РЕСТАРТ"следуй за нами"

Arkham

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » never say no


never say no

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

https://i.imgur.com/Nr2ar2S.png

Shergar Burroughs & Maximillian Sage
12 ноября 2018 г., центр города, Аркхем


Знакомство с миром магии не проходит для Шергара гладко. Макс гасится, впрочем, как и всегда.

+2

2

[indent]  [indent]  [indent] И нет покоя саморазрушенцам.


Маленькая газовая зажигалка щелкает в его руках и тут же затихает вместе с фиолетовым огоньком, съеденным крышкой. Её металлический корпус поблескивает на свету, перекатывается между пальцами как бесполезный сувенир, с которым жалко расстаться. Последний раз, когда Шергар держал в зубах неуклюже зажатую сигарету, ему было семнадцать – дым от нее саднил не привыкшее горло и прежде, чем горьковатый вкус никотина стал хотя бы терпимым, миновала целая череда, так называемых, тренировок. Сейчас же, он всё крутит и крутит бесполезный аксессуар, запечатывая на покатых ребрах зажигалки свой уставший и безразличный ко всему взгляд. Вкус табака кажется ему отвратительным, как и большинство остальных вкусов; он прилипает к языку и губам как неприятный осадок, ждущий, когда его наконец выплюнут. У Берроуза никогда нет в кармане сигарет, но всегда есть «огонь», наличие которого хорошо успокаивает нервы.

Буря в Аркхеме, отгремевшая почти неделю назад, выплевывает измученный штормом город. Тут и там нелепо покосившиеся линии электропередач и куски пробитых ими крыш напоминают торчащие из земли неаккуратные обломки костей большого чудовища. Шергар молча стягивает с себя медицинскую форму, упорно косясь в окно и не произнося ни слова. Комната кажется мирной и тихой, то ли от изнеможения, навалившегося на добрую половину сотрудников, то ли от вежливого нежелания будить тех несчастных, кто после смены засыпает прямо на диване в углу. Берроуз проводит рукой по лбу, убирая нависшие ржавые пряди, перекладывает зажигалку в карман куртки и спешит убраться из отделения.

Позади него все еще продолжают раздаваться ленивые и бодрые голоса, когда в пересменку появляются другие медики, но даже их разговоры затухают и сходят на нет, а вскоре и лица исчезают из поля зрения.

Ноги ведут Шергара в сонную забегаловку, где он по привычке закажет чашку американо, на автомате сделает пару демонстративных глотков и заставит себя поглотить эту жижу, отдающую запахом жженого дерева. Рассеянный утренний кофе – это одна из тех вещей, о смысле которых он никогда не задумывается, и спустя какое-то время эта маленькая, безобидная привычка возводится в ранг ритуала и помогает отвлечься от тянущего и сосущего чувства внутри. Эта неделя стала для Берроуза настоящим чертовым испытанием, и сейчас, подпирая ладонью подбородок и глядя, как цепкие пальцы бариста переключают режимы на кофеварке и сгребают в кучу испачканные стаканы, он прокручивает в голове бесконечные вызовы и впечатанные в память тела жителей города. Поломанные, побитые, искалеченные камнями, ветками, упавшими рейками – он буквально запоминает их запах – жженный, терпкий, ползущий по рецепторам как плотный туман и покрывающий их полностью. Он так долго ходит по этой грани между необходимостью выбирать, что правильно, а что необходимо, как только до сих пор не сошел с ума к чертовой матери?

В кафетерии не очень много народу, картонные жители жмутся по углам за своими столиками, и только еще один человек, как и Шергар, чуть поодаль занимает место за стойкой. Берроузу нет до него никакого дела, он на мгновение прикрывает глаза от навалившейся тяжести бессонной ночи – будто внезапно накрывшая глазные яблоки темнота способна развеять в миг всю его усталость – как вдруг краем уха слышит возню рядом. Стоит ему открыть глаза, всё заканчивается, не успев начаться – словно по до боли кинематографичному сюжету – он лишь успевает схватить взгляд мужчины, поймать в нем странное выражение и тут же потерять вслед за его ретировавшимся обладателем.

— Эй, стойте, — на крышке стола остается купюра и остывший кофе, к которому едва притронулись. Сам же Шергар оказывается на улице, под серым скучающим небом, и он точно знает, что видел, — подождите!

От любопытных взглядов бегут лишь преступники, дикие звери и те, кому есть, что скрывать, не так ли?

Отредактировано Shergar Burroughs (15-02-2019 14:28:08)

+3

3

is all that we see or seem
but a dream within a dream?

Тремя днями ранее последняя горсть мерзлой земли ложится на лакированную крышку гроба Веры. Макс совсем не знает ее, но смерть, пусть даже чужой ему девочки не оставляет его равнодушным. Семнадцать лет — это совсем немного, всего одно путешествие в астрал без начала и конца. И еще год сверху. Он рад, что не искал способов сблизиться с нею, а единственный набросок, сделанный впопыхах, разорвал пополам после кошмара, которым она потчевала его, Морта и маленькую Ванессу. Он рад, что не увидит Веру среди извечных своих четырнадцати покойников, и надеется, что мама никогда не примет ее облик, не позволит закурчавиться волосам, а пухлым губам — изогнуться в странного вида улыбке. Не то издевка, не то жалость.

Жизнь Аркхема не собирается останавливаться ради Веры Сейдж. И, тяжело вздохнув, продолжается дальше.

Небо затягивают дымные тучи, город переживает, пережевывает последствия бури столетия, люди собирают свой скарб, собирают самих себя по кускам. У Роуз, к которой Макс заходит каждое утро выпить кофе, пострадал дом. Ураган обрушил растущее рядом дерево, и ветви не пожалели черепичную крышу и белое крыльцо. Она не волнуется, смеется: я вытрясу из страховой все до цента, славный мистер, не переживайте. А если они посмеют отнекиваться, обещает обратиться в газету. Нарисуете на них карикатуру? Страховые агенты первыми попадают в ад. Макс беззлобно отшучивается, переводит взгляд на молоденькую стажерку, занятую возле кофемашины. Волосы зачесаны и собраны на затылке, залачены до зеркального искусственного блеска. Ей, наверное, больно. Дочка, так говорит Роуз.  Долорес. Приобщается к семейному делу. Девушка берет чашку, но до стойки, где устраивается Макс, так и не доносит, выпускает ее из рук. Тянется поднять осколки, режет ладонь об острый край, пока Роуз, ахнув, уходит в подсобку за щеткой и совком. Максу становится не по себе, он зачем-то вспоминает свои порезы, оставленные самыми родными людьми. И то, как залечивал их папа. Не говоря ни слова, не упрекая в слабости и трусости.

— Долорес, дай мне руку, покажи. Может, все не так страшно? — негромко спрашивает Макс и привстает. Девушка доверчиво демонстрирует ему ладонь и порез, перечеркнувший линию жизни. Он накрывает ее руку своей, будто бы в покровительственном жесте, и тихо произносит слово. Всего одно. Откуда его знать вчерашней старшекласснице Долли? Девушка изумленно хлопает ресницами. Крови нет. На ее ладони нет.

Макс так же слаб в целительной магии, как и в любой другой, поэтому он не стягивает края пореза Долорес. Он забирает его себе.

Думает попросить ее не прикасаться больше к осколкам, но тут замечает чей-то внимательный взгляд. Нет. Нет-нет-нет, ему просто показалось. Но лучше все равно уйти. Деньги остаются Роуз, Макс остается без кофе. Ладно, потом. Сейчас уйти бы и забыть. Может, и Долли забудет. Мало ли что может привидеться с утра спросонья. Он выходит на улицу, даже не застегнув пальто, нет времени. Шагает быстро, удаляясь от удивленной девчонки и ее словоохотливой матери, от невыпитого кофе и незнакомца, чьего лица он и разглядеть толком не успел.

Ему не удается уйти далеко, как бы ни старался.

Макс напрягается всем телом: плечи сводит болью, подбородок дергается, очертания костей некрасиво проступают на тыльных сторонах ладоней. Думает остановиться, но идет дальше, словно это не его окликнули. Даже тешит себя надеждой несколько секунд. Может, и впрямь не его. Он ведь не привлекает внимание, не носит ярких вещей, не говорит громко, не расцвечивает речь красивыми фразами — нарочно не позволяет себя запомнить.

Ладно. У него получится. Сейчас Макс просто скажет пару банальностей и отправится по своим делам, а этот человек не станет его преследовать. Не станет. Почти верится, еще раз. Не станет.

Макс прерывисто дышит, разворачивается, как назло, слишком резко для случайно потревоженного человека. Ему хочется бежать, бежать прочь отсюда, да хоть через дорогу, да хоть за угол, только бы подальше отсюда, от чужих глаз и вопросов. Он привлек внимание. И чувствует себя зверем, волком в окружении алых флажков, хотя так не должно быть. И портал, ведущий прямиком в редакцию, не раскрыть: снова привлечет внимание и оставит после себя шлейф вопросов. Если папа узнает... Нет, нельзя, и без того чересчур много потрясений. Он обещал себе пробовать решать проблемы без чужого вмешательства. Получилось с суккубом, справится и сейчас.

— Вам что-то нужно? — спрашивает Макс у незнакомца. Прищуривается, разглядывая его лицо. Они не встречались. Ни до больницы, ни после. Кровь на ладони пачкает отворот рукава пальто, алый мешается с цветом экрю, дает в сумме грязный бордовый. Теперь, наверное, придется отнести в химчистку. Мысли о бытовых мелких делах успокаивают, унимают тревогу ничуть не хуже прописанных врачом таблеток, приема которых Макс старается не пропускать.

Наверняка в редакции еще никого нет: даже Мелани Куэйд, ответственный редактор, еще не пришла, а ведь она появляется на своем месте засветло. Остальные шепчутся: Мелани нечего делать дома, кроме как блуждать по опустевшим комнатам, и она ищет любые способы уйти. В своей квартире она не властна даже над пурпурными бугенвиллиями и ржаво-красными кордилинами, а в редакции ее правки заставляют людей бледнеть.

— Я спешу, — и для придания словам веса Макс смотрит на часы.

Лгать так неприятно.

+5

4

[indent][indent]If you awaken from this illusion, and you understand
that black implies white, self implies other,
  [indent] you can feel yourself not as a stranger in the world.

Звук удара чашки об пол заменяет другой – прерывистый, тихий вздох, едва слетающий с губ – всего лишь резкий, пугливый поток воздуха, который чаще всего является верным другом неуклюжих или сильно взволнованных людей. Проходит мгновение, негромкий шорох рабочей униформы слышится сразу следом за едва уловимым звуком гнущихся коленей молоденькой девушки. Никто в кафе и не замечает, как теплый утренний воздух в помещении напитывается тонким и ласковым ароматом крови. Стоит Ши только разомкнуть веки, сминая в вязкий ком былую сонливость, он видит, пытливо и изумленно вглядываясь в происходящее, как тонкая рана со струйкой девичьей крови вдруг исчезает, будто её и не было, под тихий шелест мужского голоса. С его губ слетает одно лишь слово, но чуткий слух Шергара улавливает его, пусть и не способный расшифровать. Запах меняется, приобретает утонченные нотки, но его таинственный шлейф укатывается за края пальто и пропадает так же стремительно, как его новоиспеченный обладатель.

Все происходит так быстро, что эти отчетливые образы в памяти приходят к Берроузу только сейчас, когда кафе остается за их спинами парой закрытых дверей и тихим, дребезжащим отзвуком колокольчика. В ином случае, он мог быть подумать, будто ему показалось – мутная тяжесть усталости все еще обнимает его за острые плечи, прикрытые тонкой болотной тканью холщовой куртки, но отчетливый кровавый след аромата от чужой ладони, ставший на воздухе еще более ярким, не смешивается даже с остальными, населяющими его опрятную одежду. Он чувствует запах там, где раньше его не было, раз за разом прокручивая в голове звон, вздох и затравленный, испуганный взгляд серых глаз.

Шергар не привык вести себя так вызывающе – как всякий чужак, он лишь плавает тенью среди местных, пытаясь найти свое место, как кусочек пазла другого цвета и формы, ни с кем не ссорится, и практически не разговаривает: по-врачебному лаконичен, по-приезжему нелюдим, отстранен и погружен в работу. Кажется, этот город похож на ловушку – впускает его внутрь, прижимает к земле любовно и жестко, как сходящая с ума мать ласкает ладонью спину задремавшего на груди дитя, и в своем тучном, дождливом безумии не желает никуда отпускать. Рано или поздно, наверное, ему придется вернуться домой, но чем больше времени он проводит в болезненной серости Аркхема, тем больше он спрашивает себя – может быть, дом – это то, что случается с местом по прошествии времени? И его собственного существования в нем.

Крыша его старого дома давно уже превратилась в пыль, а прутья аркхемской клетки, пропахшие солью и оловом, сжимаются с каждым днем всё теснее.

— Правда? — Шергар перехватывает неубедительный взгляд незнакомца на часы, краем глаза замечая и свежеобразованный порез на его руке – капля крови пачкает симпатичную ткань, и в этом грязном пятне появляется что-то насмешливое. У него катастрофически не выходит соврать – слишком загнанным выглядит его тело, внешнее спокойствие никак не прячет напряженно съёженных мышц и блеска тревоги в изучающем прищуре. — Что у вас с рукой?

Берроуз очень надеется миновать ту часть разговора, где незнакомец решит сделать из него сумасшедшего – в его жизни хватает ненормального и без абсурдных галлюцинаций за утренним кофе – и пытливо смотрит то на прибранную ладонь, то прямо в чужие глаза. Если нужно, Ши самолично справится с тем, что бы записать себя в безумцы – самообладания его едва ли достаточно, чтобы не схватить мужчину за эту несчастную руку и вытребовать ответ таким варварским способом. У него слишком хорошее зрение, чтобы списать это на его обман, и слишком свежая, еще не затянувшаяся ссадина от осознания того, что он был способен провернуть целое путешествие ради глупого, самонадеянного вранья; единственная чертовщина в конечном счете – это он сам, и это проклятие, как раковая опухоль, пребудет с ним до конца его жизни.

Он делает шаг навстречу, умеренно жестикулируя и чувствуя слабый игольный укол в кончиках пальцев.

— Я врач, и я точно знаю, что порезы на ладонях не появляются просто так. Особенно чужие, — Ши легонько склоняет голову, и его тон, чуть звенящий от возмущения, непроизвольно становится громче, — как вы, черт возьми, это провернули?

Природа на утренней улице постепенно теряет любой цвет, тонет в серой грязи и отчаянии пасмурного неба. Перезвон колокольчика-талисмана раздается еще раз – случайный посетитель, бегло смотрит на них, привлеченный громким восклицанием Ши, но тут же спешит поскорее скрыться за ближайшим углом. На мгновение, Берроузу кажется, что незнакомец провожает чужую спину с капелькой мутного сожаления во взгляде.

— Я не знаю, что видел, но я это видел, — он упорствует, сам забывая, что может добиваться чего-то так яростно, — вам никуда не деться, — в любом случае.

+3

5

and my dream was scared, and expired on a moan,
and i whitely hastened away.

Неприятный разговор никак не может прекратиться, тянется и тянется серой нитью, и Макс чувствует, что начинает барахтаться в этой паутине, беспомощный даже в подборе убедительных оправданий и угроз. У него не получается отвадить незнакомца, тот чует неладное и впивается. Выпад, атака, удар. На достойный отбив нет сил. Макс шагает назад, зеркально отражая движение оппонента, случайного свидетеля того, о чем лучше молчать. Не думать. Будь здесь отец или старший брат, они бы не уделили этому инциденту и крохи своего драгоценного внимания. Они умеют заметать следы или же перекладывать эту неблагодарную обязанность на чужие, готовые опуститься под непомерной тяжестью плечи. Макс не способен даже повторить за ними. С легкостью готовый пожертвовать собой во имя чужих интересов, он приходит в ужас от мысли, что причинит кому-то малейшее неудобство. В этом тоже прячется страх быть замеченным, который буквально пригвождает его к тротуару. Макс быстро опускает голову, смотрит на черные трещины и оббитый бордюрный камень. Потом каким-то чудом переводит взгляд на незнакомца — сначала на зеленоватое пятно куртки, потом выше, выше. Плечи, линии заломов на шее, лепной подбородок. Губы и брови выделяются яркими полосами на бледном лице. И глаза — ряска, затянувшая поверхность пруда, нефрит или, может, болотная трясина. Чтобы разглядеть лучше, ему надо подойти ближе.

— Как мало вы знаете о порезах, — отнекивается, отшучивается Макс, давя из себя жалкую усмешку: ему совсем не весело. Паника начинает нарастать, медленно, но с каждым разом накатывает сильнее, волны поднимаются выше. Волны сметут его, погребут под собой навечно. Сейдж не может отыскать нужных слов и интонаций, чтобы убедить незнакомца в том, что ему все это просто показалось, а сам он, должно быть, плохо спал этой ночью и у него, Макса, есть контакты хорошего невролога, которыми он обязательно поделится, ведь некий галилеянин и его последователи сквозь века велят делиться. Кто любит ближнего, тот исполняет свою любовь к Богу, потому что Бог его милосердие переносит на Самого Себя.

— Вы же не можете меня задержать, — сбивчиво, с каким-то отчаянным подъемом на последнем слове говорит Макс. Он уже близок к тому, чтобы начать оглядываться в поисках офицера полиции — единственного, кто бы имел полное право остановить его, потребовать объяснений, заставить отвечать на вопросы. У этого человека, кем бы он ни был и что бы ни видел там, в кафе, под музыку зевков и шепота, нет заветного значка, который бы в одночасье выдал ему карт-бланш на допрос с пристрастием.

В какой-то момент Максу хочется кинуться наутек, громко закричать — привлечь к себе внимание редких прохожих. Лучше оказаться под прицелом десятков взглядов, чем мучиться от хлестких вопросов этого человека, слишком проницательного и догадливого для обычного врача. Почему Максу так не везет? Ему становится жаль себя — он ведь просто хотел помочь, почему его поступок попал в поле зрения? Стеклянная дверь оставшегося в отдалении кафе вновь распахивается, выпуская очередного посетителя — студентку в смешной вязаной шапке с помпоном. Концы розовых, цвета жевательной резинки волос смешно подпрыгивают в такт походке.

— Я не знаю, имею ли право рассказывать... — сдается Макс. Он действительно не в курсе: вся семья состоит в ковене, сам же он вне его, никогда не был его частью и о том, что в нем происходит и какие в нем действуют правила, слышал только от папы и в прошлом — от Эммы. Она охотно делилась с ним последними новостями, рассказывала о тех или иных семьях магов и не позволяла ему в полной мере ощущать одиночество, нарочно делала Макса частью чего-то. Он был благодарен и не просил о чем-то большем. Его магия, слабая и хлипкая, легкое дуновение ветра, вряд ли пригодилась бы хоть кому-то в магическом сообществе.

Его обуревают сомнения. В голосе незнакомца Максу слышится столько отчаяния и боли, даже возмущение у него какое-то не столько пугающее, сколько вызывающее сочувствие. Но это не его тайна, не его. И рассказывать обычному человеку о магиии... Как минимум, сам Макс после этого рискует вернуться в распростертые объятия психиатрической лечебницы. А хуже всего: папа будет недоволен, если узнает. Возможно. Ему так не хочется огорчать отца, о, он же вернулся домой всего месяц назад. И уже успел втайне об этом пожалеть: кто-то свыше способен выдержать только пятерых Сейджей под одной крышей. Макс отпирает свои комнаты, пустовавшие восемнадцать лет, тяжело проворачивает в скважине ключ. Вера исчезает навсегда.

— Мне нужно идти, правда. На работу... В аптеку.

Ему действительно не мешало бы зайти по дороге хотя бы за пластырем, бинтом и каким-нибудь антисептиком. В редакции, конечно, есть аптечка, но еще не хватало лезть туда при всех. Даже если эти «все» — рыжеволосая Мелани Куэйд. Любой другой маг бы применил чары, уничтожил даже след алого росчерка. И точно не был вынужден сейчас биться с собственной совестью.

Макс срывается с места, идет быстрее и, чувствуя, что преследователь не отстает, закрывает глаза ладонью от бессилия. А отняв руку от лица, ускоряет шаг, едва не переходит на бег. И боится, боится оглянуться.

Отредактировано Maximillian Sage (28-02-2019 20:42:23)

+2


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » never say no


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC