РЕСТАРТ"следуй за нами"

Arkham

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Аркхемская история » 0 The Fool


0 The Fool

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

http://s8.uploads.ru/t/SwjbH.gif http://sg.uploads.ru/t/TPHLQ.png http://sd.uploads.ru/t/bGAL8.gif

Eric Werner & Sebastian Valentine
7 ноября 2018, психиатрическая лечебница Гарриет Аркхем


Ты - мой самый любимый пациент. И я сделаю все, чтобы вывернуть твои внутренности наизнанку.

+4

2

Щелчок пальцами. Сухой звук, активирующий чары,  еще один, другой третий — иллюзорный, сотканный из серебристых нитей  кокон вокруг темноволосого мужчины с изможденным лицом уплотняется слой за слоем до тех пор пока тот не перестает видеть за ажурными стенками похожего на многослойный бутон кокона стены своей палаты.
Мир иллюзорен. Майя-иллюзия правит всем, играя с разумом, забавляясь тем, как он верит каждому образу, каждому чувству.
Эрику чудится звук флейты — старая, почти забытая мелодия. Всего три ноты.
Он сидит на полу в позе лотоса, сидит совершенно легко и естественно, глядя прямо перед собой — в переливающуюся серебром и ртутью не существующую на самом деле стену. Рассматривает переплетение тонких нитей — ажурное, сложное, с одним повторяющимся узором, размноженным сотни раз и удерживаемым им. Такие иллюзии требуют много сил.
А цель подобных упражнений неясна даже самому Эрику Вернеру, хотя он твердо убежден, что должен. Должен держать иллюзорную ткань бытия, даже в палате психиатрической лечебницы. Потому что иначе весь этот мир, который, суть иллюзия, распадется и перестанет быть.

Он слышит шаги за дверью. Голос медсестры, буднично что-то рассказывающей:«Спал больше суток после того, как вымотал себя этим, как вы говорили… тресактом».
Сестре отвечает другой голос. Тоже знакомый.

«Тессерактом», — шепчут губы Эрика.
— Здравствуйте, доктор, — произносит он, почувствовав, как по полу проходит волна прохладного воздуха из коридора, — мне, право, совестно, что девочки беспокоят вас из-за пустяков. Но я рад вас видеть.

«Рад видеть» звучит из-за переливающейся сталью и серебром стены иллюзорного кокона, столь плотного, что ни Эрик, ни вошедший в палату человек, не видят друг друга.
— Могу я узнать, чем обязан столь лестному вниманию к моей персоне сегодня?  Особенно после того, как мне отказались дать новый скетчбук. У узника мало радостей, доктор, вам ли не знать?

У говорящего сильный ровный голос, и даже, когда он жалуется, не слышно ни тени обиды.

В один из прошлых визитов доктора, Эрик успел сделать несколько набросков — портретные зарисовки ровными, четкими линиями, с минимальной проработкой теней. Кажется, доктору это не понравилось.

+3

3

Полдень. Стоящее в зените солнце, поддетое легкими плывущими облаками, уже практически не греет своими яркими лучами. На улице совсем прохладно – около 10 градусов по Цельсию – поэтому большинство перемещающихся по улице людей сильнее кутаются в шарфы и выдыхают еле заметный пар изо рта.

Себастиан движется быстро и стремительно, хотя в его походке не было ни капли суетливости или торопливости. Доктор всегда ходил в достаточно быстром темпе, и даже при этом его шаг был слишком широк для человека ростом примерно 6 фунтов. Хотя, с другой стороны, из-за своей скорости он абсолютно никогда не опаздывал ни на приемы, ни на встречи, ни на прочие рабоче-общественные события, поэтому это можно было считать даже некоторым преимуществом.

Каблуки туфель доктора воспроизводят характерный стук, вступая в контакт с гранитными ступенями психиатрической лечебницы Гарриет Аркхем. Себастиан поднимается наверх, пряча замерзшие ладони в карманы своего длинного пальто, и в конечном итоге проходит в главные двери медучреждения, кивая встречающим внутри охранникам. Теперь ему даже не нужно показывать пропуск – кажется, что в этом месте Валентайн начал проводить больше времени, чем в своем кабинете больницы Святой Анны. И даже несмотря на то, что Себастиан совершенно ненавидел из раза в раз в эти казенные стены, именно сейчас за ними было кое-что, вынуждающее врача вновь и вновь ступать по каменным ступеням и хвататься за массивную ручку тяжелой парадной двери.

- Доктор Валентайн, добрый день, - маленькая девушка-санитарка уже встречает психотерапевта на входе и почти сразу после короткого приветствия протягивает ему папку с аккуратно сложенными внутри бумагами и выписками.

- Без изменений? – коротко спрашивает Себастиан, перехватывая протянутые документы и вчитываясь в последние оставленные на краю листа заметки.

Девушка согласно кивает и встает по левую руку доктора, после чего они вместе направляются в западное крыло больницы, петляя по лабиринтам однотипных коридоров и даже не обращая внимания на таблички с указателями. Санитарка Элис работала здесь уже несколько лет, а Валентайн просто был слишком частым гостем среди одинаковых больничных палат, поэтому ориентироваться внутри клиники им обоим не составляло труда. Их дорога заняла буквально несколько минут, и за десяток шагов до точки назначения сопровождающая девушка заканчивает свое короткую историю последних произошедших в больнице событий фразой «Спал больше суток после того, как вымотал себя этим, как вы говорили… тресактом».

- Тессерактом, - еле слышимо поправляет ее Себастиан, заканчивая чтение и возвращая историю болезни обратно в чужие руки. – Хорошо, спасибо. Дальше я сам.

Доктор несколько секунд смотрит на простую пластиковую табличку с наспех написанным маркером именем пациента: «Эрик Вернер», после чего обхватывает узловатыми пальцами ручку двери и делает толкающее движение вперед.

- Здравствуй, Эрик, - внутри просторной и простой больничной палаты Валентайна встречает очередное хаотичное проявление магии сидящего внутри пациента – серебристые нити иллюзий сплетались друг с другом в структурированных узорах и образовывали непроницаемый кокон, из-за которого, казалось, даже звуки проходили слегка приглушенно. Совершенно поразительная с точки зрения визуализации картина искрилась и двигалась в такт с размеренным дыханием сидящего внутри кокона темноволосого мужчины, однако стоящий в дверях Себастиан видел эти магические проявления уже не в первый раз, чтобы отреагировать на них хоть как-то удивленно.

Доктор проходит внутрь, плотно закрывая за собой дверь. Движется мимо инсталляции бесшумно и аккуратно, стараясь не задеть визуальные иллюзии своими реальными руками. Присаживается на стул прямо за спиной своего пациента, вслушиваясь в сказанные им слова. Берет минуту на обдумывание ответа.

- Я принес тебе последний скетчбук неделю назад. Для того, чтобы получить новый, необходимо закончить старый, - тихо произносит Себастиан через короткое время паузы.

Его единственный пациент из психиатрической лечебницы Гарриет Аркхем – Эрик Вернер, 45 лет – поступил в клинику с подачи собственного сына, Сайруса Вернера, ровно неделю назад, 31 октября. За сутки до разразившегося в Аркхеме урагана. Словно посланник приближающейся бури.

+3

4

Переезд, хоть и насильный, в массачусетское захолустье, в светлую маленькую палату психушки стал для Эрика Вернера событием – столь однообразна была его жизнь в последние шесть лет. Но он хотел вернуть своё однообразие – студию, мольберты, станки с каркасами для больших картин, холсты, кисти, краски, другие материалы – от песка до металлолома. Но всё, что ему было предложено взамен его вселенной - карандаш и блокнот.
Свои карандаши Эрик Вернер точил скальпелем, но здесь жалкой альтернативой удобному лезвию была обычная офисная точилка. И ему пришлось научить медсестру более-менее сносно затачивать карандаши

Последние шесть лет круг его общения сводился к компании жены и необходимым контактам с домашней прислугой. Изредка в их доме появлялись старые друзья – он не знал, почему изредка, раньше Вернеры часто собирали шумные вечеринки. Но не особенно по кому-то скучал.  Однако знакомство с доктором воспринял очень положительно, даже радостно.
- А я вас знаю, - произнёс Эрик, когда в палату впервые вошел доктор Валентайн, - Лилак 2008-ой.

Последняя выставка его работ. За несколько дней до окончания. Почти все работы снабжены метками, указывающими, что они уже не являются собственностью создателя. Эрик зашел попрощаться с любимыми – он бы не продал их, если бы не настояние супруги.  Возле одной заметил задержавшегося зрителя. Фрактальная сетка скупого на краски фона, выписанного так точно, что можно было подумать, что он напечатан на холсте и уже потом, по нему написано остальное – слившиеся не то в соитии, не то во взаимном пожирании антропоморфные существа. Картину можно было размещать как угодно – по замыслу автора, у неё не было фиксированного верха – как ни крути – не то схватка, не то любовь. Больная, вечная, собранная из чёрно-фиолетовых оттенков, с небольшим вкраплением алого, экспрессивно-сильные мазки, создающие свой рельеф.
Картина называлась «Мы».
Он писал их с Джоанной, но, разумеется, и не думал никому об этом говорить.
- Нравится? – вопрос прозвучал за спиной задержавшегося у картины человека и стал началом недолгого разговора во время которого ни один из собеседников не счёл нужным представиться.


О, да, он действительно обрадовался доктору Валентайну, словно старому приятелю. И они славно поговорили в тот первый день. И снова.

- Мне нужны разные скетчбуки, доктор, - сообщает Эрик, - один для портретов, второй для пейзажей, третий для мыслей. Хотя бы так. Я ведь не прошу о невозможном и даже о возможном – мольберте, красках и холсте. И не настаиваю на том, чтобы самостоятельно точить свои карандаши. Смиренный узник, принимающий подачки после того, как мог позволить себе всё, чего желал. Расскажете, чем вы сегодня занимались?

Серый кокон едва заметно меняет текстуру внешней оболочки – снизу, от самого пола проступает рельеф не то листа, не то лепестка, а сам кокон истончается к верху и едва заметные в эти секунды, проступают линии, идущие от верха к основанию, намечая края заходящих друг на друга, лепестков, сложенных в высокий бутон.

Непроницаемая взору стена вокруг художника – отнюдь не барьер между ним и миром.

Отредактировано Eric Werner (25-02-2019 03:36:07)

+2

5

***

В тот хмурый осенний день 2008 года у Себастиана был единственный выходной за месяц изматывающей работы в больнице. Но то ли в виду общего довольно бодрого состояния, то ли из-за желания не потратить впустую драгоценные часы, свободные от коммуникаций и решений деловых вопросов, он принял решение культурно обогатиться и посетить какой-нибудь музей, чтобы это стало ощутимым поводом завершить вечер в ближайшем пабе. Занятие нашлось довольно быстро – несколько кликов по новостным порталам в Internet Explorer привели доктора на статью о последней выставке локально известного-художника. Вход стоит, что говорится, три копейки, а галерея располагалась всего в паре кварталов от текущего места работы.

Тогда Себастиан, человек совершенно далекий от искусства и созерцания прекрасного, задержался возле абстрактной картины, которая больше походила на неровные мазки страдающего от шизофренического приступа больного. Доктор воспринимал красоту через призму психических расстройств и психологических проблем, поэтому полотно «Мы» вызывало в нему чувства более противоречивые, чем все остальные работы художника. Смешение красок, мазков и текстур – врач, пожалуй, слишком внимательно рассматривал аккуратные, но хаотичные штрихи, чем привлек внимания стоящего за его спиной человека.

- Это интересно, - коротко отвечает Валентайн, слегка склоняя голову к своему неназванному собеседнику – мужчине около 35 лет с темной неопрятной бородой и длинными растрепанными волосами. В то время на новостных сайтах очень редко можно было встретить картинки и изображения, поэтому доктор так и не узнал художника рассматриваемых им произведений. – Смею предположить, что автор этих картин находится на грани безумства, судя по дрожащим мазкам и сочетанию цветов. Последний очерк сумасшедшего…

***

Войдя в палату 31 октября 2018 года под завывания разгульного ветра за окном, проходящим сквозняком через приоткрытые окна больницы, Себастиан ожидал увидеть внутри кого угодно. Но не его.

- Лилак 2008-й… - задумчиво повторяет доктор, протягивая стоящей рядом с ним Элис папку с историей болезни. – Здравствуйте, мистер Вернер.

В тот день они проговорили не долго. Эрик Вернер сразу же установил границы дозволенного между ним и доктором путем проявления своей магии – иллюзорная стена в буквальном смысле обжигающего холодом тумана разделяла двоих внутри палаты как экватор разделяет два полушария Земли. Себастиан сразу понял, что этот человек не пойдет на открытый контакт и ему нужно некоторое время, чтобы привыкнуть к обстоятельствам и окружающей действительности.

- Вы не ошиблись тогда, доктор Валентайн, - говорит Эрик прямо перед уходом психотерапевта. Ему вторит свист ветра и стучащие о стекло ветки сильно раскачивающихся деревьев. – По поводу последнего очерка. Вот только я не безумец.

Себастиан не отвечает на эту реплику ни эмоцией, ни словом, и лишь выходит из тюрьмы в пределах больничных стен, оставив Вернера наедине с портящейся погодой за окном и собственными фантазиями.

***

- Для мыслей у тебя есть я, - доктор не спускает взгляда с видоизменяющегося кокона из сплетений иллюзий и визуальных картин, отслеживая малейшие колебания пространственной материи в зависимости от сказанных им слов. – Поэтому для того, чтобы снова начать творить, тебе придется обсудить детали используемой техники со мной.

Валентайн намеренно использует художественные термины и подобные метафоры в общении с Эриком – это был один из рычагов для установления контакта и доверия. Суть применяемой модели заключалась в том, что доктор обязан находиться «на одной волне» со своим пациентом, реализуя похожие паттерны поведения и манеру речи. Это позволит наладить доверительный контакт и в дальнейшем раскрыть собеседника к диалогу так, как сейчас медленно раскрывался иллюзорный кокон, созданный Эриком, в помещении с белыми стенами.

Доктор принимает правила игры и отвечает на вопрос:

- Продолжал восстанавливать больницу. Как видишь, она заметно пострадала после урагана, что недели времени слишком мало для окончательного восстановления, - он знает, что Вернер часто смотрит в окно, разглядывая голые ветки деревьев и серое непроницаемое небо. Санитарки говорят, что после нескольких часов созерцания он садится за лист бумаги и долго выводит узловатые линии, перенося пейзаж за окном в скетчбук. - Как ты себя чувствуешь, Эрик? Не хочешь повернуться ко мне?

Отредактировано Sebastian Valentine (25-02-2019 18:35:30)

+2

6

Из-за серебристого кокона раздается мягкий смех, словно человек, заточенный в нём по собственной воле и собственной магией, услышал от своего посетителя что-то невероятно забавное.
Иллюзорные лепестки наливаются цветом, и текстура их становится окончательно узнаваемой  - вместо серого кокона теперь в палате возвышается до самого потолка бело-розовый бутон лотоса.
- Заманчивое предложение, доктор, -  звучит из центра бутона  теплый, богатый интонациями голос, - слишком заманчивое, чтобы я мог отказаться, но я не записываю мысли, я их рисую. Предлагаете рисовать их на вашем теле? Карандаш для этого не годится. Ручка – уже лучше, маркеры или грим. Мысли на то и мысли, что их можно смыть, стереть или вырвать вместе с листом.

Судьба больницы не слишком волнует Вернера. Всё - иллюзия, просто ткётся она по-разному, разными техниками из разных материалов.  Что-то на миг, что-то на век. Но и век земной – не больше чем мгновение в сравнении со сроком жизни звезды.

Бороду Вернер отпустил, когда ему исполнилось тридцать – не хотел, чтобы Джоанна обращала внимание на то, что он почти не меняется с годами. Ей это не нравилось, но все её просьбы и даже сексуальный шантаж не заставили Эрика изменить решение. Со временем он перестал ухаживать за ней и волосами, и супруге стоило больших усилий самостоятельно его подстричь.
- Попросим сестру найти маркеры?
Лепестки раскрываются, заполняя пространство комнаты, опускаются к полу, проходя сквозь мебель, сквозь сидящего за спиной Эрика человека, тают розовой дымкой, и через каике-то секунд десять в комнате, примерно на фут от пола колышется розоватый туман.
Художник делает плавный жест рукой, словно бросает что-то и туман растекается по стенам палаты, застывая на них причудливыми фрактальными узорами. Вернер поднимается на ноги легко, без усилий - подобная поза ему вполне привычна, и поворачивается к доктору.
От внешних уголков глаз расходятся тонкими лучиками легчайшие, чуть заметные морщинки. Пожалуй, только по ним и можно догадаться, что художник улыбается – сомкнутые губы лишь чуть слегка изогнуты и с них тотчас слетает очередной вопрос:
- Какие мысли оставить сегодня вам?

+2

7

***

Посетить Эрика Вернера доктору предложили санитары психиатрической больницы Гарриет Аркхем за сутки до назначенной встречи, 30 октября. Элис выслала Себастиану краткую информацию о пациенте на электронную почту – она делала это всегда, как только в клинику поступал новый больной. Они договорились об этом несколько лет назад, и поэтому Валентайн всегда был в курсе всех изменений, происходящих в пределах больницы без постоянного пребывания внутри ее казенных стен; он возненавидел это место с первого дня пребывания в городе, поэтому предпочитал наведываться туда как можно реже. По той же причине он не брал под свою опеку постоянных пациентов – ему было достаточно и своих еще не до конца безумных посетителей. Но когда желание изучения доходило до критической точки, а во время основной работы выдавалось несколько свободных часов между приемами, доктор совершенно уверенно поднимался вверх по гранитным ступеням и проводил стандартный обход отдельных личностей, наблюдая за изменениями их состояния и то и дело прикасаясь к их вискам собственными пальцами, заглядывая внутрь их мозга и пытаясь распределить хаотично разбросанные вещи в правильном медицинском порядке. Вероятно, ради собственного садистического удовольствия.

В психиатрической больнице Гарриет Аркхем у Себастиана не было собственных пациентов именно до 30 октября. Но в тот вечер доктор заинтересовался историей Эрика Вернера еще дома, внимательно вглядываясь в крошечные буквы письма на экране своего ноутбука; а уже на следующий день, познакомившись с ним лично, решил, что возьмет полную ответственность за его ментальное здоровье. Вернер стал интересен Валентайну исключительно как поле для исследований – доктор никогда не находился внутри головы художника и творца, особенно с таким набором первично поставленных диагнозов, как «синдром деперсонализации-дереализации», «нарциссическое расстройство личности» и довольно эзотерический по своей сути «синдром бога». Все это смешивалось в одну большую клиническую картину, которая заинтересовала Себастиана слишком сильно. Он принял решение стать лечащим врачом Эрика Вернера сразу же, как покинул его палату после их беглого знакомства 31 октября.

А потом грянула буря.

***

- Рисовать – это слишком просто, Эрик, - интонация Себастиана адаптируется под насмешливый голос сидящего к нему спиной мужчины и приобретает еле слышимый оттенок провокации. – Не хочешь мне их показать?

Он делает акцент на последнем слове, практически заворожено наблюдая за изменениями структуры материи в пределах стен палаты; провожает взглядом расходящиеся иллюзорные нити и фантазию чужого сознания; цепляет зрачками цветовые и текстурные изменения. Совсем так же, как делал это во время изучения полотна «Мы» 10 лет назад.

- Если ты не захочешь, то мы действительно можем попросить маркеры, - Валентайн все еще сидит на стуле и смотрит на своего наконец-то показавшегося пациента снизу-вверх. Вернер выглядит как обычно – совершенно спокойным, быть может, слегка недовольным. Его движения плавные и выверенные, а жесты замысловатые – прямо как детали написанных им картин. На полу палаты разбросаны изрисованные листы бумаги – на каждом из них совершенно разные картинки, не похожие друг на друга, однако все они выполнены в одной карандашной стилистике, что подчеркивает «руку мастера», занимающимся художественным ремеслом несколько десятков лет.

- Или же… Я могу посмотреть все сам, - доктор протягивает свои руки вперед ладонями вверх, поднося их практически вплотную к стоящему напротив Эрику, приглашая художника окунуться в удивительный мир собственных фантазий и иллюзий и впустить к себе в гости одного учтивого доктора. Если Вернер не готов показать свое воображение руками, то в него придется попасть иными способами. – Как ты хочешь?

+2

8

Рисовать – это слишком просто…
Эрик едва заметно покачал головой, но не стал предлагать собеседнику взять карандаш и попробовать нарисовать пусть даже не его портрет, а хотя бы древо за окном – клен,  выстоявший в недавнем урагане – ветеран, потерявший лишь пару толстых веток – длинные продольные раны на стволе протянулись вниз двумя почти белыми языками.
- Это всё, что я умею, - смиренно произнес он,  опустив взгляд, чтобы скрыть, плескавшееся в глазах веселье, - но маркерами я бы предпочёл рисовать на женском теле. Например, той с веснушками, что дежурила ночью. Уговорите её стать моей моделью и холстом, доктор.
Пожав плечами, Вернер снисходительно улыбнулся и коснулся кончиками пальцев обеих рук запястий доктора Валентайна и, словно раздумывая, повел ими вдоль ладоней.
На ладонях доктора, расходясь от кончиков пальцев художника сначала проступила сетка капилляров, потом стали выступать капельки крови.
Зато узор на стенах комнаты заметно поблёк.
- Хочу? – выдохнул он шепотом, словно всерьёз задумался над вопросом.
На ладонях доктора Валентайна облезала кожа, а мышцы, открывшиеся под ней, стремительно начинали гнить. Иллюзорно, разумеется,  - вам не понравится, доктор. Как. Я. Хочу.

Он хотел, чтобы всё началось сначала. Со слова, с имени, с самосознания, не скованного плотью. Со смерти, что была прежде начала творения и пребудет после, когда замысел творца себя исчерпает и завершиться. Рассчитать формулу бытия, и рассеять во тьме вселенной звезды. Он хотел бы переписать этот уродливый, корявый мир, собрать его кровоточащую массу мастихином с холста и затем, чистыми, светлыми красками заполнить пространство водой и небом. Он хотел бы, но ему не дано такого права, пока…
Пока…
И Эрику остается только ждать, когда придёт Она – его Майя, его возлюбленная, его госпожа, придет в платье, сотканном из ветра и света, и расскажет ему, что делать.
Она обещала.

+2

9

- Мы находимся здесь для того, чтобы делать все так, как ты хочешь, - доктор игнорирует фразы Эрика про Элис, маркеры и рисование как единственное доступное художнику ремесло. Вернер пытается отвлечь его от главного, ради чего Себастиан и решился стать его лечащим врачом – от собственного мозга, и опытный врач на его провокации совершенно не поддается.

Валентайн видит свои руки, разваливающиеся на уродливые мясистые части ровно в тех местах, где мгновение назад скользили подушечки пальцев Вернера. Они у него жесткие и мозолистые – он столько лет держал в своих руках инструменты, что его ладони полностью поддались власти творения, от чего стали, пожалуй, слишком грубыми для человека, создающего прекрасное.

Все вокруг меркнет. Со стен больничной палаты пропадают витиеватые узоры и на их месте проступает абсолютно белая краска, покрывающая холодный бетон. Нити, образовывавшее прежде сияющий лотос в центре комнаты, опускаются к земле и рассыпаются тысячами осколков, растворяясь частицами во времени и пространстве. Свет за окном становится тусклее, а пейзаж – однообразнее и проще. Нет больше ветвистых деревьев, еле слышимого шума листвы и буйства теплых красок – лишь только голые ветки и практически мертвенное спокойствие. Кажется, что даже воздух вокруг стал более блеклым и безжизненным.

Все сконцентрировано на ладонях Себастиана. И они, будучи прежде здоровыми и по-своему красивыми, как бывают красивыми человеческие руки, начинают разлагаться и гнить прямо на глазах и доктора, и пациента. Валентайн не чувствует боли. Но его взгляд скользит вниз вместе с падающими кусками плоти, разглядывает стыки фаланг пальцев, оголившиеся до костей, цепляется за стекающими по ребрам ладоней каплями алой крови. Молчит. И позволяет делать Эрику так, как он хочет.

Все здесь и сейчас – иллюзия. Доктор разбирался в них слишком хорошо, чтобы так просто поддаваться панике или страху. Поэтому он лишь внимательно смотрит за кусками своего такого реального и осязаемого мяса, не выражая лицом совершенно никакой эмоции. Он знает, что через пару минут настанет время следующего хода – его.

Себастиан поворачивает свои ладони тыльной стороной вверх ровно в тот момент, когда кажется, что от его рук практически ничего не осталось. Врач делает плавное движение по оси, и туманная дымка иллюзий рассеивается, словно ее сдул совершенно невесомый и легкий порыв ветра. Все придуманные Эриком картинки расходятся в стороны и среди них проступает телесная реальность – бледные морщинистые руки доктора с заметно выступающими венами на предплечьях. Валентайн ведет их плавно и слишком аккуратно, от чего Вернер бы мог легко прервать проводимые манипуляции, стоило ему заметить объективное настоящее. Но художник не двигается; лишь с интересом наблюдает, как цепкие пальцы Себастиана обвивают его запястья, а мгновением позже сплетаются с чужими ладонями как будто в уважительном и смиренном рукопожатии. Контакт.

Доктор закрывает глаза и поднимает лицо вверх, делая шумный вдох легкими. Ему требуется несколько секунд, чтобы сконцентрироваться на собственной иллюзорной магии и установить первую между ним и Эриком Вернером гипнотическую связь.

***

Себастиан стоит в центре огромного бесцветного зала, не имеющего ни стен, ни пола, ни потолка. Внутри нет ни структуры, ни материи, ни текстур. Нет цвета и осязаемых деталей. «Помещение» прозрачное и бескрайне огромное – кажется, где-то вдалеке от него можно заметить крошечную точку вселенной. Просто фон, сотворенный хаотичными мазками кистью исключительно потому, что так надо.

В центре зала – идеальный замкнутый круг, созданный из самых разнообразных картин в не менее отличающихся обрамлениях, а то и вовсе без. Ни одна из них не похожа на любую другую – смешение форм, техник и оформления в совокупности создают впечатление абсолютного хаоса и отсутствия внутреннего порядка. Все они висят, кажется, прямо в воздухе; некоторые полотна прибиты ржавыми гвоздями прямо в центре – шляпки закрывают чьи-то изображенные глаза или носы; другие карандашные рисунки на бумаге формата А4 наспех приклеены скотчем – судя по качеству краев, их несколько раз перевешивали с места на место. Где-то были размещены даже тканевые полотна, медленно развивающиеся по ветру, хотя в помещении сознания был абсолютный штиль. Вероятно, они двигались сами собой, но любому здоровому мозгу всегда нужно объяснить необычное с точки зрения логики.

Себастиан находится в самом центре помещения словно завершающая деталь огромной выставки страждущего художника. Единственный посетитель и главный созерцатель дела всей жизни Эрика Вернера. Его психотерапевт.

- Нравится? – доктор слышит шепот прямо в своих ушах. Он знает, что в чужом сознании находится в полном одиночестве, но это не мешает достаточно продвинутому в самоконтроле пациенту общаться с непрошеным гостем собственного мозга. – Хотите, проведу экскурсию?

- Пожалуйста, - Себастиан соглашается на предложение и делает шаг вперед – туда, куда его ведет собственная интуитивная эмпатия. – У нас есть несколько мучительных минут. Поэтому меня интересует период твоего творчества с конца 2008 года.

Он знает, что успеет рассмотреть всего лишь несколько полотен перед тем, как их ментальный контакт разорвется и проявятся побочные эффекты. Но самое главное сейчас – это начать. Дальше будет либо проще, либо просто отвратительно – зависит от того, как физически отреагирует тело пациента на чужое внедрение.

***

В реальном мире, в пределах палаты психиатрической больницы Гарриет Аркхем, тело Эрика Вернера идет мелкой дрожью. Его ноги подкашиваются, одоленные внезапной судорогой, а закрытые веки глаз дергаются в тике. С лица Себастиана Валентайна же сходит всякая краска, от чего он становится похожим на вампира; мышцы и кости, освещаемые тусклой лампочкой, совершенно не двигаются. Лишь только пальцы доктора еще сильнее вцепляются в запястья пациента, сжимая их мертвой хваткой.

+2

10

В реальном мире буквально за пару секунд исчезла иллюзорная красота на стенах палаты, и Эрик Вернер замер, на миг уставившись на доктора совершенно безумным взглядом. А когда в его сознании сложилась ясная, объемная и предельно подробная картина, центром которой оказался доктор, все происходящее в палате перестало иметь значение и хоть как-то ощущаться.

Чертогами разума, подобно бибисишному сыщику Холмсу, своё сознание Эрик Вернер не называл, и, хотя был достаточно образован, чтобы припомнить, что техника привязки воспоминаний к какому-то месту, реальному или даже воображаемому, стара, как сочинения Цицерона, никогда сознательно ею не пользовался. Однако, он очень легко принял сложившуюся перед внутренним взором картинку, состоящую из его шедевров, его провалов, его бесплодных поисков и воспоминаний.
- Нравится?

Вернеру тоже понравилось, как устроен сегодня мир его воспоминаний, и он решил быть великодушным к первому гостю этой бесконечной выставки предельно чётких образов, загнанных в рамки, подчиненных какому-то замыслу или, возможно, событийной логике - он сам пока не понял чему. Да и не склонен был рефлексировать, чтобы обрести это понимание.
- Две тысячи восьмой, - задумчиво повторил он и пока доктор шёл, взялся стирать одну за другой картины - всё лишнее, чтобы не отвлекало, - почему я говорю шепотом, доктор? Где мой голос?
Он засмеялся, и светлое пространство заискрилось перламутровой пылью, но смех почти тотчас отдался физически ощущаемой болью...  Родившись изнутри, в самом центре «выставки», там где прежде стоял доктор Валентайн, она прокатилась волной, ударилась о невидимые, но, как оказалось, всё же существующие стены, вернулась назад, в центр, сжалась до максимума и снова растеклась.

Перед доктором снова возникли два чудовища, слившиеся в соитии и взаимном пожирании друг друга, затем мелькнули несколько  простых образов - каменные идолы в степи,  нагие девушки, прыгающие с края крыши прямо в голубую пропасть неба, в свой первый полёт-падение - все ерунда, мазня, дело нескольких часов. Но Эрику было что показать.
Эта работа так и не попала на выставки. Джоанна нашла на неё покупателя прежде, чем просохли краски, и потом, сколько ни просила того, кто купил «Город снов» позволить просто выставить картину - получала решительный отказ, скупо сдобренный вежливым: "сожалею".
Горизонтальный прямоугольник с соотношением сторон 5 к 3. На первый взгляд всю раму от края до края заполняла золотисто-янтарная жидкость: чуть больше киновари, чуть меньше кадмия - виски. От центра композиции, смещенного влево, расходятся слабые волны - словно след капли, уже смешавшейся с прозрачной жидкостью цвета виски. И всё.
- Смотрите, доктор.
Едва заметно изменился угол освещения, словно на картину легли косые лучи солнца - стало больше золота и меньше багрянца, и вдруг заметным сделалось отражение части лица, склонившегося над водой. Отражение было искажено слабыми волнами  - глаз, переносица, очертания ноздрей, фильтрум- ямочка над верхней губой, но губы, как и лоб, не поместились в пространство картины, Само лицо затенено и неясно, но внимательный человек, видевший Эрика Вернера без длинных волос и бороды, легко бы узнал автора. В уголке глаза крохотным улыбчивым бликом стоит слеза, еще не упавшая в воду цвета виски.
Глубже, под отражением лица проступают светлые грани, словно кубики льда - обломки колонн и стен, шпили упавших башен, лестница вниз, в багряную тьму - утонувший город, память о котором еще расходится легкими, почти угасшими волнами и создатель, отказавший самому прекрасному своему творению в праве существовать дальше.

Вздох прозвучал почти отчетливо. И с новой волной боли, шедшей от края к центру пространства, которым сейчас представлялось сознание художника, картина ожила:  слеза в углу глаза создателя выкатилась, блеснула ярче и упала в собственное отражение, от чего новая волна, заметнее и выше, расходясь кольцами исказила отражение так, что стало совершенно неясно было ли оно, а очертания утонувшего города стали  похожи просто на кубики льда.
- Почему так больно? Это память?

+1

11

В чертогах чужого сознания нет понятия «температуры» и «погоды». Нет холода или жары, нет приятного дуновения морского бриза в лицо или холодящей конечности метели. В чертогах чужого сознания нет осязаемой материи, которую можно потрогать пальцами, нет разнообразия запахов или обилия вкусов. В чертогах нет ничего, кроме визуальных картинок и слуховых галлюцинаций.

Ментальная магия Валентайна позволяла ему помочь своим пациентам в представлении изнанки собственного разума. Каждый из безумцев так или иначе фантазировал на тему того, как бы могла выглядеть его память, но только лишь при помощи гипноза психотерапевта эта фантазия обретала форму. Она складывалась из тысячи крошечных нюансов, связанных между друг другом причинно-следственными связями. Каждая деталь стояла на своем месте, каждый винтик вкручивался в конкретную резьбу, каждая шестеренка крутилась в том отделе, где была необходима.

Связи – цепочки – звенья.

Внутренности сознания Эрика Вернера заметно отличались от визуализаций любого другого пациента на практике доктора, и Себастиану потребовалось несколько тянущихся секунд, чтобы выделить первые зацепки огромной взаимосвязанной схемы.

Идеальная окружность помещения как символ бесконечной цикличности и завершенности композиции, к которой художник стремился всю свою жизнь;

Разнообразие картин на бесцветных стенах как проявление его краткосрочной и долгосрочной памяти, хранившей в себе абсолютно каждую написанную работу, вероятно, чтобы вспоминать о них во снах;

Отсутствие дверей и окон, чтобы выйти куда-то за пределы ограничений как собственная закрытая тюрьма, в которую Эрик попал по собственной инициативе, дабы полностью сконцентрироваться на мире иллюзий и собственной власти;

Использование подручных средств для того, чтобы развесить работы в совершенно хаотичном порядке как проявление абсолютного безумия, которое портит целостность и структурированность выставки.

Доктор Валентайн никогда не оформлял пространство чужого сознания по собственным представлениям и макетам. Он лишь помогал пациентам обрести иллюзорный вид их желаний и возможностей. А после – занимался изучением каждой детали внутри образовавшегося места, рассматривая ее пристальным взглядом столько, сколько позволял чужой организм до того, как начать бунтовать против чужого внедрения внутрь себя.

- Не тревожь свое тело зазря. У нас не так много времени, - тихо отвечает доктор – скорее не говорит, а думает – пытаясь объяснить естественные реакции организма Вернера на чужое проникновение, которая выразилось в виде расходящихся волн. Себастиан чувствует его боль хотя бы потому, что сейчас они оба являются одним целым. Прямо как существо с картины «Мы», увиденной доктором первый раз в 2008 и запомнившейся навсегда.

Она была и здесь – Валентайн зацепил ее взглядом перед тем, как Эрик стер полотно так же, как и тысячи других своих работ, освобождая призрачные стены от совершенно не нужных в данный момент произведений. Каждая из них имела под собой какой-то смысл и отголосок памяти, но для текущей терапии они все пока не имели совершенно никакого значения. Только то, что было после 2008 –первая зацепка, «палец в небо», крючок, появившийся после их единственной встречи, ведь эта была последняя выставка работ Эрика Вернера. Себастиан читал об этом в интернете вечером 30 октября, собирая справки о своем новом пациенте. Он никогда не ограничивался больничной картой и анамнезом – особенно, если его безумец был более-менее известной в узких кругах личностью.

Картина формата пять на три двигалась и менялась так, как хотел того художник – по ней скользил свет, родившийся в неопределенной точке; двигались мелкие детали, создавая определенный сюжет; проявлялось и исчезало лицо самого художника – автопортрет, отражающий его эмоциональное состояние лучше, чем любые простые или сложные слова. Вернер не соврал – ему действительно проще показать, чем объяснить. И Валентайн мог ему в этом помочь, поэтому тоже не лгал. Они были очень откровенны, хоть и скрывали это за напутственной уверенностью перед друг другом.

- Память не имеет нервных окончаний, - проговаривает доктор, провожая взглядом расходящиеся по поверхности полотна волны. – А вот в твоем теле они есть.

Себастиан подходит к изображению практически вплотную и смотрит, пожалуй, слишком внимательно, боясь пропустить какую-то незаметную деталь. Полотно перед ним искажается в глитче и идет сильной рябью, напоминая тем самым телевизионный экран профилактики с шумом и цветными полосами. Доктор медлит еще каких-то пару мгновений, а после – медленно протягивает свою абсолютно здоровую руку и касается кончиком среднего пальца обрамления рамки, проводя им сверху-вниз, очерчивая край. Кажется, он должен чувствовать текстуру – но не чувствует ничего осязаемого. Только нарастающую внутри физическую боль, как будто острый нож проходит лезвием где-то по центру груди. Медленно, но уверенно.

- Тебе больно?

+2

12

К тому моменту, как доктор Валентайн позволил себе коснуться рамы «Города снов», Эрик вполне освоился с его присутствием в собственном сознании. И если сначала он просто подчинился просьбе вторгшегося в разум мага, то теперь готов был добавить в их игру новые штрихи.
А боль…
- Больно – слишком общее понятие, - бесцветный шепот рассыпался в пространстве легчайшей пылью, - остановимся на том, что я чувствую каблуки ваших ботинок так, словно вы стоите на моей печени: маленький, опасный, любопытный чужак. Визиты других бывали приятнее, но я видел их не здесь, а перед глазами, хотя и не в том пространстве, которое мы будем считать условной реальностью.

«Печень», о которой говорил Вернер – не более, чем метафора, символ, очевидный философам и людям умеющим понимать то, что видят или, творя, рисуя, придавать каждому изображению тайный смысл – послание видящему.
И хотя пальцы доктора ласкали внешний край багета почти любовно, касание их отдавалось болью, физической и всеобъемлющей для Эрика Вернера, вызолачивающей изнутри реберную клетку, растекающейся по костям, пульсирующей злой и веселой кадрилью в клавишах позвоночника.

На лице трясущегося в припадке пациента проступили  крупные капли пота, а руки буквально вцепились в руки доктора, сжимая запястья того всё сильнее и сильнее.

«Город снов» разбился, как отражение в воде, потревоженной броском камня, и картина изменилась. Рябь ушла почти сразу, и создатель улыбнулся, озаряя сиянием всё пространство своего ставшего очень маленьким мирка – за спиной доктора уже не было целой выставки – всё лишнее стёрто.
Золото боли сливалось с охристой гаммой мягких оттенков – мелкие волны на песке. Время и ветер почти засыпали павшего – кости предплечья и иссохшая плоть кисти, выпустившей меч. Он тоже еще виден – белый полумесяц блика на яблоке, венчающем рукоять, крестовина, выходящая из песчаной мозаики под углом к зрителю, часть лезвия, утопающая в песке.
Песок выписан хитро – мозаика точных мазков, фрактальность текстуры, но не цветовых повторов – цвет растекся естественно, настолько естественно, что спрятал загадку картины – историю, разложенную ярусами скифской пекторали – историю битвы людей и чудовищ, битвы за мир, за жизнь под этим солнцем, в городах, что вырастают из бело-золотого песка за пределами прямоугольника картины.

Эрику захотелось показать единственному зрителю тонкость своей задумки, раскрыть секрет слишком сложной загадки прежде, чем показать саму загадку – и краски «Ветра перемен» погасли, оставив точный и подробный рисунок – вязь тонких черных линий – ненужные подробности, мельчайшие детали – несколько историй поражения и победы, каждой из которых отводилось не больше площади, чем могла бы накрыть ладонь – и всё это для того, чтобы остаться скрытым под песками, принесенным тем самым ветром перемен. У человека на такую картину ушло бы больше года кропотливого труда, но Эрик Вернер был очень плодовитым мастером – и только маг мог бы задуматься о том, что текстура мазков создана чарами.
- Они не увидели, - пожаловался Эрик, открывая непрошенному гостю давнюю обиду, - не поняли. Они слепы. Хотите… туда?

«Туда» в пространстве, где мысли растекаются шепотом не получает объяснений словами, но приходит чувство, словно бы проснувшееся вслед за болью – зов, притяжение – туда, под толщу песка, в череду десятков смертей и побед, за каждой из которых история целой жизни.
Свет потускнел, как бывает, когда лампочки реагируют на скачок напряжения в скрытых в толще стен проводах.
- Я этого не хотел, - поспешное, почти паническое усилие и  на мгновение все снова обрело ясность, но не прошло, здесь во внутреннем ощущении времени и секунды – свет померк снова, сильнее даже чем в первый раз.

Отредактировано Eric Werner (28-02-2019 23:12:43)

+2

13

Себастиан очерчивает границы показанного ему полотна ровно столько мучительных мгновений, сколько нужно для прощупывания кончиками пальцев чужой души, нутра и сознания. Он чувствует кристаллы боли, впивающиеся в свои ладони и расходящиеся по коже алмазной крошкой в лучших традициях ювелирного мастерства.

Там, в реальности, Эрик Вернер уже разодрал запястья доктора своими длинными ногтями, оставив на них глубокие кровоточащие царапины.

Глаза щипет от попадающего под веки песка - сухость и раздражение слизистой вынуждают моргать чаще, чтобы хоть немного облегчить неприятные ощущения; в слезных каналах скапливается жидкость, которая удерживается, пожалуй, только лишь волосками ресниц. Еще каких-то несколько секунд - и прозрачные капли стекут ровными дорожками по щекам, соединятся воедино где-то под подбородком и упадут вниз под влиянием гравитации - единственного реального, что существует в чужом пространственном сознании.

Там, в реальности, из-под закрытых век доктора уже текут слезы, теряясь где-то в волосах и воротнике рубашки.

Валентайн отводит руку в сторону, позволяя художнику и творцу полностью изменить полотно своей картины, показывая что-то совершенно новое; то, что он не показывал никому прежде. Единственный посетить его выставки был, пожалуй, слишком важен для Эрика Вернера, поэтому он пытался поделиться с ним самым сокровенным и великим перед тем, как закончится время посещения. Они оба чувствуют, что уже совсем скоро галерея закроет свои двери для посетителей - боль усиливается настолько, что бесцветное пространство вокруг окрашивается багряно-красный оттенком и даже обретает почти неслышимый запах. Запах крови.

Эрик просит идти дальше. Просит посетить самые отдаленные углы его выставки, прощупать собственное сознание еще глубже, тщательнее и внимательнее. Он стирает все вокруг - осознанно, специально - оставляя лишь исключительно важные для него детали. Его магическая сила, волшебство иллюзий, квинтэссенция дела всей жизни, возведенная в абсолют - то единственное, ради чего художник готов был терпеть боль и прорастающие внутри своей души безумие. Он приглашал доктора составить ему компанию в путешествии сквозь миры и вселенные, сквозь художественные техники и сменяющиеся с движением истории стили - лишь только пусть его врач поймет и почувствует испытываемые Вернером чувства. Ведь это именно то, ради чего они встретились здесь.

- Сейчас - нельзя, - коротко отвечает Эрику Себастиан и словам его вторит мигающий свет, освещающий помещение, кажется, со всех точек сразу; им наполнены картины, иллюзорные стены, отсутствующий потолок и пол. Галерея меркнет, на секунды становится черно-белой, теряя все свое буйство красой и становясь бесцветной и безжизненной; вокруг доктора расходится неконтролируемая рябь и помехи; чужое сознание деформируется, сжимаясь в неопределенную точку и закручиваясь в спираль под влиянием агонии.

Вернер не понимает, что происходит с его прежде выверенным и контролируемым состоянием. Зато это понимает его доктор.

- Пора, - последнее слово врача разрастается огненной вспышкой, обжигая все вокруг и охватывая пламенем полотна и рисунки; еще немного - и все здесь сгорит в адском пламени отчаяния и мучения.

***

Себастиан открывает глаза и делает глубокий шумный вдох, пытаясь пробить внутренности своих легких, скованные межреберной невралгией. Лицо доктора залито слезами и он чувствует, как соль щиплет его израненную кожу. Врачу нужно несколько минут для того, чтобы прийти в себя - восстановить восприятие реального пространства, привыкнуть к единственному источнику света из окна, почувствовать собственную циркуляцию крови и напряжение мышц. Он привык к этому ощущению еще много лет назад, поэтому восстановиться не составит труда. Последствия терапии придется пережить потом, но он уже абсолютно к этому готов.

Эрику Вернеру повезло меньше. Вынырнув из глубокого колодца собственного сознания, он обессиленно падает на колени, заваливаясь на бок и еще несколько секунд бьется в эпилептических конвульсиях, издавая сдавленные стоны и звук, похожий на бульканье жидкости в горле. Он задыхается и хрипит; его тело не было готово к такому бесцеремонному вторжению в собственную физиологию и реагирует на внешний раздражитель достаточно остро. Мужчина успокаивается только тогда, когда его доктор садится рядом на корточки и прикладывает свою холодную ладонь к его вспотевшему лбу; припадок заканчивается, оставляя после себя лишь мелкую дрожь, и Эрик приходит в себя, нехотя открывая покрасневшие глаза и хватая бледными тонкими губами живительный кислород. Он смотрит на Себастиана совершенно испуганно, словно считает его своим палачом, но уверенность, прослеживающаяся в глазах врача напротив, возвращают осознанность восприятия из другого мира.

- Мы задержались, - медленно высказывается Валентайн и, отведя взгляд от мутных глаз своего пациента, начинает разглядывать собственные запястья, пораженные глубокими царапающими бороздами с размазанными каплями крови. - Мне нужно обработать руки. А тебе нужно отдохнуть.

Голос доктора бесцветен и нейтрален - он выражает ни сочувствия, ни чувства вины, ни облегчения. Его речь - это хирургическая сталь, прорезающая скальпелем нежную и мягкую кожу. В первую очередь, Себастиан - психотерапевт, который должен сохранять спокойствие в любой стрессовой ситуации, чтобы помогать своим пациентам справиться с внутренними конфликтами, поэтому он обязан не впадать в панические состояния или проявлять излишнее сострадание. Побочные эффекты - потом. Сейчас - скупой расчет и медицинская работа.

- Я попрошу Элис вколоть тебе успокоительное. И принести маркеры, - доктор стирает крупные капли пота со лба Эрика тыльной стороной ладони, неосознанно смешивая их с каплями собственной потемневшей крови. - Я приду послезавтра и мы поговорим о твоих работах. А пока - отдыхай.

Себастиан поднимается на ноги и, сделав над собой заметное усилие, чтобы не пошатнуться от скачка давления, еще несколько секунд смотрит на распластанного на кафельном полу художника сверху-вниз. Он не умел сострадать людям правильно. И не умел понимать искусство.

Но ради своего любимого пациента он был готов этому научиться.

Конец эпизода.

Отредактировано Sebastian Valentine (01-03-2019 15:09:10)

+1


Вы здесь » Arkham » Аркхемская история » 0 The Fool


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC