали. А о нем не знали.
А потому и будущего у Бертольда нет. Точно не того, которое он бы хотел Илаю подарить.
И юному Бертольду, тому Бертольду, что помогает юному графу одеваться и делает ему ванную по вечерам, его жаль так, что сердце в руди сжимается.
Только вот сердце у него с ним одно на двоих.
И оно сейчас еле живое.
-Я не позволю тебе наделать глупостей, - сурово говорит он - понял? Я лучше нарушу все данные тебе обещания, чем позволю сглупить.
Хочется сказать, я того не стою. Хочется сказать, это ты мое все. Хочется сказать, я люблю тебя.
Но Бертольд не может. Бертольда эти слова сейчас раздавят.
Он не достоин их не слышать, не произносить.
-Я не могу... - он прикрывает глаза, стараясь сохранить самообладание. Ну что ты, честное слово, что ты творишь. Возьми себя в руки тряпка, ты не узнал сегодня ничего нового о своем состоянии, к чему все это? - я лучше себя потеряю, чем тебя.
Ярости нет. Есть лишь слабость. Желания упасть на пол, обхватить голову руками и просидеть так, пока все не пройдет. Пока время не отмотается назад, пока проклятье не отменится и они вновь не помолодеют. Пока все снова не вернется туда, где у них все было хорошо и не было ничего этого.
Сердце Бертольда, кажется, сжимается до размера вишенки и все, что он может - это прижать Илая к себе. Почувствовать его сердце своей грудью, услышать, как бьется его сердце. Напомнить себе, как должно биться и его.
Точно также. Они всегда бились вместе. Всегда поддерживали друг друга, даже кода их владельцы - нет.
Два сердца на два тела, но разлучить их нет никакой возможности.
Так что же ты наделал, старый Бертольд?
Как ты мог?

+1

15

Наделать глупостей. Сколько лет было прожито Илаем во имя отказа от возможностей делать глупости. Ощущая себя будто под увеличительным стеклом, он всегда пытался продумывать всякий свой шаг, почаще оборачиваться на окружающих и руководствоваться исключительно их мнением во время принятия решений. С детства привыкший к тому, что на плечах его лежит огромная ответственность, он считал себя обязанным максимально контролировать себя и свои действия, во избежание совершения глупостей. Пытался и старался это делать столь усердно, что действительно умел их избегать практически постоянно, но, когда всё-таки совершал – глупость приобретала фатальный характер. Огромной глупостью было скрывать свои чувства и согласиться на навязанный отцом брак, позволить Бертольду уйти, даже не попробовав его вернуть. Глупостью стала попытка ещё более возвысить себя и свой род, доверившись человеку, доверять которому стоило в последнюю очередь. Глупостей за сто тридцать девять лет его жизни накопилось не так уж и много, но все они были настолько разрушительны, что отголоски их до сих пор оказывают влияния на его жизнь.
Так если избежать глупостей всё равно не удаётся, какой смысл от них бежать и скрываться? Да и что вообще имеет право называться «глупостью»? Желание спасти любимого человека? В народе подобное принято называть героическим безрассудством, но если Бертольду угодно иное слово, Илай не станет и спорить – для него от согласен быть самым глупым глупцом из всех, что когда-то ходили по этой земле.
- Позволишь, - совсем мягко, потому что его «против» сейчас интересуют в последнюю очередь. – Если это действительно потребуется, спрашивать у тебя разрешение я и не стану. Не всё тебе их совершать.
Он прижимает его к себе так крепко, что у Илая перехватывает дыхание – оно сбивается всякий раз, когда Бертольд находится так рядом. Ну разве ради этого нельзя наделать самых страшных глупостей? Хоть заключить сделку с дьяволом, только лишь бы никогда с ним не расставаться.
Сложно понять, чувствует он или слышит, как бьётся его сердце – будто происходит всё сразу и одновременно. Бьётся громко, бьётся сильно и часто. Лёжа в одной кровати перед рассветом, прижимаясь друг к дружке разгорячёнными телами, они могут подолгу молчать без попытки вымолвить хоть слово. Вслушиваться в сердцебиения друг друга кажется гораздо приятнее, чем сидя в огромном и вычурном зале, довольствоваться звуками симфонического оркестра. За эту музыку платить не нужно, а стоимость её не вычисляется ни в одном из денежных эквивалентов. Они попалит в такт, выбраться из которого можно лишь только с остановкой одного из инструментов. Но разве станет он звучать в одиночестве?
- Ты ведь так и не понял, да? – он не пытается оторваться от него, обнимает крепко, будто если на секундочку отпустит, Бертольд мигом исчезнет. – Без тебя меня не будет. Потеряешь себя, меня тоже не останется.
Разве это не очевидно? Как порой хочется залезть в эту буйную голову, посмотреть на мир его глазами, поделиться собственными мыслями и, наконец, показать, что действительно чувствуешь. Что толку со слов, когда мысль изречённая мгновенно становится ложью, а молчать не имеется никакой возможности. Во многом, слишком во многом Илай не понимал его и не понимает до сих пор. Не может осознать, к чему столько самопожертвования с его стороны, когда оно вовсе и не требуется. Не понимает, а потом сам в своей же душе клянётся идти за ним и в огонь, и в воду, не прекращая винить Бертольда за много лет назад отрезанный палец. Такой же отчаянный, готов сделать то, о чём даже не попросят, потому что нет между ними никакой, собственно, разницы, потому что давно стали одним целым.
- Не теряйся.
Тихо, будто бы в беспросветную темноту.

+1


Вы здесь » Arkham » Аркхемская история » you have to tell me


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC