РЕСТАРТ"следуй за нами"

Arkham

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » darkness will come to take


darkness will come to take

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

http://funkyimg.com/i/2RPin.png http://funkyimg.com/i/2RPio.png http://funkyimg.com/i/2RPip.png

Shergar Burroughs & Paloma Krieg
4 сентября, ночь, Аркхемская подворотня


What would happen if we thought the same.

+2

2

Первое, что видит Полли, когда приходит в себя – это её руки. Длинные пальцы программиста, вымазанные чем-то, как казалось в свете тусклого уличного фонаря, оранжевым. Как будто она растерзала с десяток красных апельсинов, разрывая толстую кожицу прямо ногтями. Такое уже бывало и она не хочет осматриваться, чтобы не увидеть, что она сотворила снова. Пальцы вздрагивали так, словно девушку била крупная дрожь. Осознание произошедшего словно втекало в девушку через кончики пальцев, заполняя всё её хрупкое существо животной паникой. Она снова это сделала. Она снова упустила момент. Снова осталась одна в темноте, а когда свет загорелся – вокруг уже все умерли. С ней случалось такое дважды, и каждый раз дело было дрянь. Когда она убила впервые, её жизнь, нормальная человеческая жизнь девочки из маленького холодного городка, закончилась и началась жизнь полная греха, горя и одиночества. Второй раз испортил их более-менее устаканившуюся жизнь в Праге. Испортила глупо, испортила со зла и почти-почти безосновательно. И она сделала это снова.

   Руки дрожат, под белыми ноготками протянулись красно-коричневые серпы чужой крови. Полли втягивает носом воздух так глубоко, что в лёгких закололо. У её ног распласталось тело. Крупное, грузное обмякшее под своим весом тело, уткнутое размолоченным лицом в неглубокую выбоину в асфальте, теперь пополам заполненную водой и кровью. Если постараться, то можно припомнить, что час назад это тело звали Бонни. Бонни было сорок три, и была она из Глазго, но Палома об этом не знает. Она знает только то, что Бонни выглядела как мужик, и вела себя как громадный пьяный мужик, который в очередной раз решил пристать к хрупкой девочке. Они встретились на выходе из клуба, откуда Полли, румяная от нутряного жара их заведения, и вымотанная от долгой смены, выпорхнула после работы. Ночь была глубокой и тихой, ничто не предвещало грядущей, и блондинка, сунув в уши купленные с первой зарплаты неплохие наушники, цокала домой, весело покачивая хорошенькой головкой в такт мелодии. Она слышала окрики, но привычно не реагировала, только прибавляя шагу, и не успела даже пискнуть, когда крепкая рука вдавила её за плечо в шероховатую и чуть влажную стену дома. Полли запаниковала. Ноги одеревенели, плечи безвольно опустились, а потом… потом она вспомнит урывками, как в астрале рвала несчастную Бонни Макги на части, как вгоняла в её мягкое полное тело шипы и колья. Как в реальности несколько раз впечатала её голову с тёмной стрелкой волос у виска в выступавший над ровным полотном скол асфальта. Кровь, кровь, кровь повсюду. На земле, на лице, на руках, на платье.

   Полли сползает спиной по стене, забиваясь в самый тёмный угол, куда едва-едва достаёт тусклое мерцание жёлтого фонаря. Ей нужно было что-то делать, кому-то звонить, куда-то бежать и смывать с себя чужой жизненный сок, но она сидит на холодном асфальте и жалеет себя. Жалеет, паникует и тонет в страхе. Она убила человека. Убила, убила, убила. Упустила момент, позволила гневу и застарелой ране поглотить её сознание полностью. Глупая, глупая, глупая, слабая девочка, животное без воли и характера. Нужно позвонить Мишель, она знает, она всегда знает что делать. Палома обхватывает руками колени и утыкается в них зарёванным лицом. Тихо подвывает, размазывая по коже розоватые солёные разводы. Она похожа на лису, которая угодила лапой в капкан, который раздробил ей кость и железными зубами пригвоздил к месту. Бедная, бедная, бедная Полли, глупая Полли, слабая Полли. Девушка дрожит, сжимаясь в комок. Почему это снова произошло? Почему мысли в её голове так глупо путаются, стоит только кому-то незнакомому до неё дотронуться? Почему она так взрывается, спустя столько лет после сломавшей её травмы? Что ей делать со всем этим, и в первую очередь, с собой? Двадцать с лишним лет никак не помогли осмыслить происходящее, не помогли справиться с изменившимся телом и потребностями, которые зрели в ней точно уродливый ядовитый цветок. Они только притупили боль, словно накрыв её толстым тяжёлым одеялом. В голове вертелись в диком танце одни и те же мысли, лицо пекло, а ногти всё сильнее впивались в склеившиеся от крови ладони. Палома безнадёжно замкнулась в себе.

+2

3

Его новая съемная квартира кажется слишком чистой, даже стерильной – пустая, безжизненная, просто обставленная безвкусными предметами мебели, блекло жмущимися друг к другу. Отполированный стол, низкий диван, гладкий, поцарапанный сбоку старенький холодильник античного белого цвета – он покупает черный комплект постельного белья и застилает спальное место; среди мертвенной белизны вьется черным, мрачным пятном воронье гнездо кровати.
Соседка Шергара стучится в дверь на следущий же вечер, кокетливо улыбается, заправляя за ухо прядь, и просит одолжить батарейки; за узким плечом замечает раздражающий звук капель из крана – частую, барабанную дробь по металлическому дну раковины – и безнадежно долго начинает болтать: про город, про дом, про домохозяина Джека, способного починить кран – тот принимает строго с одиннадцати до пяти и не терпит вторжений в квартиру даже полминуты спустя – не говорит разве что о себе: тонкой, хлипкой блондинке с вьющимися волосами и маслянистым голосом – надеется, видно, что он спросил о ней сам. Но Шергар не спрашивает, отдает батарейки с мягкой, равнодушной улыбкой и закрывает дверь. От соседки пахнет горючей смесью из кокосового масла, цветов и капель горьковатого джина, оставшихся на губах – чиркни спичкой, и её светлая голова исчезнет в синем, красивом пламени прямо у него на пороге.

День тянется долго, но заканчивается резко и безапелляционно; еще двадцать четыре часа назад его жизнь была словно новая рана – липкая, открытая, свежая, грозила словить инфекцию или дальнейший некроз, сгнить и изучить всё остальное тело, а сейчас без бактерий и вирусов заживает под плотной, дышащей тканью бинта. Он улыбается – нервно, одними лишь уголками губ, заглядывает в помрачневшее, еще по-летнему мягкое, неравнодушное небо и решает пройтись. В эти минуты он вдруг слишком отчетливо чувствует себя человеком, думает, как человек, и даже относительно просто и без мучений контролирует вязкий, прогрессирующий голод внутри себя. Сейчас он кажется лишь слабой, доброкачественной опухолью желудка – без ярко выраженной симптоматики – слишком смазанный, неопределенный, жалкий. Единственный, кто властвует в его теле – это холодный, жесткий, разум – сознание, равнодушное к хлестким тошнотным позывам, наплывающим разве что темной-темной ночью в колыбели из черного полотна простыни, и ранним-ранним утром в отражении чистого зеркала, смеющегося впавшим, сухим взглядом зеленых глаз, и в моменты, когда ловкие пальцы вжимают во влажный венозный разрыв стерильную, сложенную вдвое ткань – и вычищая потом присохшую темную кровь из-под ногтей, он снова его ощущает. Ничего в этой жизни он не умеет лучше, чем договариваться с совестью и позволять своему хитрому подсознанию беззастенчиво лгать самому себе.

Чем дальше ведут его ноги, тем больше Шергар ощущает, словно полоз, скользнувший из темноты, заползает к нему под рубашку – рвется под тонкую кожу прямо туда, где зарождается аппетит, чтобы обвить поджелудочную и ждать.

Ждать, когда небо сдавит полоснувший город в черную клеть, когда звук шагов перекроет шумный, вонючий ветер из подворотни, скользящий по крышам ночных баров и лестницам в жаркие, подпольные клубы, когда нюх обострится, учует то, что должен учуять, хлестнет по загривку жгучей волной и зайдется поднывающей, застарелой болью в шраме. Ему кажется поначалу, что звуки чужих голосов с улицы просто мешаются в общий гул, создавая обманку чьего-то плача, но стоит прислушаться – нервные всхлипы всё звучат и звучат, как плохая, надорванная симфония расстроенного инструмента. Воздух наполняется сбитым дыханием, теплой кожей и запахом прелого серого вещества. А еще в ноздри бьет кислый, солоноватый запах спинномозговой жидкости. Ши замедляется, смотрит в сторону – как случайный прохожий он слишком здесь неслучаен. Именно такой, как он; кто не пройдет мимо.

Он находит её во тьме, скомканную, съежившуюся, бьющуюся в тихой, нервной дрожи, как птичка, посаженная в коробку. В темноте почти ничего не разглядеть, в отсвете слабых уличных ламп за углом он видит лишь крутой скат плеча, слипшегося с коленкой, а лица не видит совсем – зарывшееся в коленях, оно тихо стонет, отчего подрагивает всё тело, легонько ударяясь о грязную стену торчащими позвонками. Это маленькое девичье существо сидит в самом эпицентре всевозможных запахов человеческой смерти.

— Эй, — выдыхает гортанно, пробираясь к ней в темноту, чувствуя под подошвой ботинка фалангу чьего-то пальца, — Это ты сделала?

«Тише, тише» — его голос обнимает пустоту, пытается приласкать и её саму; опускается на корточки, совсем близко к земле, сплошь и рядом заляпанной кровью, —  «Тише».

+2

4

Два внимательных змеиных глаза вспыхивают жёлтыми огоньками. Она слышала шаги, но не хотела думать, что они настоящие — была слишком занята своей маленькой драмой. Она чувствует шаги всем телом — руками, бёдрами, спиной, затылком. Отзвуки чужой поступи пульсируют в ней, как все звуки, запахи и краски города, смешиваясь с её собственными ощущениями и сводят с ума не хуже тех таблеток, которых можно достать в клубе из-под полы. Тук-тук-тук, чеканный звук. Полли втягивает зубы, слишком быстро, ощущая каждой клеточкой десны как холодная ткань входит обратно в плоть. Слёзы высыхают мгновенно, но нежное личико ещё печёт от рыданий и чувства омерзительного насыщения, которое подарила ей страдающая Бонни из Глазго. Жирная, тягучая энергия этого сильного существа билась у неё внутри, тёрлась большим горячим котом о рёбра, обвивала хвостом беспокойное мятущееся сердце. Насыщение и страдание, животный коктейль, постоянное лакомство Полли-Холли.

   Глаза вспыхивают, светлая макушка дёргается вверх и назад, девушка-змея смотрит, выжидающе, словно готовясь к броску. Обострённые чувства складывают, как пазл, незамысловатую картинку — грубые черты, что-то яркое, что-то медное, как кровь в свете фонаря. Голос. Голос катится мягкой волной, омывает подворотню как морской берег, рябью скользит по лужицам крови и рваным ошмёткам чужого лица. Волна накатывает на Полли не успокоением — зудом где-то в глубине воспалённого разума. Это уже было, было, было. Похожие нотки, снисходительные как поздняя тёплая весна, она уже слышала. Так говорила она, уговаривая совсем ещё ребёнка, лягушонка-Полли, с широким ртом и разбитыми коленками, бросить свою вендетту, свою охоту, своё торжество силы. Тот голос был женским, а этот — мужским, суккубу это не нравится. Она смотрит, и на мгновение как будто бы сжимается сильнее, словно стремясь провалиться внутрь себя, поделиться на ничто и исчезнуть, словно её и не было. Свидетель. Лишний человек. Очевидец её падения. Ей бы кинуться, ей бы броситься, ей бы вспомнить, что она — отголосок древней твари в хрупком теле. У неё были глаза и рот, полный медвяного дурманящего яда. Но Полли страшно, Полли плещется в собственном малодушии, пока игнорировать шаги ещё возможно, хотя тело, мудрое тело, всё исходит тревогой и вопит о необходимости что-то предпринять.

   Она жмурится, ощущая как жгутся обожжённые солёными слезами веки. Фонарь в начале проулка противно электрически жужжит, выхватывая тёмные провалы в асфальте, обрисовывая уродливыми тенями головоногое создание, которым кажется скрюченная девичья фигурка. Бонни кажется поверженным Голиафом у ног Давида, но от этого не легче, труп всегда всего лишь труп, а не подвиг или достижение. Полли делает несколько рваных вдохов, жадно вбирая в себя железистый от крови густой прохладный воздух. Отпираться ведь бессмысленно, верно? Юная мисс Форсайт всегда знала, что не останется безнаказанной, что рано или поздно карающая рука провидения, господа, инквизиции, полиции — какая разница? - карающая рука судьбы настигнет её и свернёт шею, как глупой канарейке, позабывшей своё место в уютной клетке правил игры. Девушка судорожно всхлипывает и совсем по-птичьи склоняет голову к плечу, смаргивая узкий змеиный зрачок. Теперь глаза зелёные, припухшие и красные, напоённые болью и так никому не выплаканным страданием, вечным спутником Полли. Она, как канатоходец, каждый день вставала на натянутую верёвку нервного срыва и балансировала на ней, вооружившись только силой воли, которая сегодня дала очередную трещину. Два белых зуба, сверкнувшие в темноте, прихватывают сухую нижнюю губу. Полли медлит с ответом, а потом, откинув голову назад так, что она встретилась с влажной кирпичной кладкой, произносит:

   - Угу, - в голосе ещё плещется недавняя истерика, отчаянно подавляемая последним напряжением сил, - убила и съела.

   Эта мысль кажется суккубу смешной, и Полли вздрагивает, выдавливая откуда-то из живота сухой хриплый смешок. Она действительно сожрала всё, что делало Бонни живой. Её энергию, её чувства, её жизнелюбие. На сером асфальте, среди пятен жвачки и сигаретных бычков осталась только большая крепкая оболочка, суккубу более не интересная. Блондинка нервно сжимает и разжимает ладони, чувствуя успокоение от того, как длинные грязные от крови ногти впиваются и выходят из ранок на ладонях. Аккуратные глубокие дуги, чёрными от крови месяцами украшали эти нежные ручки молодой леди, молодого глупого монстра, который ещё и не монстр вовсе. Зверюшка, жадная и не сдержанная. Что ей теперь делать? Разум говорил ей, что надо кинуться, надо броситься и смотреть, смотреть, пока невольный свидетель её слабости не растворится в сладостной тупой влюблённости. Но сил не было, и Полли ещё раз впечатала макушку в стену. Пусть всё горит.

   - Ты позвонишь в полицию, - утверждает она.

Отредактировано Paloma Krieg (01-03-2019 08:45:05)

+1

5

halou
honey thief.

Воздух в узком проходе подворотни становится плотным и вязким — липкая поверхность грязного, затоптанного, изрытого ямами и выбоинами асфальта пропитывается чужой кровью, пузырится жирной, белковой плазмой. Она поднимается вверх от земли все еще теплым, но медленно остывающим запахом — на слизистой носа ласково оседает характерный тяжёлый, железистый аромат, Ши делает медленный вдох, а затем еще один — неспешно, будто пытаясь распробовать, распознать, оценить её количество лишь по насыщенным комьям нутряного смрада, заполняющего темную подворотню, поводит носом, как жадный, сосредоточенный лис. Те далекие минуты собственного отчаянного, самоуверенного очеловечивания тают и растворяются горькой таблеткой в кислой среде горла — болезненная, тягучая, разукрашенная в черный и красный грязными пятнами под подошвой, густая, гниющая, бездной смотрящая в глаза цвета бутылочного стекла — возвращается стадия полураспада, безжалостно побеждая сжатый в тиски желудок, притянутый к твердой, высушенной ткани впалого живота.

Глупо было надеяться, что поездка в маленький городок сделает из чудовища человека. Спрятанный в пиках островерхих деревьев, добродушный с виду капкан развеивает все иллюзии вот такими ночами — первыми, доверительными, такими, когда неосмотрительно теряешь бдительность, и ноги несут тебя прямо в объятия голодной, страдающей темноты, любящей каждую твою оцепеневшую от желания клеточку, черточку, трещинку — мелкую открытую черноте ранку, сквозь которую легко просочиться в перетянутый кровоток, текущий ровными, словно стрелы, дорогами вниз и вверх. Пути принятия неисповедимы — в обход воли он просто чувствует, как клейкая вязь слюны обволакивает горячую полость рта, пока мысленно пробует кривые раскромсанные куски, подобранные с земли и услужливо облизанные лизоцимом — позволяет себе расслабиться, брезгливо, высокомерно отрицая жалкую власть агонии, на грани сознания соглашаясь со всем, что последует дальше и будет после.

Желтый глаз фонаря нервно мерцает, смаргивая кривой блик на быстрый рывок девичьей головы. Ши слышит, как череп ударяется о кирпич с тихим, глухим звуком, — как падающий в пыль камень — предшествующим голосу. Мужчина подается назад, переламывая ступней лежащий под ней палец — не то пытается опрометчиво отдалиться, не то инстинктивно, заинтересованно рассмотреть — выбеленное, бледное лицо с провалами красных заплаканных глаз: обманчивая, скомканная невинность с нервной, сбивчивой дрожью в голосе вовсе не от страха прилипчивой тьмы. Она сидит на затоптанном берегу разлившейся лужи крови — чужой, непонятный ему монстр иного племени — опасный желанием немедленно протянуть ледяные руки к светлой, бьющейся в расстроенный такт голове.

— Нет, — слова слетают с языка раньше, чем он успевает выдохнуть, острые, как осиновый кол, вбитый в расхристанную грудную плоть.

— У меня есть вариант получше, — с секунду он вглядывается в то место, где лежит тяжелая, остывающая мертвая громада тела: на мелкое пятно света выступает только безжизненная рука с растоптанной костью — там, где еще недавно был палец, остается лишь хлюпкое, кашеобразное месиво из лопнувшей кожи, ошметков ногтей и треснувшего сустава, вся же остальная часть туши прячется в темноте, словно большой подстреленный дохлый пес прямо подле убийцы — не разглядеть и не вытащить. Шергар оборачивается через плечо, провожая мутным, серьезным взглядом снующие тени надоедливых мотыльков, пляшущих в клинышке света из-за угла — больше там никого нет.

— Я помогу тебе, если позволишь, — он решительно закатывает рукава, обнажая предплечья, но даже и не надеется, что белую, снежную ткань рубашки удастся оставить незапятнанной, чистой.

Отредактировано Shergar Burroughs (03-03-2019 16:16:41)

+2

6

Bebopovsky & the orkestry podyezdov - destroy and die for your corporation

Полли втянула носом влажный тяжёлый дух улицы. Кровь, гнилостный нутряной запах плоти смешался где-то на стенках носоглотки с запахами фастфуда и мокрого асфальта. Девушка с трудом сглотнула подступивший к горлу комок тошноты и, отбросив остатки истерики, как отбрасывают использованную бумажную салфетку, вгляделась в человека по другую сторону подворотни. В тусклом свете фонаря весь он, а не только рыжая голова, казался отлитым из тусклой старой меди. Перед глазами Полли пронеслись последовательно несколько картинок, которые крепко-накрепко впечатались в её сознание с раннего детства — заржавленный Железный человек, бессильный и покинутый, занесший в последнем немом жесте свой волшебный топор; рыжие спины бандерлогов, сомкнувшиеся в бесчисленном множестве вокруг гордого волка, жёсткая золото-рыжая борода грузного короля, отправлявшего на плаху жён. Рыжее, белое, чёрное, густо-красное, тускло-золотое. Тревожные цвета городской ночи, смерти и декаданса. Где-то вдали, в густом и тоже рыжем от светового загрязнения мареве дёргались нервные огоньки фар, вывесок и приветливых окошек жилых домов. Приветливых в этот вечер для всех, кроме неё. Маленькое нелепое существо, наполовину человек, наполовину древняя чешуйчатая мерзость, питающаяся чужой жизнью через невоздержанные плотские желания — о каком милосердии, сочувствии, помощи может идти речь? Так не бывает.

   Потому Палома недоверчиво, пристально, испытующе рассматривает медную статую в белой рубашке. Случайный человек, нежданный гость в царстве кошмаров — где это видано? Так и вправду не бывает. Рыцари в сияющих доспехах не появляются из-под земли в залитых кровью проулках, чтобы спасти несчастную запутавшуюся деву. Такое случается только в дешёвых бульварных романах, которыми зачитывалась её стареющая матушка. Палома смотрит на человека, отдалённо напоминавшего ей статую античного страдальца, которого боги обрекли на вечные муки, и смутно, интуитивно ощущает с ним дальнее родство, какое могло бы быть между двумя хищниками. В хорошо скрываемом мучении, полыхнувшем отчаянной электрической вспышкой в глубине зрачков, в решительном, быстром движении рук, в исказившемся на едва уловимое мгновение выражении лица прозвучало что-то такое, что суккуб понимала и принимала как своё, как близкое. Зверь увидел зверя, зверь всё понял и уступил. Это – не спаситель и не рыцарь.

   - Делай, если можешь, - Полли окончательно приходит в себя, утирает тонким запястьем глаза и, оттолкнувшись второй рукой от окровавленного асфальта, поднимается во весь рост. Светлое платье в уже побуревших потёках и каплях делает её похожей на ту несчастную кинговскую героиню, на которую жестокие шутники-тинейджеры опрокинули ведро свиной крови. Забавно, ведь на Хэллоуин она наряжалась именно Кэрри.

   - Что за вариант? - слёзы высохли, детская звонкая боль в голосе растворилась вместе с последними потугами пожалеть бедную-несчастную себя. Хватит. Чужое присутствие бодрило её, наполняя жгучим стыдом за свой жалкий вид, за грузную тяжёлую тушу, которую она, как яростный маленький зверёк, замучила насмерть, за слабость и хрупкость, которых, по мнению самой Полли, в ней не осталось и в помине.  В голосе звякнула стальная нотка, выкованная в бессильной самоненависти и закалённая в слезах. Против медной статуи она казалась статуей мраморной, навроде римской Дианы, тянущей из тугого колчана стрелу. Суккуб настороже, суккуб недоверчив и осторожен, ведь он отчётливо чует, что столкнулся с чем-то иным, с другим монстром в человеческой шкуре — никто другой бы не предложил помощь. Только тот, кого сама природа так же отделила от людского круга, кого проведение повело иной тропой, тропой страха, мерзости и боли, мог остаться в этой ситуации невозмутимым и решительным.

   Бритвенно-острый раздвоенный язык слизывает солёную каплю с ямки над верхней губой. Жест получается почти плотоядным, но Полли это уже не смущает — какое, о Сатана, может быть смущение, если её застали рядом с истощённым, выжранным, высосанным изнутри трупом? Нет нужды корчить из себя оскорблённую невинность, если ты раздробила голову человека об асфальт, словно гнилой грецкий орех. Страх внутри ссохся и погас, забившись куда-то глубоко под рёбра. Осталась настороженность, тревога и лёгкое, едва ощутимое дразнящее любопытство.

+1

7

Ветер гладит ласковым языком открывшиеся места – по предплечьям скользит душный ночной воздух, прогретый меж стенами влажными испарениями и скользкой тоской. Мутное отражение растворившихся в темноте лиц плавает мрачными, жирными кольцами по грязным лужицам вытекшей крови, прячет в них хлипкие линии скул и разрез глаз – болотная зелень превращается в таящий перегной, становится едва различима в сумбурном мареве подступившей ночи. Чей-то взгляд бессмысленно пялится в пустоту, с каждой секундой все больше слипаясь с молочно-серой, кожистой пленкой, липнущей на белок – Ши представляет, как медленно пропадает в паразитарном слое тусклый, мертвый, застывший навеки хрусталик глаза, как вязкая сеть обнимает бездонно-черный, крошечный омут зрачка – так дифтерия сжирает детское горло, затягивая его плотной, эластичной, прозрачной лентой, настойчивым нежным прикосновением сжимая кольцо до полной закупорки дыхательного пути.

Мужчина склоняет голову набок, тихо, неслышно, как лис на охоте втягивая воздух – горло убитой женщины тоже сдавлено, перекручено, раскурочено, переломано, гланды беспомощно жмутся к шейному позвонку, в подступивших к трахее легких застревают поломанные желтые зубы – плотоядный лис мысленно складывает лапы, пока прохладные пальцы Ши методично сплетаются в крепкий замок. Он не похож сейчас на настороженного охотника – тревога спадает, уступая место сосредоточенной, даже довольной тоске по легкой дымке острого беспокойства; его губы трогает искренне фальшивая, радостная улыбка, секундой позже всё его существо обретает необходимую силу – больше не следует притворяться, что ему даже мгновение было жаль убитую женщину, что завернул он сюда с липким страхом, а не сладким, жужжащим под мозжечком ощущением чего-то родного.

– Давай уберем её отсюда, – его голос кажется хриплым, потусторонним, словно Ши медленно падает в призрачный анамнез; стены вокруг рушатся, тают во флуоресцентном мороженом городского неона – из кирпичей прорастают ветки с мокрыми листьями, одинокие фонари, тощие ноги распутных девиц, пьяные крики ночных стражей – взгляд находит худенькую фигуру с красивыми светлыми волосами, выпачканными в темно-алой жиже. Шергар чувствует плотный, насыщенный запах крови, скрученной между прядок, а еще, между растянутых напряженных губ – тонкий и сладковатый привкус змеиной слюны. Ши рассматривает ее с интересом, но мельком, украдкой, будто бы невзначай – он понимает теперь, что каждый раз, когда легкие заходились горчащей тяжестью, каждый раз, когда в ноздри острым ножом проникал аромат услужливой смерти, когда плечи, как костяные валы, с треском встречали наэлектризованный, жадный воздух и пропадал голос (ведь звери разговаривают по-звериному) – он заведомо чувствовал кого-то похожего, такого же проклятого, как он, такого же врезанного в пространство дикой ненавистью и неизбежностью, словно оторвавшаяся от хозяина тульпа – злая, бесхозная, жаждущая убить. Он выдыхает, возвращая себе утерянную на мгновение способность изъясняться словами, – У меня есть машина.

Отрывая короткий взгляд от девушки, ненамеренно забывая спросить хотя бы её имя, он опускается на корточки перед издохшим телом, стягивая на коленях мягкие серые брюки, и простодушно протягивает длинные пальцы к мертвой чужой ладони – от нее остается только лишь три пальца: остальные раздавлены его тяжелой ногой. Короткие ногти цепляют коченеющую фалангу, словно жареное куриное крылышко, без усилия отрывают и поднимают на тусклый свет; маленькая, вытянутая, округлая на конце кость белеет под ошметком медленно зеленеющей кожи, кровь еще теплится, льется струйкой от рваного края к коротко стриженному женскому ногтю в виде лопаты – Шергар не дает ей сползти, цепляет бордовый жиденький край кончиком языка, ощущая грязный тяжелый привкус, и отправляет конечность в рот. Тихий хруст обдает уши – он уже и не помнит, когда ему в последний раз удавалось так беззастенчиво угощаться человеческой плотью. На мгновение он довольно прикрывает глаза, проглатывает пережеванный палец, заключает, что эта женщина – не самый изысканный ужин.

Змеевидный язык привлекает его взгляд.

– Может еще пригодиться, – недвусмысленно говорит он и находит взглядом выброшенную коробку. Он разберет женщину по частям и уложит страшной продовольственной корзиной в свой свободный багажник, – Что думаешь?

Отредактировано Shergar Burroughs (08-05-2019 20:57:29)

0


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » darkness will come to take


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC