РЕСТАРТ"следуй за нами"

Arkham

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » Segne Deinen Schmerz


Segne Deinen Schmerz

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Öffne die Wunde in dir
Teil deinen Schmerz mit mir
Segne deinen Schmerz.

Victor Sage & Richard Bolem
7 ноября 2018, пристройка-флигель к "Близнецам", за полдень

+3

2

12:37
Cквозняк бесшумно лижет половицы, холодит щиколотки и ловит болотные капли с мокрых брюк. Кофеварка послушно включается, повинуясь короткому жесту. Рихард не думает ни о чем, делает так, как привык делать каждое утро и каждый вечер, и внутренний таймер щелкнет безошибочно вовремя под тугими струями душа, чтобы к выходу кружка оказалась полной.
Одно исключение.
Звенит стекло, виски переливается в гранях терпким и крепким вкусом, жжет рецепторы и пищевод, катится в желудок горячим теплом, заставляет морщиться и вызывает не мягкое расслабление - тошноту.
Рихард перешагивает лестничный пролет и ряд комнат, оказываясь сразу в ванной, портал загорается раньше, чем он заканчивает жест, зугг едва успевает нырять следом, путается под ногами, пока чех раздевается, и выворачивается в последний момент, раньше, чем Болем запинается об него.

9:12
Шелестит рябь на темной воде. Идет кругами - в болотной тишине становится слишком много звуков. Слишком много людей. Рихард отпускает Джона раньше, чем по поводу его присутствия могут возникнуть какие-то вопросы. Он отпускает своих немногим раньше того, как полиция оцепляет место трагедии, оставляет двоих, просто потому что не хочет оставаться наедине с толпой, захлестывающей, как стихийное бедствие, болотистый участок разноцветьем форм, и думает позвонить Мортимеру - он старший из детей, пусть он принимает решения - Рихард не хочет принимать никаких. Отвечает на вопросы. Дает показания. Внимательно читает то, что подписывает и думает о том, что лучше пусть будет так, чем Виктор сказал бы уносить тело с собой, чем пришлось бы подбирать правильные слова, пытаясь доказать, что судмедэкспертам нужно сделать свою работу и лучше им не мешать.
Ve-e-e-ra-a-a
Он мог отступить, чтобы не попадать на свет, как делал обычно; оставить кого-то из двух сбшников заниматься всем этим, всей этой человеческой чушью, добраться до дома в один шаг, выпить пару таблеток и отключиться, чтобы вечером увидеть произошедшее на повторе в вечерних новостях, но почему-тоне уходит.
Продолжает отвечать, подписывать, ждать-ждать-ждать, когда к нему снова подойдут.
Или когда ему, наконец, разрешат уйти - нет, не разрешат, он слишком цепляется за эту неозвученную мысль, остаться - когда ему скажут, что он здесь больше не нужен.
Поднимающееся солнце жжет затылок.
По ногам тянет могильным холодом.
Рихард отпускает двоих оставшихся с ним сбшников и в очередной раз, в слепой панике
[ковен, полиция, SRC, вендиго, подтягивающиеся фотовспышки и камеры - откуда, блять, опять ебаная утечка информации? - полиция, вендиго, SRC, ковен...]
думает о том, чтобы позвонить Мортимеру. Кто-то настойчиво сует в руки пластиковый стакан - откуда эта хрень здесь вообще взялась? - делая глоток, чех понимает, что там чай, синтетический насквозь, дешевое пойло, безобразно сладкий и едва теплый. Спустя полчаса он не может вспомнить, в какой момент его руки снова опустели. Поддергивает рукав и бросает быстрый взгляд на наручные часы. Короткая стрелка шагнула к обеду. Секундная замерла, словно время остановилось.
Людей становится все меньше, их почти не остается.
Ve-e-e-ra-a-a

12:25
Рихарду кажется, что он так и останется стоять здесь, вросший в землю, покрывшийся мхом, как одно из деревьев с черными стволами, изглоданными влагой и червями, пока очерченный желтыми лентами островок не опустеет.
Пока рябь на болотной глади не утихнет на долгие годы.
Пока на черную густую воду не вернутся растревоженные водомерки.
Пока вместе с ветром не зашелестит прозрачный комариный рой.
Возможно, это было бы наилучшим выходом, но это невозможно.

8:03
"Селена или Виктор?" - палец замирает над экраном.
- Scheisse... - шипит чех. Заставляет себя думать о том, что это будет полная хрень, если Виктор все узнает из новостей или по звонку дорвавшегося до него журналиста. Это будет неправильно. Это будет отвратительно. Это будет бесчеловечно.
- Я звоню в полицию.
Маг предупреждающе вскидывает ладонь, думает и коротко кивает - звони - когда Виктор берет телефон.
- Герр Сейдж.
Не мистер, не месье, не синьор, не пан, не сэр, не дон - поперек традиций любой из стран, где жили Сейджи - так, как было в самом начале, соблюдая некую придуманную традицию.
- Мы нашли её.
Ve-e-e-ra-a-a
- Она мертва.
И за током крови, набатом звучащим в ушах слышит только - возвращайся.

13:18
Колкий поток воды, смывающий запах болотной тины и магию.
Ледяной-обжигающий-ледяной...
Средняя температура.
Ему даже глаз открывать не надо, когда рука тянется за мочалкой. Пространство давно расчерчено неизменными ритуалами. Своего отражения чех не видит в зеркале тоже, как и смутно осознает что вообще смотрит в гладкую поверхности.
В голове крутятся совсем другие мысли - нужно зайти к Виктору он будет спрашивать о подробностях или не будет ковен блять к черту его попросить мортимера проследить за ходом дела на столе остались неподписанные бумаги позвонить до вечера они все будут хотеть подробностей Гретта наверняка забыла и Чарльз кто будет заниматься похоронами хотя какая в сущности разница если все он не помнит ничего и того что ему говорили отменяется - Рихард затягивает пояс халата рывком, так же, как открывает портал в комнату и берет с полки первую попавшуюся рубашку.
Все равно они все одинаковые.
Зугг чувствует неладное раньше мага, замолкает, прижимаясь к полу, перестает цокать длинным языком и острыми когтями - следом наваливается на плечи холод и царапает между лопаток, скребет по позвоночнику, прижигает жаром.
Словно дыхнуло люблянской темнотой.
Виктора чех замечает в зеркале, встроенном в дверцу шкафа, когда закрывает ее, встречается взглядом и не может двинуться.
- Gef draussen... - шепчет Рихард фамильяру, повторяет резче, - ...gehen! Geh raus, Jens!
Зугг не двигается с места, словно чует истинного хозяина этого места, который его не отпускает.
Это все, что понимает чех прежде, чем пенное варево кошмарного утра, все то, что он прятал от себя последние пять [бездарно просратых] часов, вскипает под самую глотку, тяжело пульсируя под кадыком. Неподвижный Виктор заставляет двигаться очень медленно. Вернуть на полку рубашку, обернуться, подбирая слова - ни одно из них не кажется правильным, возможным быть озвученным сейчас.
- Мне жаль, герр Сейдж, - наконец произносит чех просто.
Ve-e-e-ra-a-a
Раскалывается в висках скрипуче, колет шейные позвонки и стягивает горло.
Рихард щурится, смаргивая сухость с глаз, замирает так же, как Йенс.
Невысказанное горе, нечто большее чем оно, затопляет флигель до самой крыши, делает воздух вязким, как кисель, и заставляет сердце неистово колотиться о ребра. Он действительно сожалеет. И о мертвой Вере, и о слезах Селены, и о чертовом урагане, и том, что не успел найти раньше, что сейчас  не может, не имеет права ни на что большее, чем сухие слова, не имеющие никакого смысла для отца, потерявшего дочь.

Отредактировано Richard Bolem (16-02-2019 01:40:29)

+3

3

Он знает, что Вера мертва.

Он знает это еще до того, как по-детски испуганный, пережатый напряженными связками голос Рихарда говорит, что они нашли ее - несколько простых слов он произносит с исполнительной, слишком старательной тщательностью, Виктор затыкает ему рот лаконичным "Возвращайся" до того, как чеха прорвет ненужными подробностями произошедшего; до того, как по тревоге были подняты волонтеры и бесполезная, в сущности, человеческая полиция, печатавшая листовки с лицом Веры из школьного ежегодника; до того, как отсутствие переходит выставленные часовые границы и становится понятно, что она не потерялась в Аркхеме, не была унесена штормовым ветром, не заигралась в догонялки с астральными проекциями в Салемских лесах. Виктор понимает, что она мертва почти сразу, когда ее комната с сухоцветами, вплетенными между бархатных тканей балдахина, аккуратными записями в школьных тетрадях, алтарем из принадлежащих ее братьям и сестре предметов (кусочек фарфора с куклы, гладкая косточка с дыркой с браслета, тюбик аквамариновой краски), флаконами свежих цитрусовых духов не откликается живой энергией, а несмотря на яркие цвета и пестроту высушенных лепестков все равно кажется склепом. Запах Веры исчез с подушек и многочисленных покрывал с африканскими узорами, безжизненно оставлены на постели неодетые платья, сухоцветы рассыпались в пальцах мужчины и искалывали ему ладонь. Волонтеры разрезали город на квадраты, нанятые люди вытягивали жадно ресурсы и деньги, улыбающаяся Вера Сейдж с черно-бледной зернистой фотографии смотрела с неровных поверхностей стен, с уцелевших витрин магазинов и газетных передовиц, каждый старательно выполнял свою работу, только Виктор уже знал правду.

Его другие, его живые дети тянулись к нему, а, напоровшись на острый, как бритва, взгляд и вскрыв себе им шеи, прятались в своих комнатах - Сейдж не находил в себе сил ни на что, кроме как тяжело опускаться на колени перед Селеной, и прятать лицо в ее бесконечных юбках, пряно пахнущих бедрах, в ласке ее ладоней, гладящих его по волосам с белыми нитями седины. Она шептала ему плавные языческие наговоры, от которых невыносимо перехватывало горло комом из сухих бессильных рыданий, потому что они напоминали ему о Вере: об умных, лукавых глазах, и ее имени, сшитом из родительских, чертах Селены в ней и манере Виктора держаться, об его единственном ребенке, рожденном от любимой, обожествляемой женщины, не от пудровой, распущенной Каролин, случайной заглубленной Антонии, глупой золотистой Дельфин... Не от вульгарной, неосторожной Эвы. "Подари мне еще детей" умоляет он жену в отчаянии, подносит сердцевину ее ладони к губам, прижимаясь к лживым линиям жизни. Они хоронят Веру еще до того, как ее, мертвую, находят в болотистых берегах, где застоявшаяся вода и зеленый жирный слой тины залепляет ей съеденные рыбами глаза - она совсем не похожа на девочку с ежегодника или забиравшегося на его колени маленького, жадного зверька. От воды тело разбухло и сочилось гноем и водой, коричная кожа приобрела землистый, глинистый оттенок, черты лица - исключая вытекшие белки глаз, - умиротворены и спокойны, будто Вера Сейдж, подобно святой, сейчас проснется и пойдет, переваливаясь на распухших голых ступнях, обнимет папочку. Виктор отпускает безымянного мужчину из службы безопасности, чьими глазами он воспользовался, возвращается в свой кабинет прежде, чем пройдет первый гудок.

"Возвращайся" приказывает коротко Сейдж.
Он хочет, чтобы зеленые глаза Рихарда смотрели на него, когда он будет рассказывать, что случилось с Верой.

Неуловимый баланс был нарушен - с момента исчезновения Веры, ее смерти и обнаруженного тела магия Виктора предавала его. В некоторые дни он не мог использовать простые заклинания, обжигающие ему нервы упругим ответом, в другие чувствовал, что силы столько, что он мог бы разрушить до фундамента собственный дом, смести новым ураганом половину Аркхема. Даже тело становится тяжелым, ломким - ему приходится найти трость отца, передвигаться по дому, перенося на нее вес, немного шаркающими, почти стариковскими шагами, беспокойно не находя себе места, бессмысленно повторяя разные вариации поисковых чар. Виктор задыхается на руках Селены, сжимает ее запястья с такой силой, что оставляет на коже лунки от ногтей. Он впервые чувствует, что значит потеря - отец, мать и брат не удостоились и доли высасывающего, черной дырой поглощающего отчаяния - абсолютно пустого, потому что Веру Сейдж уже привозят к патологоанатом и раздевают, стараясь не сильно задевать клубки бледных червивых кишок. Пока на его дочери срезают джинсовые шорты и впечатанную в кожу черными узорами желтую блузку, Виктор надевает черный, безупречно-траурный костюм, и оставляет антрацитовый галстук бессильной змеей висеть вдоль ряда пуговиц. Он оплакивал и прощался с ней все эти семь дней, потеряв сон, покой и часть собственных сил, превратившись в дряхлого беспомощного старика. Если бы Виктор мог, он бы сделал для дочери то, что сделал для Максимиллиана, убив четырнадцать человек, для Веры он бы обратил в пепел двадцать, двести, две тысячи, целый город, убивал бы, пока не восстала она из мертвых. Но даже невнимательные чужие глаза видят, что в болотистой воде Мискатоника плавает только плоть.

"Мы нашли её" - Виктор думает о том, сколько минут Рихард провел в оцепенении, проговаривая эти слова про себя, как молитву, а сколько его язык и губы двигались беззвучно в "Она мертва"?
Он идет от своей спальни, оставив на постели забывшуюся сном-смертью Селену, к пристройке, и с каждым шагом расправляет плечи, все меньше опирается на отцовскую трость. Когда он поднимается по лестнице вверх, в аскетично обставленную гостиную, зажимает ее рукой, отставляет в сторону. Горе Виктора сдержано, подчинено; оно отравляет разум, но позволяет мыслить неожиданно четко. Чех не торопится исполнять четкий однозначный приказ, растягивает время - Сейдж все потерянные минуты сидит на одном месте, в плохо освещенной части комнаты, в бархатной полутьме - квадратов света он избегал, обходя по граням по поскрипывающему нервно полу, скрипы похожи на крики о помощи, - закинув ногу на ногу, ждет. Его терпение оказывается вознаграждено. Сейчас Виктор наблюдает – но уже с бессильной яростью, с вновь вспыхнувшей ненавистью, за запутанные волосы Веры, за ее вскрытый живот, за ее мертвые семнадцать лет, за то, что Рихард не справился с единственной своей задачей и, вместо того, чтобы замаливать грехи, принимает горячий душ. Тише, Сейдж поправляет застегнутый до горла ворот рубашки, исправляя едва заметное несовершенство, излом на ткани, тише. Йенс его видит первым - умное умирающее создание, слишком задержавшееся в этом мире. Виктор приманивает его движением руки к себе, ласкает худой горячий бок, великодушно отпускает прочь.

Жалость чеха ему не интересна, он не обращает внимание на отчаянную попытку заполнить пустую, напряженную тишину.
Его никто не просил говорить. Ему не разрешали еще говорить.

Сейдж медленно встает, берет со столика заранее приготовленную тарелку, накрытую клошем, подходит к замершему Рихарду - еще немного, и дернется, душа себя в запутавшихся за годы нитях своего проклятья. Открывает ее торжественным жестом, протягивает ему кусок медового чешского торта с единственной воткнутой в центр свечей, зажигает ее простым движением. Эва Болем любила медовые торты, поедая их в постели, а потом невероятно вульгарным жестом размазывая золотые крошки по своей груди - знал ли об этом Рихард?

- Сегодня твой день рождения. Поздравляю. - говорит Виктор спокойно. - Загадай желание и задуй свечу.

Маленький огонек робко, испуганно дрожал. Рихард должен был запомнить люблянский урок - все всегда начинается с темноты.

+3

4

Рихард берет тарелку механически, обеими руками, делая короткий шаг назад. Внутренне сжимается, ожидая удара - кривятся губы и  уголки ползут вниз.
Он слишком хорошо выдрессирован для того, чтобы швырнуть тарелку в сторону, а черная бездна, смотрящая на него в ответ из темных глаз Виктора, нашептывает вкрадчиво - терять уже нечего.
Виктор никогда не заходил во флигель.
Виктор, казалось, вовсе не помнил даты рождения Болема.
Виктор сегодня потерял дочь.

Если бы в руках чеха было блюдце со звонкой чайной кружкой, фарфор бы звенел о фарфор, выплясывая острую частую дробь, но сейчас снова повисает оглушительная тишина, а Рихард опускает глаза на розово-желтое пламя - Йенс ушел, он отпустил Йенса - и не двигается, все сильнее стискивая пальцами рельефно-украшенный края тарелки так, что вот-вот, кажется, она лопнет пополам.

То, что он называл своим домом, единственная территория, на которой он мог снять с себя все артефакты и не испытывать по этому поводу никакого беспокойства. Механические устаревшие по виду часы, россыпь монет-батареек, перстень с матовым рубином, в глубине которого мерцал знак Аэру, зажим для галстука, на котором регулярно обновлял защитные чары - все это лежало в ванной, в плоском широком блюде из глины, обработанном грубо и с грубым же орнаментом, со вдавленной яшмой по углам трех ромбов.
В пустых комнатах нет ни одной фотографии, нет картин, мелочей вроде брошенных на столе ключей, оставленной с утра кружки с кофейной пленкой на дне или пледа, кинутого поверх подушек на диване, раскрытой книги на тумбочке - всего того, что позволяет персонализировать свой дом свойственной человеку небрежностью.
Кровать всегда заправлена, книги стоят на своих местах, полотенца ровно висят на змеевике в ванной, грязное белье лежит в корзине, вымытая кружка стоит, перевернутая, на сушилке, в холодильнике ровные ряды одинаковых бутылок минералки и подписанных по дням недели ланч-боксов.
Список продуктов, заполняющих холодильник, не меняется годами.
У него нет необходимости выбирать, что надеть утром - одинаковые костюмы и галстуки, одинаковая белизна рубашек заставляют забыть о нем. Вещь, взятая в руки, неизменно возвращается на свое место сразу, как только выполняет свою функцию.
Во флигеле комнаты кажутся пустыми - Рихард использует половину из них, ограничивая себя добровольно, так же, как отказывается от возможности выбирать в этом месте, которое называет своим домом, наделенном исключительно утилитарными функциями и лишенным всякого тепла. Отсутствие выбора экономит уйму сил и времени, к этому непросто привыкнуть, но невозможно отказаться, словно чех подсел на какой-то иной вид наркотика, взамен тех, которые никогда не пробовал.

Это так просто - отказаться от выбора и сейчас, сделать то, что говорит Виктор, как это было всегда.
Панический страх ядовито заползает в легкие при каждом вдохе, щекочет под диафрагмой, не давая поднять взгляд, пробирает до крупной нервной дрожи. Желтое слабое пламя часто вздрагивает. Рихард пытается улыбнуться, но его лицо словно восковая маска, стекающая вниз с костей. Пожалуй, есть то, что он не сможет выполнить из простой последовательности двух простых действий - потому что своих желаний у него давно не осталось.

Представьте себе место, где вы чувствовали себя спокойно.
Рихард идет к нему через свой персональный ад люблянской темноты - к шерстяному колючему прикосновению к щеке, в тепле которого растворялся страх, к пальцам, зарывшимся в волосы на затылке, неисполненному желанию обнять в ответ.
К тому, что никогда не повторится.

Желанию. Он нашел нужное слово, он нашел нужное желание - Рихард коротко, нервно смеется, перехватывая тарелку одной рукой, и пальцами второй тушит фитиль, вытаскивает закрученную по спирали миниатюрную свечу, слизывает с воткнутого ранее края крем, пока по воздуху плывет тонкая серая петля дыма, кладет ее, догоревшую до половины, на край тарелки, подцепляет пальцем ошметки влажного песочного бисквита, пробуя на вкус, что рождает между ребрами странное щемящее чувство, и наконец находит в себе смелость поднять взгляд, рывком вздергивая вверх подбородок.
В глазах Виктора - все та же темнота и блёклая, жухлая зелень болота, в котором день за днем разлагалось тело Веры.

Если вдуматься, что он знал об этом человеке? За несколько десятков лет непрерывного наблюдения - распорядок дня и мелкие привычки - пыль, ровным счетом ничего, и за внимательным взглядом, за черным зрачком, скрывающем мысли, как ширма, не всегда угадывал озвученное решение, как и мотивы, побудившие Виктора поступить так, а не иначе. Скрупулёзно собранные, рассортированные ситуации, объединенные в поведенческие паттерны, набор шаблонов - всё это ломается пополам, бесполезное и пустое, как выскобленная до предела монета-батарейка.
Чего он хочет, этот непонятный и жуткий человек, которого Рихард совсем не знает, чье спокойствие натягивает собственные нервы, как струны, до звонкого щелчка, одного за одним, пока не останется деревянная бесполезная фигурная коробка, из которой не извлечь ни одного высокого звука.

Гроб, в который положат маленькую Веру Сейдж, не успевшую прожить и третьей части своей долгой жизни.

- Вы же не за этим сюда пришли, - хрипло предполагает чех.
Смотреть в глаза Виктора становится все больнее. Рихард снова щурится, коротко облизывая губы - на нижней остался крем, тут же расцветающий на языке приторной сладостью.
Рихард держит тарелку между собой и Виктором, как метафорический щит, делает еще шаг назад, упираясь спиной в зазвеневшее зеркало шкафа, обхватывает себя за ребра одной рукой, пытаясь справиться с возвращающейся нервной дрожью.
И упрямо сжимает губы.
- Я сделал все, что было возможно. Никто бы не смог ее найти в первые сутки.
Когда еще могло быть не поздно.
- Даже Вы, герр Сейдж.
"Даже Вы - не всемогущий господь бог! Иначе все было бы по-другому", - чех храбрится, защищается заранее, ощетиниваясь логичными доводами, как дикобраз иголками, лишь бы не дать укрепиться и прорасти в голове другой мысли.
Это моя вина.
Два десятка лет жизни, которой позавидовал бы любой свободный человек, не связанный с Виктором никакими обязательствами, без стягивающего шею проклятья - четыре десятка лет, за которые сожрали не его, чеха, а мямлю-Макса, провалявшегося в Аркхеме, шесть десятков лет, которые Рихард был идеальным или старался быть таковым.
Все это идет трещинами, как иллюзия того, что это место является домом Болема, начинает рассыпаться [замок из песка] с появлением здесь Виктора [и он сам, и это место - собственность Сейджа]. Рихард продолжает цепляться за эту иллюзию отчаянно, чтобы не соскользнуть в бездну, расцветающую в бездонных зрачках - он боялся, что не сможет выдержать боли Виктора, что она будет резать изнутри острыми ножами, пока он не истечет кровью, но сейчас его накрывает сжимающимся на горле страхом перед равнодушием в глазах герр Сейджа.

Отредактировано Richard Bolem (16-02-2019 07:31:41)

+3


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » Segne Deinen Schmerz


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC