РЕСТАРТ"следуй за нами"

Arkham

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » эта камера пыток - наш будущий дом


эта камера пыток - наш будущий дом

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

People who have monsters recognize each other. They know each other without even saying a word.
http://funkyimg.com/i/2RGEJ.png

Shergar Burroughs, Veronica Todd & Walter Ritchie
2 ноября 2018, сразу после рассвета, задний двор дома Холдена Рида, потом - дом Ричи


trigger warning: любовный каннибализм.

+4

2

Когда чужие паучьи пальцы оплетают обмякшие края одежды, прилаживают на себе мокрую ткань майки и тянут липкую кожу юбки вниз по покатым бедрам, тоннель за пределами машины скорой помощи оживает – массивное сердце приходит в себя, гудит, набирает силу и вновь пытается завести полумертвый человеческий организм. Это жаркое, лавинное марево сползает, катится вниз по ребрам, остается обессилевшей вязкой лужей у его ног: воздух вновь становится влажным, прохладным, ворвавшийся в двери сквозняк обдувает взмокший лоб Ши и приводит его в чувство. В темных зрачках, разрезающих зелень глаз, на мгновение застревает лукавая грань улыбки – девушка исчезает, и в какой-то момент он вовсе не может вспомнить её имени, долго и муторно вглядывается в ожившую вдруг толпу, где-то среди жестких боков машин видит затравленный взгляд девушки, привезшей её сюда, и застрявший в нем нервный, глубинный страх – она поднимает голову, зная, откуда выходит её знакомая – очевидно, та уже ускользнула, минуя её помощь – и замечает высохший, маркий след на её щеке, шаткий, тяжелый шаг – «что там случилось? что он сделал с ней?» – на секунду застрянет у нее в голове, но инстинкту она не доверится, слишком глупая: «врачи – это хорошо, они помогают, просто город разваливается на куски». В спешке она отвернется от далекого, болотного взгляда, вгрызется испугом в свое собственное сидение, а толстая женщина с ключом и ребенком попробует завести мотор – на выезде из тоннеля горланит сирена, слышатся голоса полицейских и аварийной службы, спасение близко, и несмотря на то, как воинственно завывает ветер, слух различает беспомощный скрежет массивных веток: гиганта скоро оттянут наружу и можно будет проехать.

— Ну и разруха, Ши, ветер и досюда добрался? — голос второй санитарки выводит его из оцепенения, Шергар странно вздрагивает, отводит взгляд от мутной пятнистой толпы и неопределенно кивает в ответ, — Там парню голову разбило, столько кровищи было, — девушка качает головой, наигранно морщится и устало потирает глаза – он знает, что от вида крови её давно не мутит, но многие люди зачем-то пытаются делать вид, будто им не плевать.

Берроуз спешно подбирает с пола грязный халат, комкает его и толкает в пакет – запах пыли, пота и чужой крови ударяет в ноздри. Вся дикость в миг исчезает, будто её и не было – он стоит продрогший и неживой, будто всплывший на поверхность утопленник. Санитарка продолжает рассказывать про пострадавших, подает ему треснутый аппарат ИВЛ, он подключает к нему жеванную трубку, так похожую на гортань, смотрит в единственный синий глаз и жмет на кнопку до тех пор, пока прибор не издает сдавленный тихий писк, сообщающий о нормальной работе устройства. Выправляет каталку, распластанную по полу, хранящую воспоминание о чужих бедрах, кидает на место сумку с бинтами, которые так и не пришлось применить, и выходит из кабины в тоннель – теперь он залит мутноватым серо-зеленым светом, смешанным с темнотой: тучи висят низко, влипают в чернила сумерек и топят измученный город в прилипчивом полумраке. Ши шумно сглатывает слюну и смотрит по сторонам, спрятав холодные руки в карманы брюк – повсюду растекается гнилостный запах, запах крови, и пота, и чьей-то рвоты, запах мокрого ила, дорожной грязи и жженной резины, запах кислой, протухшей плоти – именно так пахнет испуганный человек, отвратительный даже для самого сильного голода. Ши проводит рукой по лицу, надавливая на глазные яблоки большим и указательным пальцем, пытается отгородится от окружающей вони.

Дерево наконец убирают, и словно обезумевшие антилопы, люди запрыгивают в свои автомобили, нервно заводят мотор и спешат скорее отсюда убраться. Его, в сущности, одолевает то же желание – вылезти из этого смрадного чрева, закончить свою смену и избавиться наконец от цепкого взгляда водителя – стоит ему забраться в кабину, он смотрит на Ши еще пуще прежнего, будто чувствует где-то на подсознании, что чудовище стало еще ближе, но снова испытывающее молчит и отдается всецело дороге.

Этой ночью что-то в его голове перемыкает; словно покусанный, хлипкий провод – сознание коротит и дает сбой. Он дочиста вымывает руки, споласкивает лицо ледяной водой, смыкая веки и чувствуя, как капли стекают по щекам в рот и тают на языке. Приглушенный свет уборной для медперсонала рябит, где-то под потолком щелкает лампочка, но прежде, чем она успевает перегореть, Ши выходит из комнаты, приглаживая влажные отросшие волосы – быстрый, чеканный шаг уносит его прочь, и пропахшая вязкой тенётой и стонами клиника остается сзади – за острым остовом его плеч, обтянутых кожей джемпера. Внутри он явственно ощущает глухой, надменный, уверенный пульс чудовища, слышит его дыхание и слепой жар – он двигается вслепую, лижет усмиренную плоть языком, предчувствуя свою власть, тянет Ши и ведет: в полумраке длинные пальцы мужчины мягко ложатся на руль – машина скользит вперед, по молочной полосе дороге, петляет между осколками чьих-то домов – кое-где доносятся стоны и плач, чьи-то дети просыпаются среди ночи, тянут руки к уставшим, измотанным взрослым, кое-кто из них даже не знает, что мама и папа их никогда больше не вернутся домой после бури.

Ши это не трогает; поломанный механизм распадается на запчасти.

Рассвет поджигает его волосы – в зеркале заднего вида пряди вспыхивают яркой ржавчиной. С неба неспешно стекает темная краска, и участок неба над чужим домом светлеет, ежась под рваной небесной дырой – Шергар застывает острой фигурой на фоне холодного утра, скрещивает на груди руки и ждет, медленно, жадно вдыхая плотный ноябрьский воздух, словно зверь, почуявший свою добычу.

Отредактировано Shergar Burroughs (28-02-2019 20:45:20)

+5

3

soundtrack

Врачи в одинаковых типовых больницах просят описать боль. Какая она: резкая или тупая, покалывает, давит или режет? Выворачивает? Накрывает приступами? Простреливает единожды и утихает? Просверливает, дергает, пульсирует? Определяют глубину страдания градацией слов от слабой до невыносимой. Пальпируют, вдавливая подушечки пальцев с коротко обстриженными ногтями прямо в очаг боли, в глубину растянутой мышцы или вывернутого сустава, ищут одну единственную точку, от какой идет сигнал, чтобы заблокировать его обезболивающими в стандартных вытянутых капсулах или комариными иглами уколов в пустые полости. Офицер Рид обеспокоенно всматривается в ее лицо, карие - совершенно ей чужие, - глаза полны искреннего и от этого совершенно мучительного сочувствия, блистер таблеток и стакан с водой стоят между ними, окруженные пропитанной потом и дождем толстовкой из машины скорой помощи; он словно хочет попросить ее, сказать ему, где у нее болит, чтобы помочь, выбрать слова для боли в пятнах красного повсюду, в стесанной коже, в порванных неровных черных краях. Ника со щелчками выдавливает себе в рот три таблетки, всю рекомендованную дневную дозу, будто конфеты, запивает ледяной безвкусной жидкостью, сводящей ей зубы, будто мало сегодня ее телу - забрасывает голову назад, как делала в липком стоне, чувствует как они падают вниз по пищеводу, расцарапывая воспаленные стенки.

Для своей боли она выбирает три слова, но Холдену их не называет: всесокрушающая.

Дом у офицера по-армейски чистый и такой же безликий, в ванной кафель идеальной белизны, Вероника почти с наслаждением оставляет на нем грязные следы, небрежно кидает свою скомканную, безвозвратно изуродованную одежду - от внутреннего мягкого нубука подкладки юбки отвратительно тянет потом, солоноватым запахом спермы и грязным нижним бельем. Она переступает ступнями на холодном поддоне душа и выкручивает до конца кран с ледяной водой, задерживает дыхание, как перед прыжком или волной, но лучше способа унять все куски своего болящего тела разом не знает. Мышцы на бедрах и тонких икрах, те, что помогали вбивать чужую плоть глубже к себя, удерживая и сжимая, сопротивляются, скрутившись в судороге, соски напрягаются до новой боли, Тодд удерживает себя в вертикальном положении, царапая пальцами ледяную трубу, подставляет под упругие струи лицо и медленно наливающимся мертвенным цветом лилового запястья. Заворачиваясь в кольца стекает окровавленная вода вместе с мелким мусором, грязью и кусками ее плоти и кожи, которую она сейчас снимает пальцами; запускает руку между своих ног и смотрит на мазок крови пусто и без удивления. Наклоняет голову с отяжелевшими рыжими волосами, прилипшими, как татуировки, на лопатки, будто всерьез думает, не снять ли ей насадку душа и не промыть себя невыносимо ледяной водой и там тоже, изнутри.

Всеобъемлющая.

"Однажды я выступала на соревнованиях" рассказывает она Холдену, пока он обрабатывает онемевшую рану на лице, отрезает кусок плотного бинта и закрепляет его специальной липкой лентой, она подвижно двигается, когда Ника говорит, "Неудачно совершила кувырок, вывернула руку. Она болталась, как плеть. Но мне сказали, что я должна закончить программу. И я закончила".
Толстовка с логотипом  Бостонского университета вся пропиталась водой, словно у рыжеволосой девушки появился новый слой сероватой безжизненной, собирающейся складками на пояснице, кожи. Под ножками стула собирались тяжелые, падающие со спутанных медных нитей, капли.

Буря идет на спад, когда офицер Рид укладывает ее на свою кровать, а сам уходит спать на диван в гостиной вместе с пледом и маленькой квадратной подушкой. Вероника не отказывается, пеленает себя в одеяло и долго ищет позу, в которой можно было уснуть. Она не может спать не боку, потому что это давит на рану, и на животе, потому что начинает болеть грудь, не знает, как положить руки, чтобы не тревожить вывернутые запястья. Оставляет на типовом комплекте постельного белья влагу, свой запах и мелкие рыжие паутинки волос повсюду, а еще скупые пятна крови - между ног все еще тянет и кровит свежо и напоминающе. По мере того, как умирает буря, растет отчаяние Вероники; в какую-то минуту она вся кривится, хочет позвать Мэри-Джейн и почти открывает рот в коротком детском "ма-ма!". Или спуститься вниз, к офицеру Риду, разбудить его и заставить повторить все то, что они сделали друг с другом с рыжеволосым мужчиной.
Вероника выдыхает, поднимает руку и находит на своем бедре округлые кровоподтеки, которые повторяют хватку пальцев - прикладывает подушечки на эти места и вдавливает с такой силой, что приходится закусить край подушки, чтобы не закричать.

Привычная.

После невыносимого многоголосья звуков все затихает - буря милостиво решает не ломать чужой дом, и Ника не спит эти несколько часов, прислушиваясь к отсутствию звуков, даже собственное дыхание неощутимо и незаметно. Когда первая светлая полоска рассвета чуть изменяет оттенок неба, рыжеволосая поднимается, возвращая на себя свою одежду, неловко, но осторожно двигаясь по поскрипывающему полу. Она оставляет мокрые змеи гольф и майку, расправляет освежеванную кожу юбки, содрогается от того, насколько пропитанная и влажная эта ткань, укладывает на постель толстовку Холдена, возвращаясь обратно в украденную чужую ткань олимпийки. На первом этаже звуков больше, здесь тикают часы, и офицер Рид негромко разговаривает во сне и зовет вернуться Пэйтон. Ника хочет подойти к нему, чтобы благодарно погладить по голове, но понимает, что любое прикосновение способно его разбудить.

Она покидает дом через дверь кухни, на улице довольно подставляя лицо свежему воздуху с запахом петрикора и влажного асфальта, какое-то время медлит на крыльце, зная, что от дома Уолтера здесь несколько вытянутых длинных кварталов, а Лора, Лора, оставленная в зеве тоннеля на съедение невидимым монстрам, где-то недалеко. Но медный блик в волосах и зеленые человеческие глаза заставляют ее остановиться - Ника делает пару шагов, бросая вызов, смотря, насколько внимательно двигается за ней взгляд, как зверь, наклоняет голову на бок. Волосы у нее еще не до конца высохли, и остывали на холодной коже сетью.

Странное, человекообразное существо из тоннеля было здесь - словно она приманила его собственным последним взглядом и улыбкой, просила этим себя найти. В пустом спокойном свете утра высокая худая фигура не кажется угрожающей и не кажется опасной, и сложно предположить, что это с ее телом сделал он, сейчас расслабленно прислонившийся бедрами к гладкому крылу Шевроле Вольт. Заныло с возбуждением растерзанное нутро.

Ника двигается скованно, осторожно, рассчитывая даже самое маленькое движение. Большая доза обезболивающего и холодный душ притупило все почти до бесчувственности, но чем ближе мужчина, тем явственнее и четче начинают проступать клеймом прикосновения. Ее тянет в костяной капкан, обтянутой кожей, почти невыносимо, как считанные часы назад в тоннеле - протягивает к его лицу руку и плавной лаской костяшками пальцев сдирает верхний слой жесткими рыжими волосками.

- Ты сказал, что знаешь, что со мной делать. - напоминает Ника ему, выдыхает беззвучно в воздух, пробуя "Шергар" на своем языке, - Что?

+5

4

На тонкой, костистой руке Ши нет часов, но он отчетливо слышит в своей голове - тик за тиком гулкий, отрывистый, чеканный шаг секундной стрелки. Света на мокрой улице становится больше, маленький островок над чужой крышей расходится, как неровный, необработанный шов, окрашивает небо в цвета ноябрьского рассвета, стекает на подъездную дорожку чьего-то дома, гостеприимно, но безапелляционно и жестко вымащивая путь прямо к припаркованному у бордюра автомобилю и спокойно расставленным ногам его обладателя - пустые края улицы как будто остаются подслеповатыми, сонными, неумытыми, не дают никакого шанса на побег или хотя бы попытку скрыться, лениво раскатываются примятым зеленовато-серым газоном, изрезанным рваными проводами и рухнувшими ветками черных деревьев.

Проходит несколько долгих минут - стрелки часов все еще выбивают медленную чечетку в мыслях Шергара, равнодушно щелкая в полукруглом пространстве черепа, как механический маятник метронома - из стороны в сторону с равными промежутками, заполняя его изнутри громким, монотонным звуком - так он чувствует, как приближается тихий, аккуратный, настороженный шаг, как узенькая, худая нога переступает порог, на мгновение останавливаясь, будто прощупывает почву, пока ступня не опускается на землю плашмя и ровно, уверенная в себе. Едва заметно мужчина вытягивается - ввысь лишь на миллиметр приподнимается подбородок, но сам Ши чувствует, как выстраиваются в ряд шейные позвонки, как плечи отходят назад, сдвигая вместе острые, расслабленные лопатки, как мышцы предплечий слегка напрягаются под холодными, длинными пальцами, сложенными на коже. Он ощущает её сразу же - ту самую выжданную добычу, втягивает носом разреженный воздух вокруг, напитанный запахом сырости и чего-то еще, тянущегося красной, лоснящейся нитью от девушки на крыльце. Шергар слегка наклоняет голову - она идет к нему осторожно, нетвердо, словно повсюду рассыпана крошка раздробленного стекла, каждый шаг мягко ложится на мокрый, отмытый дождем асфальт, смешивается в обонянии Ши в причудливую, густую кашу из ароматов: влажный, выпотрошенный запах песка и гравия, - битумная, сырая смесь - колкий, щекочущий запах утра, мокрой одежды и непросохших волос - массивная, прелая чистота кератиновых чешуек, отдающая мылом или шампунем, наконец, едва уловимый дух обеззараживающих веществ и сухого тканевого бинта. Девушка пахнет иначе - свежее, легче, чище, но слизистая его носа помнит теплый, объемистый кровяной запах - прикосновение грязи, пота и естественных соков.

Ши улыбается. Мягкой, настороженной, цепкой улыбкой.

Внутри не остается, буквально, ничего из минувшей ночи - вычищается почти сразу утренними сквозняками, пятнами чужих испуганных, размазанных лиц, неустанной, сбивчивой болтовней санитарки и гулким эхом последних порывов бури. Липкое, терпкое послевкусие - теплый приливный кайф в основании живота, звериное удовольствие в напряженных мышцах - расплывается по телу, трансформируется в энергию и бесконечное, сильное, твердое чувство спокойствия. Рука девушки проходится по его щеке совсем по-другому, обозначая свое присутствие, и на короткий миг что-то животное проступает в его чертах - не то, что впивалось в нее ударами между ног, пригвождало к жесткой, неудобной поверхности медицинской машины и рисовало косточками ее позвонков карту звездного неба из маленьких, рассыпанных по спине синяков - что-то другое, что-то покорное, размеренное, спокойное, сытое, как зверь, присмиривший свою дикость и сделавший шаг навстречу бесстрашному человеку. Он делает это с удовольствием, тихо выдыхая носом потеплевший воздух, прищуривая болотистые глаза и не разжимая на груди рук - на ближайшее мгновение.

- Я отвезу тебя домой, - голос утвердительно ложится на воздух. Ши смотрит вглубь ее ореховых глаз, сообщая через прозрачную сеть расстояния между ними, что сопротивление бесполезно: он всё равно это сделает. В памяти возникает отчетливый чужой запах, растертый, словно мускусная сыворотка, по всему ее телу - от черного обруча на тонкой шее, скрытого слабенькой тенью острого подбородка до прохладной, гладкой кожи внутренней стороны бедер - он обволакивает её всю: животный, вплавленный под ее покровы, давно смешавшийся с салом, въевшийся в открытые поры, властный, собственнический, густой. Он отличается от него, он другой - более тяжелый, более плотный, как если бы души разных зверей имели каждая собственный вес, но все же родственный. Ши немного насмешливо скользит взглядом по открытой светлой шее, тронутой лишь её изящным тонким ошейником - она с готовностью отдается первому встречному, принимая в себя полностью, завидев что-то знакомое, до боли близкое, но не спешит возвращаться в его когтистые лапы - выскальзывая из чужого дома, из машины скорой помощи, ища укрытия в промозглом утре и все-таки снова оказываясь подле подобного существа, - Пойдем.

Шергар привстает, оказываясь еще выше девушки и уверенно заключает её руку чуть выше локтя в кольцо из своих пальцев. Их кончики с коротко стриженными ногтями и твердыми подушечками впиваются в кожу - несильно, но ощутимо, он подталкивает её к пассажирскому месту, другой рукой открывая дверь. Краем глаза он замечает, как шевелится кончик шторы в соседнем доме - за ним показывается и тут же исчезает чье-то серое, сонное лицо; на слабое солнце наплывает туча, и свет вокруг становится мутным и грязным, бьет в нос выкинутой на берег полудохлой рыбой и сыростью. Вскоре Берроуз и сам оказывается в машине, блокируя двери и опуская руки на руль. Его взгляд, полный болотной воды, перемещается на лицо Ники.

+2


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » эта камера пыток - наш будущий дом


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC