РЕСТАРТ"следуй за нами"

Arkham

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Аркхемская история » let's get these teen hearts beating faster


let's get these teen hearts beating faster

Сообщений 1 страница 28 из 28

1

http://s8.uploads.ru/EWniO.png http://sd.uploads.ru/dqImQ.gif http://sg.uploads.ru/H4r9B.gif http://s5.uploads.ru/xPoi3.png

Berthold Ackermann & Elias Moore
10 февраля 1895, поместье Муров, Белфаст, Ирландия


в дымных тучках пурпур розы,
отблеск янтаря,
и лобзания, и слезы,
и заря, заря!..

Отредактировано Elias Moore (17-02-2019 22:17:35)

+1

2

Положив руку на сердце, Бертольд не мог припомнить, когда последний раз был так счастлив, если вообще когда-то был.
После того странного поцелуя прошло так много времени и так все поменялось, что тот испуг и непонимание происходящего, что он ощутил в тот день, когда впервые поцеловал Илая, теперь были лишь призрачным воспоминанием. Словно бы и не Бертольд тогда это был.
Чувство, которое он испытал, когда Илай начал отвечать ему взаимностью, описать было сложнее, однако оно было сильнее в сто раз и грело душу Аккермана получше любого камина и тёплого одеяла.
Самым сложным было скрывать это все от домочадцев, и нет, не сам факт того, что их отношения с Илаем так изменились - сложно было скрывать перемены в самом Бертольде. Он и сам замечал, что стал будто бы... Добрее? Спокойнее однозначно. Легче переносил обидные шутки, стал меньше задираться. Ему все это было банально неинтересно, потому что теперь он знал, что все эти люди - ничто. Они лишь фоновая массовки и, если чтобы побыстрее от них избавиться, нужно просто правильно их игнорировать - он сделает это. Потому что награда, которую он по итогу получает, стоит того. Она стоит вообще всего.
Долгое время Бертольд переживал, что честная душа Илая не выдержит пытки сокрытия происходящего, что он не захочет быть с Бертольдом тайком ото всех или, что хуже, и вовсе решит всем рассказать, но наследник вновь удивил Берта, включившись в "игру" очень просто и быстро. На людях словно бы между ними ничего не изменилось, но стоило им остаться наедине... Боже, Бертольд никогда так прежде не любил оставаться с ним наедине, хотя конечно и раньше это было чудесно.
По большому счету мало что поменялось - они все также общались. Илай все также ему что-то рассказывал или читал вслух, или делал задания, но теперь Бертольд мог лежать рядом с ним, обнимая. Иногда целовал в висок, щеку или даже в губы, но очень быстро, чтобы Илай не подумал, будто ему неинтересно его слушать.
Да даже просто держать его за руку, поглаживая фаланги пальцев, уже было невероятно приятно.
И терзало Бертольда лишь одно и это, к сожалению, была его собственная природа, от которой он избавиться был не в силах. Он знал, он с самого начала знал, что так и будет, он ведь столько слышал об этом от других мальчишек. Но где-то подсознательно, он, пожалуй, все равно считал, что все это - лишь блажь, что на самом деле он сам хозяин своего тела и что нет силы более мощной, чем сила его разума, но на деле все получалось совсем не так.
И это жутко раздражало.
Его рассуждения были просты: Илай, во-первых, был слишком юн, а во-вторых, и это, пожалуй, было даже важнее, он не был девчонкой. Бертольд знал истории о том, что девчонкам в постели бывает приятно, а вот для мальчишек... Слишком уж много нехороших историй об этом он слышал. Подробностей узнать, конечно, было её от кого - за подобные расспросы на улицах могли бы и убить, и Бертольд не осудил бы их.
А потому он решил для себя, что никогда не прикоснется к Илаю... Так.
ОН слишком юн, слишком чист...И Бертольд не посмеет это у него отнять никогда. Не сможет причинить ему боль, не сможет... Надругаться над ним. Как бы его предательское тело  этого не хотело.
И все же иногда он заходили чуть дальше, чем планировал. Обнимал крепче, целовал дольше... Прижимался ближе. Оттаскивать самого себя от столь желанного тела с каждым разом было все сложнее и, что хуже всего, Бертольд никогда не был уверен, что у него и в следующий раз это получится.
И он ненавидел себя за это
Как и за то, что все же Находил в себе силы все оборвать и не поддаться желанию.
Сегодня Илай бы напряжен пуще обычного - смотрел в свои книги крайне сосредоточенным взглядом, тяжело вздыхал и что-то старательно выводил на бумаге. Бертольд очень хотел помочь, но даже предлагать боялся - ещё засмеет.
Так что он лишь сидел на против, положив голову на руки и смотрел, периодически перехватывая взгляд Илая.
В какой-то момент тот положил свободную от ручки руку на стол, и Бертольд не смог отказать себе в удовольствии накрыть её своей рукой. Она ведь ему не нужно сейчас? Он ведь ему не мешает?
Илай ведь скажет, если он будет ему мешать?
А пока он переплетает их пальцы и делает вид, что все это как бы случайно.

Отредактировано Berthold Ackermann (13-02-2019 23:47:39)

+1

3

Реальность походит на кем-то давно забытый, совершенно невозможный сон, который наперекор всем всё-таки становится самой настоящей явью. И Илай до сих пор не может в это поверить. Всё это слишком странно, слишком непривычно и точно ли происходит именно с ним? Даже в самых смелых мечтаниях, что яркими картинками вертятся в голове исключительно перед сном, он ни разу не заходил так далеко, ни разу не мыслил чего-то даже примерно подобного. А теперь его столь резво ворвавшееся в скучную жизнь счастье тихо сидит напротив, наблюдая за ним и ни в коем случае не пытаясь мешать.
Раз за разом перечитывая мудрого Платона, юный Мур пытался выискать в этих загадочных строчках что-то такое, что стало бы универсальным понятием для самого загадочного чувства на планете. И пока он до самого утра засиживался с самыми трудными и толстыми книжками, его ответ на все вопросы находился совсем рядом, ежедневно выслушивал его истории и ничего не просил взамен. Симпатия Бертольда стала для Илая настоящим Откровением, что открыла ему путь к пониманию самого себя и своих желаний. Пусть детский и наивный, но в этой ещё совсем недолгой, но вроде как многообещающей любви он чувствовал и видел вещи, что прежде казались ему самыми уж заковыристыми загадками. То, что день за днём крепло где-то внутри него, так или иначе начинало проявляться во всех его действиях, поведении и списывалось окружающими на переходный возраст. Но решили бы они вдруг оглядеться по сторонам, непременно бы наткнулись на причину всех этих странных изменений.
Любить на практике оказалось гораздо приятнее, нежели читать о том, как это делается. Признаться себе в этом было совершенно непросто, но наконец сделав это, Илай почувствовал, как перед ним отворяет двери новый, совершенно неизведанный мир. В том, что это была именно любовь, а не дружеская привязанность юноша ни капли не сомневался. Долго, слишком долго он водит себя за нос, но теперь же мог всецело ощутить на себе на ни с чем не сравнимое чувство. Увидеть именно Бертольда он мог бы, кажется, даже в миллионной толпе, а выловив наконец его лицо, уж точно не смог бы моментально отвести от него взгляда. В такую секунду весь окружающий мир будто бы замирает и фокусируется лишь на одном единственном человеке, который становится центром всего мироздания. Илаю можно его даже не видеть, достаточно просто знания о том, что он где-то здесь, в доме, ходит совсем неподалёку и очень скоро они снова встретятся. Он предчувствует скорую встречу всеми клеточками своего тела, а в одиночестве проходя по коридорам поместья, всё крутит из стороны в сторону головой, в надежде случайно его где-нибудь увидеть. Бертольд стал его необходимостью, совсем как воздух воздух. И тот факт, что он имеет возможность видеть его каждый день, сравним с ежедневным восходом солнца – без небесного светила жизнь тоже пошла бы абсолютно наперекосяк.
Они молчат уже, наверное, почти час. К завтрашнему вечеру Илай должен сделать столь многое, что тратит на занятия каждую свободную минуту. Когда он предложил Бертольду посидеть с ним во время выполнения им домашнего задания, Аккерман поначалу попытался отпираться, мол будет ему мешать, но юноша наскоро заверил его в обратном. Рядом с Бертом даже тягостный и совершенно нелогичный русский язык кажется не таким уж и отвратительным занятием.
Илай аккуратно выводит в тетради букву за буквой, не особенно вдумываясь в смысл им же написанного. Преподаватель велел переписать десять стихотворений Фета по десять раз и одно из них выучить наизусть, будучи полностью уверенным в том, что это непременно облегчит освоение Муром языка. Добравшись лишь до пятого стихотворения Илай находится в шаге от того, чтобы пообещать завтра непременно вступить в спор с учителем о целесообразности его методики обучения, но всё также прилежно пытается выводить противные загогульки.
Периодически, в промежутках между усердным пыхтением и злостными обидами на весь окружающий мир, Илай поднимает голову и краешком рта улыбается Бертольду, будто бы благодаря его за то, что столь благородно разделяет с ним эту ношу. Когда Аккерман берёт его за свободную руку, переплетает их пальцы, Илай прекращает писать и только косится на это сплетение. И почему он сам не додумался об этом раньше? Когда кроме них в комнате никого нет, можно даже усадить Бертольда рядом с собой и облокотиться о него спиной, и никто не сможет помешать ему это сделать.
- Ya tebya lybly, - тихо смеётся, переводя на Бертольда лукавый взгляд. – Догадайся, что я только что сказал?

Отредактировано Elias Moore (17-02-2019 21:33:59)

+1

4

Конечно, у Бертольда сразу возникает один вариант, но, прежде чем его озвучить, он вспоминает, что  Илай - не он и материться на иностранным языке не станет. Уж точно не с таким выражением лица.
Ну вот как его можно было не полюбить? Такой светлый, такой добрый, такой...Илай.
Бертольд не знает и вряд ли когда-то узнает человека более искреннего, чем он. Будь воля Бертольда, он вообще бы сделал так, чтобы в мире никого-никого кроме них двоих не осталось.
Ни его противной матери. Ни графа с графиней. Ни учителей с их дурацкими уроками и заданиями, провались они все вместе взятые.
Вот зачем Илаю знать русский? Обычно Бертольд такими вопросами не задается, но, серьезно, русский? Из всех языков мира ему велил учить самый странный и непохожий ни на что известное Бертольду язык? Где вообще эта Российская Империя?..
Да и не было похоже, чтобы Илаю хотя бы капельку было интересно учить именно этот язык.
Сам Бертольд очень хотел выучить немецкий-  все-таки это был его родной язык, а он знал от силы пару-тройку слов, да и то только потому что остались какие-то полупризрачные воспоминания из детства. Мать выучила местный язык очень быстро и словно бы о родном вообще забыла, а вот Бертольда не покидало чувство странной необходимости. Вроде бы как - знать свои корни? Ну, в каком-то смысле. Родня Бертольда, ак и история их недо-семьи его мало волновали, а вот язык...Язык он выучить хотел, хотя на данный момент жизни это было что-то из разряда розовых мечт, которым не суждено будет сбыться. пожалуй, никогда. Учиться, полноценно учиться, для Бертольда было слишком дорогим занятием.
-Хм...-Бертольд пытается повторить за Илаем так. словно бы это ему чем-о поможет, но получается крайне плохо - я тоже тебя люблю.
Он не может знать наверняка, но почему-то ему кажется, то именно это Илай и сказал. А если и нет - сможет ли он теперь сознаться, что сказал что-то другое?
Говорить это было поразительно легко, учитывая. что никогда прежде Бертольд никогда этого не чувствовал и, соответственно, никогда никому не говорил. Как он мог знать, что правда чувствует то, что чувствует? Никак. Но он знал. И он чувствовал.
Это не могла быть не любовь. Бертольд мало чего в жизни понимал, но это понимал точно.
-Если я вдруг сейчас решу тебя поцеловать, тебе это сильно помешает? - уточняет он так, словно бы у Илая и правда есть выбор, словно бы думает, что Илай правда сможет отказаться.
Илай еще ни разу ему не отказывал вообще и Бертольд даже иногда думал, что...Но нет. Головой он прекрасно понимал, что Илай пока не готов к тому, о чем он так часто думает. Он слишком юн. он вообще обо всем этом узнал когда? Полгода назад? Ему ведь Бертольд сам и рассказал.
Однако не думать об этом Бертольд просто не мог. Сначала получалось, но с каждым днем это было все тяжелее и тяжелее. Да и вообще как начать об этом говорить Бертольд тоже придумать никак не мог - вроде бы правильно было просто в лоб спросить, но Аккерман знал наследника достаточно долго для того, чтобы знать - такой подход его, скорее всего, просто спугнет, а пугать его совсем не хотелось.
Так что оставалось лишь терпеть и надеяться, что либо однажды ситуация будет располагать к этому вопросу. либо Илай сам попросит его об этом. Этими надеждами Бертольд и жил.
Он наклоняется через стол и коротко, словно бы на пробу. целует Илая в губы.Затем, убедившись, что сопротивления уже никакого не встретит, углубляет поцелуй, давая себе немного воли. Совсем чуть-чуть.

+1

5

Илай искренне удивляется столь стремительной отгадке им задуманного, глаза смотрят недоверчиво, будто на самом деле Бертольда где-то подглядел правильный ответ и в итоге оставил его в дураках. Как ему удалось с первого раз обо всём догадаться? Неужто всё это было настолько очевидно? Ну что же, всё указывает на то, что это действительно так. И правда же, о чём ещё юноша мог ему сказать сидя здесь, в приятной тишине, просто наслаждаясь присутствием рядом Бертольда. Не нужно иметь телепатические способности, чтобы знать наверняка перевод довольно банальной фразы. А получив в ответ своё «я тоже», Илай кротко улыбается и отводит взгляд.
На самом деле, ему безумно нравится раз за разом признаваться в своих чувствах Аккерману. Будто от лишнего «люблю» солнце начинает светить ярче или трава вдруг делается немного зеленее. Это их маленький, но такой всеобъемлющий секрет, о котором так и хочется поведать всему миру сразу, но о котором знать ему совсем не следует. Им даже не пришлось обсуждать и прояснять этот момент – даже старому ежу понятно, что родители Илая вовсе не обрадуются, заслышав всё-таки о том, что сын их наконец влюбился, да не в одну из вхожих в их дом барышень, а в мальчишку-слугу, что в каком-то смысле с самого детства проживает на попечительстве у Муров. Нет, этот секрет должен остаться исключительно между ними, как бы сильно не хотелось носиться по всему дому и громко-громко кричать о своём собственном счастье.
У Илая в очередной раз краснеют уши, стоит только Бертольду повести речь о поцелуях. Данная сторона его любви одновременно и манит к себе, и пугает, а потому юноша даже не пытается скрывать то детское смущение, что посещает его всякий раз в подобные моменты.
Он быстро-быстро машет головой из стороны в сторону, мол, нет, ты что, ни в коем случае не помешает. Порой такие жесты оказывают ему неоценимая услугу, позволяя даже не пытаться говорить в те самые моменты, когда будто бы неожиданно теряешь голос.
Юноша чуть привстаёт со стула, чтобы получить свой обещанный поцелуй. В данном вопросе Бертольд – его главный и единственный учитель, а потому голова Илая сейчас работает куда усерднее, чем во время переписи очередного русского стихотворения. Он пытается делать ровно так, как учил его Аккерман, не торопиться, не слишком широко открывать рот и самое главное – не мешать самому Бертольду. Он отвечает ему робко, боясь как-нибудь напортачить, в то время как по телу расплывается приятное тепло.
Весь раскрасневшийся, он разрывает поцелуй и вновь усаживается на своё место, усиленно разглядывая самостоятельно же выведенные в тетради строчки. Он всё правильно сделал? Бертольду понравилось? Наверное, должно было, потому что сам Илай от каждого подобного поцелуя оставался в неописуемом восторге. Даже эта мелочь казалась ему пока верхом самых заветных мечтаний, пусть даже тело постепенно начинало требовать к себе большего внимания. Илай чувствовал, догадывался о том, что может получить что-то ещё, что-то большее, но не решался об этом заговорить. Вдруг Бертольд посчитает его совершенно испорченным и никогда впредь не станет с ним общаться? Нет-нет, такая вероятность пугает юного Мура сильнее возможности недостижения границ собственных возможностей, а потому он лишь тупит взгляд и хотя бы несколько секунд не разрешает себя смотреть на Берта.
- Хочешь, я научу тебя паре слов на русском языке? – всё также не поднимая глаз от тетради спрашивает он. Чем не повод отвлечься. – Могу даже чему-нибудь неприличному.
Ко всевозможным ругательствам у Аккермана куда больше интереса, чем у его младшего товарища. Для него же Илай, берясь за изучение нового языка, в первую очередь штудирует всевозможные словари и книжки на предмет нецензурной брани. Ну а почему бы, собственно, и нет? Не вечно же ему Бертольда всякими заумными терминами мучить, нужно и о чём-то более для него занятном периодически упоминать.
Наконец он поднимает взгляд и заговорщески улыбается, как делают это дети, задумав какую-нибудь пакость, за которую обязательно получат от родителей хороший такой нагоняй. Но родителей рядом нет, верно?

+1

6

Когда все эти великие художники рисовали свои лучшие картины с участием ангелов, о которых ему иногда рассказывал Илай, они наверняка вдохновлялись его образом.
Эта мысль посещала не слишком образованную голову Бертольда уже не первый раз, и эта мысль одновременно восхищала и смущала его.
Не восхищаться Илаем вообще было очень трудно, учитывая, каким он был. Восхищаться им Бертольд мог сутками, если не неделями, и это была одна из основных причин, почему он так спокойно выносил все эти уроки и занятия - у него была возможность восхищаться им с близкого расстояния, не мешаясь, но получая при этом удовольствие.
Но смущался он ничуть не меньше, не в силах понять, почему всю эту красоту ему так сильно хочется опорочить. Почему ему никак не успокоиться и не приказать себе...Ждать? Не будет же Илай вечно жевать розовые сопли, не будет вечно довольствоваться поцелуями и держанием за ручки? Ну, и сном в одной постели, но это уже было вообще за гранью терпения Бертольда - спал в такие ночи только Мур, сам он ворочался. Ему было жарко и холодно, в голову лезли всякие разные мысли о том, проснется ли граф, если обнять его покрепче и начать гладить тут и там? А будет ли сопротивляться, если начать?
Нет, принуждать его Бертольд ни к чему не собирался, просто..Ну нежули ему самому не хочется? Почему он так спокоен, почему смотрит на него этими вечно влюбленными наивными глазами, словно им по пять и Бертольд подарил ему ромашку?
У них ведь не такая большая разница в возрасте, Илай ведь тоже давно созрел, они ведь...Они ведь любят друг друга. А те, кто любят друг друга - спят друг с другом. Не просто спят - они занимаются сексом. И тут уже не важно, мальчики вы или девочки - у всех все одно.
Но Илай продолжал быть...собой. Читал умные книжки, смущался и краснел, когда Бертольд лез целоваться, хоть никогда и не пытался отказать ему.
-Давай, - соглашается Бертольд - не, ругательства потом. Я хочу послушать...ну, обычную речь. Я говорить буду, а ты переводи. Меня зовут Бертольд.
Он слушает внимательно. затем кивает и пытается повторить, но получается, конечно скверно.
-Это пиво на вкус как моча.
Илай чуть смущается, но переводит, а Бертольд ухмыляется и отмахивается, мол, даже пытаться не стану.
-Плати или проваливай, - это он слышал в одном пабе и ему почему-то казалось, что это будет звучать красиво на любом языке. Собственно, на русском это точно звучит неплохо.
Вообще Бертольд любил, когда Илай занимался языками - это, наверно, была его любимая дисциплина из всех, что изучал Илай. Он часто и хорошо запоминал то, что Мур ему переводил и пересказывал, это, кажется, называлось "предрасположенность к языкам". Когда Илай объяснил, что это, Бертольд в тайне загорелся идеей выучить один какой-нибудь. Даже думал попросить Илая взяться за него серьезно, но быстро оставил эту идею - у Илая и без него была куча работы, да и сам Аккерман был часто занят.  Впрочем, желание никуда конечно не делось, просто пока Бертольд его отложил.
Ему, конечно, хотелось бы подучить немецкий - все-таки родной язык. Да, он вообще ничего не помнил о Германии, но все равно очень хотел туда однажды вернуться. И хотел знать родной язык, как бы мать из них обоих не пыталась вытравить все воспоминания о том времени. Быть может, она и была права, но Бертольд все равно хотел проверить лично.
-Хм...-Бертольд постукивает пальцем по столу, думая, что еще бы спросить, а потом замирает, пораженный идеей - Я хочу увидеть тебя голым прямо сейчас.
Сердце пропустило удар. Бертольд не знал, как Илай отреагирует.

+1

7

На самом деле, заслышав Аккермановский отказ, Илай чувствует себя несколько обиженным. Ну и зачем он, спрашивается, столько литературы перелистал, чтобы теперь Бертольд даже не захотел выслушать, насколько богат русский язык на нецензурную брань. Да и вообще, где это видано, дабы Берт и от такого бы отказывался. Это смахивает на крепкую такую подставу, подобравшуюся совсем неожиданно и со спины. И кому теперь мальчишке хвастаться, как забавно звучит странное слово blyat и объяснять, чем оно отличается от практически идентичного blyad. Даже в праведной душе Илая иногда просыпалось желание выкинуть какую-нибудь гадость.
- Это просто, - ровно мгновения хватает, чтобы Мур переключился со своего расстройства на уже новую игру. – Menya zovut Бертольд.
Наверное, собственное именование – это первое, чему учат при изучении нового языка. По крайней мере так действовали все его учителя. И эта фраза, пожалуй, была единственной, которую парнишка мог произнести без капли акцента – слишком долго тренировался её выговаривать. А вот уже имя Бертольда он произносит исключительно на английский манер, с ничем не сравнимым ирландским оттенком. Вообще, ему очень нравилось это имя. Именно полное, такое длинное и отчасти горделивое. Среди его друзей и знакомых из общества его уровня людей с таким интересным именем больше не наблюдалось – там вообще с именами было довольно туго, никакого разнообразия. Илай даже не был уверен, что у отца его имеются знакомые с таким именем, пусть даже никогда специально и не уточнял – тот всё равно бы лишь смерил его презрительным взглядом после такой просьбы. Конечно, Мур догадывался, что дело тут скорее всего замешено в национальной идентичности имени и в их стране оно просто не распространено, однако от того меньше оно ему нравится не начинало.
Илай едва скрывает улыбку, слыша, как Бертольд пытается повторить столь элементарную для него самого фразу. Не хватало ещё, чтобы Аккерман подумал, будто он смеётся над ним.
Новое предложение заставляет мальчишку засмущаться. Он опускает взгляд, но всё-таки её произносит:
- Eto pivo na vkus kak mocha.
Вообще, здесь ему стоило было даже собой гордится – последнее слово в этом предложении на уроке им не заучивалось, его он узнал исключительно при подготовке ко встрече с Бертольдом, подбирая нехорошие слова. Да и перевод слова «пиво» он узнал скорее ради интереса, после того как учитель рассказал ему о существовании напитка vodka, и о том, что на английском и русском звучит это название одинаково.
У самого Илая выговорить это предложение получается уже гораздо хуже, нежели первое, а потому он даже не удивляется, когда Бертольд отказывается за ним повторять.
С третьим предложением всё оказывается ещё тяжелее – повелительное наклонение он начал изучать буквально на предыдущей неделе, а потому вовсе не уверен, что произнесёт его верно.
- Platish ili provalivaesh, - с большим трудом выговаривает он. Илай запоздало понимает, что сказал что-то совершенно не так, как надо, но, кажется, Бертольду всё и так нравится, а большего Муру и не нужно.
Эта забава с каждым новым заданием нравится ему всё больше и больше. Парнишка тихо хихикает, когда слышит, как Аккерман пытается выговорить слово за словом, не особенно различая, где кончается одно и начинается другое. Ему хочется блеснуть своим ещё совсем крошечным лексиконом, а потом он с горящими глазами ожидает нового предложения.
- Ya…
Илай так и остаётся сидеть с открытым ртом, когда до него доходит смысл произнесённых Бертольдом слов. Былая весёлость мгновенно исчезает с его лица, уступая место красноте. Уши стремительно начинают полыхать, а за ними краской заливаются и гладкие щёки.
Это он сейчас для перевода сказал или высказал своё желание вслух? Илай что-то как-то и не понял. С одной стороны, они ведь просто переводят фразы, балуются и не более того, но в мире существует так много слов и предложений, даже для смеха, почему он произнёс именно это?
Мальчишка поднимает осторожный взгляд на Бертольда и медленно подносит руки к верхней пуговице своей рубашки. Красный, как свежесваренный рак, он неуверенно растягивает сначала одну, затем вторую, спускается дальше и всё смотрит и смотрит на Берта, ожидая какой-то реакции от того – я всё правильно делаю? мне прекратить?

+1

8

Бертольд был готов встать и убежать прямо сейчас - совсем как когда поцеловал его впервые.
Он поступил плохо. Он поступил просто ужасно по отношению к Илаю, он не должен был этого говорить - он понимает это, глядя в смущенное лицо парня.
Он так порочен, он так ужасен, но он не должен втягивать в это и Илая.
Конечно он видел его голым и раньше - он помогал ему мыться в ванной, они вместе плавали в пруду, да он просто помогал ему одеваться, в конце концов, но сейчас ведь все не так, и Илай не может этого не понимать. Он наивен, но не глуп, он должен понимать, почему Бертольд просит его об этом.
А поэтому, пожалуйста, пусть он остановится. Пусть перестанет расстегивать свои пуговицы, оголяя совсем чуть-чуть грудь, пусть перестанет подчиняться глупому недо-приказу. Он не должен делать это так, он не должен...из-за него...Потому что он..
Но Бертольд его не останавливает. Сам себя сдерживает, сам себе не дает открыть рта, лишь сдержанно кивая, когда Илая смотрит на него вопросительно, мол, все так?
Да ни черта не так, если ты спрашиваешь. Ты, ты сам должен был до этого дойти, Бертольд же...Он ведь не остановится. Он ведь не сможет просто...посмотреть и забыть.
Ты подведешь нас к краю, Илай, ты сведешь с ума меня, а я утащу тебя за собой туда, откуда мы оба уже не вернемся.
Ты этого не хочешь. Не хочешь же?
Тогда почему, черт возьми, так уверенно продолжаешь расстегивать чертову рубашку с ее бесконечными пуговицами?
Ты не англе, ты дьявол, и позвали тебя уничтожить мою душу, разбить на осколки. Ты меня прожуешь и выплюнешь, ты уже меня жуешь.
Господи, почему все так медленно?..
Илай оголяет одно плечом Бертольд с трудом сдерживает тихий всхлип от одного этого зрелища. Он ерзает на стуле, сжимая руки в кула и со стороны, должно быть, вообще выглядит так, будто хочет сейчас впиться в это плечо зубами.
И ведь ничего такого - все то же. плечо. Вот уж плечо его он видел также часто, как, например, пятки, но сейчас...Сейчас в этом хрупком плече, обтянутом белой кожей, кажется, собралась вся красота мира.
И она перетекает в его ключицы, стоит ему оголить и второе плечо, а потом спускает ниже, к груди, к бусинам сосков, ползет к прессу и касается пупка, замирая. Голый по пояс Илай - сосредоточение всей красоты мира. Он словно бы даже сияет, как бы Бертольд себя за эти мысли не ругает.
Чуть кружится голова, и лицо пылает так, словно бы Бертольду очень стыдно, но истинная причина в другом. Истинная причина в том же, что сейчас так благополучно скрыто столом, и Бертольду приходится сдерживаться, чтобы не начать поглаживать самого себя прямо сейчас.
Илай встает, а Бертольд подскакивает за ним, то ли от волнения, то ли еще от чего, но он знает, что сейчас будет. Он даже уже не может смотреть ему в газа - все внимание концентрируется на его штанах и ловких пальцах, что их расстегивают.
Бертольду бы хотелось сделать это самому, но сейчас он, кажется, может пораниться, если прикоснется к Илаю. Он сгорит, как тот тип, что подлетел к солнцу слишком близко. Как там его? Можно, конечно, спросить у Илая, но сейчас как-то совсем не вовремя.
Он не выдерживает, когда на юном графе остается лишь нижнее белье.
-Ты не обязан, - во рту пересохло - если сам не хочешь.
И как же он ненавидит себя за эти слова. Ну конечно же он не хочет, с чео бы ему хотеть? Никогда о таком не думал, и вот внезапно захотел? Да что за ерунда...
Но тогда пусть лучше он оденется, и они просто забудут обо всем этом, пускай даже навсегда забудут, это все равно лучше. чем если Мур сделает это против своей воли. Такого давления на него Бертольд себе не простит.

+1

9

Это странно, безумно странно, странно настолько, что Илай продолжает расстёгивать одну пуговицу за другой, пока они и вовсе не кончаются. Бертольд кивает – это же значит, что он всё делает правильно, верно? Значит он действительно хотел, чтобы он разделся. Но… зачем?
Илай сам хочет ударить себя за излишнюю наивность. Понятно же, зачем. Бертольд сам ему обо всё рассказывал, и причём уже довольно давно. Когда люди любят друг друга, они же не просто раздеваются, верно? Красивое тело манит не хуже яркой свече, на которую из ночного полумрака слетаются мотыльки. Что с того, что Бертольд хочет увидеть его голым? Он ведь делал это уже не раз, и даже не десяток. Он каждый день помогает ему одеваться и раздеваться, моет его, здесь определённо сложно было бы говорить о какой-то скрытности. Аккерман видел его нагим, наверное, даже больше раз, чем собственные родители, учитывая, сколько лет он уже находится подле него.
Так почему же эта просьбы так выводит его из состояния равновесия? Посему заставляет залиться краской и действовать так неумело. Илай уже не ребёнок, сам Бертольд стал его главным учителем в данном вопросе, так что же теперь столь мешает ему исполнить его просьбу?
Говоря о своей влюблённости, он в первую очередь задумывался о чём-то платоническом и возвышенном, даже когда в своём же теле ощущал определённого рода позывы в той или иной ситуации. Одно дело поцелуи, одно дело спать в обнимку, и совсем другое – раздеваться перед ним при свете дня по одной простейшей просьбе. Что он хочет увидеть там такого, чего раньше никогда не видел? Разве ему вообще может хотеться просто посмотреть на него без одежды.
Стягивая рубашку сначала с одного плеча, а затем с другого, Илай усиленно разглядывает стол и свою тетрадь, пытаясь на Бертольда и вовсе не смотреть. Избавиться от смущения от своего нагого тела мальчишке еле удалось, когда дело касалось каких-то бытовых задач, а теперь же он вынужден был раздеваться под внимательным взглядом чужих глаз. Илаю кажется, что краска сползает с его лица и стекает ниже, к шее, окрашивая её во всё тот же красный цвет.
Рубашки достаточно? Нет, он же сказал ему, что хочет увидеть его голым. Голым – значит без одежды. Значит штаны тоже нужно снять.
Он поднимается из-за стола и начинает наскоро развязывать верёвку на своих штанах – пока хватает силы духа. Пальцы, как того и следовало было ожидать, слушаться его совершенно отказываются. Но Мур сдаваться уж точно не собирается, а потому в конечном итоге мягкая ткань сама сползает к коленям с его худощавых бёдер.
Помогая одной ногой другой, он стаскивает ботинки, а следом за ними и носки, делая пару шагов к центру комнаты, в попытке не потерять равновесие.
Всё, теперь достаточно? Достаточно раздето?
Илай поднимает полный стыда и испуга взгляд и тут же встречается с глазами Бертольда, вернее, сделал бы это, если бы Берт вообще смотрел ему в глаза.
Нужно быть полным дураком, чтобы не понять, чтобы тебя осматривают столь голодным взглядом. Мальчишка хочет прикрыться руками даже сейчас, когда на нём всё ещё имеется нижнее бельё, но тогда Аккерман непременно посчитает его самым настоящим ребёнком. А он ведь больше не ребёнок, верно?
Судорожно сглатывает и пальцами сдвигает последний элемент одежды вниз. Бельё падает к ногам, и Илай делает один шаг на месте, дабы позволить ему оказаться на полу.
Вытянувшись по струнке, мальчишка прижимает руки по швам, сжав их в кулаки. Стоит неестественно ровно, борясь с раздирающим желанием прикрыть пах ладонями, а лучше поскорее влезть обратно в свою одежду. Но нет, он должен доказать Бертольду, что больше не маленький, что тоже может разговаривать на взрослые темы, уделять внимание телу и мечтать о сексе. Быть может сейчас страх и стыд перебивают любые, самые потаённые мысли в его голове, но это вовсе не значит, что он не должен не хотеть. Он готов к тому, чтобы узнать об этом мире ещё чуточку больше.
Он же готов, верно?

Отредактировано Elias Moore (27-02-2019 12:39:09)

+1

10

Стоять ровно тяжело - Бертольд ощущает себя очень пьяным сейчас.
Илай. Голый. Все такой же, ничего в нем не поменялось с тех пор, как Бертольд видел ео таким последний раз. Ему и не кажется, что он никогда не видел его таким, просто сейчас...все по-другому.
Его сердце изнутри пытается пробить грудину, и он ненавидит себя за то, что не может его утихомирить. Собственные штаны предательски возбухают на том месте, о котором Бертольд старается вообще не думать, когда он рядом с Илаем, хоть и получается у него всегда отвратно.
Почему он его не остановил? Он ведь знает, какой Илай упрямый, он ведь знает, что если он вбил в себе олову быть взрослым - он сделает все, он себя переломит, но будет взрослым. А Бертольду ведь не это от него нужно.
Он не хочет, чтобы он себя переламывал. Не хочет, чтобы он себя заставлял, не хочет, чтобы отказывался от собственного комфорта ради него.
Но недвусмысленно покрасневшее лицо и уши парня свидетельствуют о том, что ему стыдно. Очень стыдно.
И это, конечно, нормально, в будущем Бертольд поймет, что стыд - это чуть ли не самая яркая черта Илая, кода дело доходит до интимных вещей, во всяком случае, но тогда ему казалось, что он провалится сквозь землю и сам, просто из-за того, что ставит юного графа в такое неудобное положение.
Но как же тяжело ему не смотреть. Он и хотел бы отвернуться и извиниться, но, черт возьми, он не может. Он хочет этого. Хочет смотреть на него, хочет видеть его всего. Хочет так давно, что уже почти начал сходить с ума. Отвернуться? Смерти подобно.
И все же для следующего шага ему требуется уйма, по собственным меркам, времени.
-Ты прекрасен, - шепчет он, делая шаг ближе - прекраснее всех статуй в твоих книжках, - все также шепотом и еще один короткий шаг. Он словно бы боится спугнуть его, боится, что он закричит, боится...Что испугается его.
Но Бертольд ведь не хочет плохого. Он не хочет, чтобы Илай боялся его, но сказать это вслух - значит обречь себя на провал, а он не может. Он так близко, он чертовски близко к тому, чего, а вернее кого, хотел так долго и так, казалось бы, безнадежно.
-Я могу тебя коснуться? - он тянет руку к его плечу, но пока еще он достаточно далеко для того, чтобы не коснуться так сразу. Он хочет делать все постепенно, он не хочет торопить момент. Он не хочет пугать его еще больше, чем он уже напуган - а Бертольд видит, что ему страшно, и может лишь надеяться, что этот тот же страх, что испытывает он сам. Страх перед неизвестностью.
Бертольда откровенно ведет. В нем борются два совершенно противоположных желания, только вот одно, первое, он уже давно не слышит, а второе пытается заглушить. Пытается сам себя охладить, напоминает себе, что с его юным графом нужно быть очень аккуратным.
Потому что он его любит. Любит больше, чем кого-либо другого. Потому что хочет его, но гораздо сильнее хочет, чтобы он был счастлив. Чтобы он был в порядке. Чтобы ему было хорошо.
Поэтому согласие Илая он воспринимает очень спокойно. Он словно бы тянет за поводья, тормозит самого себя и не позволяет стальной хватке ослабеть, как бы тяжело это не было.
Он касается его плеча кончиками пальцев. Кожа его чуть прохладная и уже покрылась мурашками - все-таки зима за окном. Он кладет руку ему на плечо, проводят сначала до локтя, а затем и до кисти, переплетая их пальцы.
Я здесь. Я - это все еще я. Я не буду тебя пугать. Я не сделаю ничего, к чему ты не готов.
Вторую руку он кладет ему на шею и благодарно целует его, стараясь не прижиматься слишком близко.
-Я могу сделать тебе очень хорошо, если... - тебе не страшно - ты позволишь.
Бертольд смотрит ему в глаза, зная, что настоящий ответ будет прятаться там, а не в словах, что сейчас произнесет Илай.

+1

11

Ему начинает казаться, что он прямо сейчас сгорит от стыда и на месте, где он только то стоял, останется лишь горстка пепла. В комнате довольно прохладно, пусть календарь и указывает на окончание зимы, менее зябко от этого не становится. Илай дёргается, когда по телу пробегает мурашки, но даже не пытается потереть замёрзшие плечи руками – он должен стоять не шевелясь, иначе немедленно всё испортит. Он не знает, куда устремить взгляд полных смущения глаз, смотреть на Бертольда больше не получается – под его взглядом мальчишке жутко некомфортно, и он не хочет ещё раз напоминать себе о том, как тщательно Аккерман его разглядывает.
Требуется немало усилий, дабы заставить себя стоять на месте, когда Бертольд начинает к нему подходить. Илай ещё сильнее краснеет, если это вообще возможно, когда Берт заговаривает о его красоте и даже сравнивает с античными статуями. Нельзя сказать, что слышать об этом молодому наследнику неприятно, однако есть в этих словах что-то, что заставляет чувствовать себя неловко. Ну разве он прекрасен? Ниже Бертольда почти на целую голову, излишне худой, даже скорее худощавый, узкие плечи, девичье лицо и множество веснушек, рассыпанных по всему телу. В свои шестнадцать с половиной лет всё также походит на маленького мальчика, сколько бы книжек он ни прочитал и как бы не стремился вырасти. Данный факт не сказать, чтобы сильно омрачает его жизнь, однако иногда наблюдая за Бертольдом, Илай не может не ловить себя на мысли, что хотел бы походить на него. Высокого и статного, в чьей зрелости уж точно не усомнились бы окружающие и не стали бы считаться с ним, как с ребёнком. Пока ещё Мур ограничивается только этой мыслью, желанием походить, да и только. Не отдаёт себе отчёт в том, что заглядывается на Аккермана слишком часто, слишком продолжительно и непременно краснеет, когда всё-таки отводит глаза.
Коснуться? Илай осторожно поднимает на него взгляд. Когда перед сном Бертольд снимает с него рубашку, помогая готовиться ко сну, никогда не спрашивает о таких мелочах, а просто берёт и делает это. Так почему же теперь просит разрешения, почему же теперь Илай так крепко задумывается о том, должен ли он его дать. Ему страшно, страшно находится от Бертольда в такой близости, когда между ними не существует преграды в виде его одежды. Но почему он должен ему отказать? Он касался его тысячи раз, так отчего сейчас так быстро колотится сердце.
Он лишь коротко кивает ему в ответ, потому что выговорить согласие вслух не поворачивается язык.
Плечо будто бы пронзает огненная стрела. Пальцы Бертольда тёплые, мягкие и такие нежные – проходятся по его руке неспешно, даже немного приятно. Илай внимательно следит за передвижением чужих пальцев по своему телу, желание сбежать в неизвестном направлении куда-то незаметно исчезает. Он даже легонько улыбается, как Берт переплетает их пальцы – с тобой, мне нестрашно.
Увлечённый столь трогательным жестом, Илай не замечает, как вторая рука Аккермана оказывается на его шее и пропускает тот момент, когда он начинает его целовать. Мальчишка даже не пытается ему ответить, лишь податливо приоткрывает рот и с старается спокойно принять столь приятную благодарность. Бертольд выдерживает между ними дистанцию, за что Мур ему бесконечно благодарен, пусть даже не особенно и обращает на то внимание.
- Хорошо.
Его согласие выходит слишком робким, неуверенным, но на большую решительность Илай и не способен. Он встречается с Бертольдом взглядом и не разрешает себе отводить глаза – иначе Берт подумает, что он боится. Нет, не так. Иначе Аккерман будет знать наверняка, что мальчишке стоит огромных усилий удерживать себя на этом самом месте, что ему безумно страшно и стыдно одновременно, и он непременно решит, будто Илай совсем не готов. Да, не готов, но разве это важно? Юный граф так хочет показаться равным, так хочет сделать Бертольду приятное, и раздевание – самое меньшее из того, на что он ради него готов.
Он даже не пытается себе представить, о каком «очень хорошо» говорит Берт. В голове его совершенно пустынно, будто все мысли отправились в непредвиденный отпуск, оставив его разбираться со всем самостоятельно. Очень хорошо? Под это определение подходит слишком большое количество понятий, дабы выбрать из них всего лишь одно. Так что же для Бертольда это таинственное «очень хорошо»?

+1

12

Разумно части Бертольда не кажется, что все это было хорошей идеей.
Он чувствует такую слабость в ногах, словно бы бежал очень долго и теперь едва удерживается от того, чтобы просто не упасть. А еще ему невероятно сложно делать все это медленно.
Терпеливо ждать, пока он разденется. Медленно подходить, боясь спугнуть. Даже за руку взять пришлось медленно, потому что не нужно быть гением, чтобы понять, как сильно сейчас нервничает Илай. Чего Бертольд не понимает - так это правда ли он хочет всего этого или просто..слушается? Просто делает, как сказал Бертольд, лишь потому что думает, что так будет лучше - слушаться?
Бертольду это не нравится. Он не хочет, что Илай нервничал, но с другой стороны - он ведь спросил. Он попросил сказать, если что-то не так. Он попросил разрешения прежде, чем дотронуться. Он ведь дал понять, что не причинит вреда, что ему не стоит бояться? Что еще он может сделать для того, чтобы страх Илая прошел, кроме как просто продолжать?
Он обещает себе остановиться, если станет понятно, что Илаю некомфортно. В смысле, если станет еще хуже -ведь ему и так уже некомфортно.
Он оглаживает его плечи и целует в щеку. Затем в шею - теперь уже дольше, он растягивает удовольствие и, увлекшись, запоздало замечает, что оставил на бледной шее бордовое пятнышко. Он не слишком понимает, что сейчас сделал, но вроде бы Илаю было не больно, а сам Бертольд чувствует странное удовлетворение от того, что сделал это. Теперь у Илая будет то, что не даст ему забыть этот день. Не даст забыть Бертольда. Хотя бы на время.
Он спускается еще ниже - к ключицам, ведет по ним языком осторожно, словно боясь порезаться. Целует в яремную ямку и идет ниже, но теперь уже просто опускается на колени, оглаживая бедра парня руками. Он чувствует, как тот слегка дрожит под его прикосновениями, и к собственному ужасу заводится от этого только сильнее. О собственных ощущениях он вообще предпочитает не думать, но их слишком много, они слишком сильные, чтобы игнорировать их полностью. Да, сейчас время Илая и сейчас все мысли должны быт о нем, но как забыть о себе, когда в штанах настолько предательски тесно?
Он сплевывает на ладонь и берется за член Илая. Мягко. Аккуратно. Себя за свой он так нежно никогда не берет.
Он никогда не делал этого другим и не уверен, что для всех все едино, но он хорошо знает Илая, и грубости тот не любит. Он двигает рукой несколько раз вверх и вниз на пробу, следя за реакцией Илая, но тот, вроде бы, не пугается еще больше.
-Поначалу будет странно, - предупреждает он, а затем решительно направляет член Илая себе в рот. Господи, еще бы он понимал, что надо делать.
Он конечно знал пару парней, у которых опыта в таких вещах было несравнимо больше, но, серьезно, у них бы он спрашивать точно не стал. У него самого, разумеется, в рот тоже никогда не брали, а потому делать приходится все чисто интуитивно, повторяя ртом те же движения, что мгновение назад делал рукой. Головка - самое чувствительное место. это он знает и по себе, а потому старается уделить ей особое внимание, облизывая и посасывая.
Ему странно делать это, но его решительности вполне хватает для того, чтобы не вдаваться в подробности правомерности собственного поступка, а член Илая твердеет у него во рту, подтверждая, что все идет как надо. Во всяком случае, с точки зрения ео тела.
Бертольд перехватывает его руку, укладывая себе на затылок - ему кажется, так будет удобнее им обоим.
-Тебе нравится? - все-таки спрашивает он, выпуская член парня изо рта и надрачивая ему рукой, смотрит на него снизу вверх. Ему надо знать, что все хорошо не только с телом Илая, но и с его головой. Илай любит иногда погрузиться в свои мысли, а сейчас Аккерману надо знать, что они оба все еще заинтересованы в том, что происходит.
Иначе ведь все зря.

+1

13

Выдержать чужую ласку оказывается не так уж и просто. Ему больно? Да вроде непохоже? Ему неприятно? Тоже не подходит. Бертольд говорил, что сделает ему «очень хорошо», и Илай пытается всеми клеточками своего тела сфокусироваться именно на этом понимании собственных ощущений. И, кажется, выходит это у него весьма неплохо.
Почему от его поцелуев становится так тепло и это вовсе не фигура речи? На шее его остаётся бордовое пятно, о котором мальчишка ещё и не догадывается, пусть и подозревает, что произошло что-то особенное. Не просто же так он сам себя не контролируя, закрыл глаза и тихо отдался этому моменту.
Бертольд спускается ниже, но юный граф не пытается отследить ход его действий – быть может только лишь телом. В такие же моменты не велено думать, верно? Нужно отдаться ощущениям, позволить им захватить себя с головой, ради этого же, собственно, люди это и делают? Правильного ответа у Илая не имеется, он может строить исключительно догадки. Никто раньше подобного с ним не проделывал, не целовал здесь, не касался там. Он дрожит под этими прикосновениями. А Бертольд делает всё это столь непринуждённо, будто ему не впервой, будто бы каждый день они занимаются чем-то подобным. У Мура же такой уверенности не имеется.
Он резко открывает глаза, когда Аккерман опускает руку на его член. Никто его там прежде не касался, даже тот же самый Берт во время водных процедур и прочего. Вновь заливается краской и даже было открывает рот, чтобы попросить остановится, но Бертольд движет рукой и это оказывается чертовски приятно.
Нет, прежде Илай никогда себе не мастурбировал. Даже проснувшись утром с недоразумением в штанах, он предпочитал дождаться, пока проблема решится сама собой. Эта тема в его голове была будто бы табуирования, казалось слишком грязной и недопустимой, пусть даже мальчишка сам не до конца понимал, откуда вообще взялись эти запреты. Просто нет и всё, а теперь Бертольд ведёт вверх и вниз, и Мур кажется начинает потихоньку понимать, от чего всё это время так намеренно отказывался.
Он готово кивает головой и через несколько секунд на себе же способен ощутить, что скрывается за этим аккермановским «странно».
И это действительно странно. Илай с удивлением направляет свой взгляд вниз, и увиденное лишь усиливает подступающий к паху жар – Бертольд губами обхватывает его член, и это самое мерзкое и прекрасное, что мальчишка когда-либо видел. Он тихонько ойкает, когда Аккерман как-то слишком приятно проводит языком по головке, а после так и вовсе лишается возможности наблюдать за процессом. Илай вскидывает голову и снова прикрывает глаза, наслаждаясь тем самым действом, о котором ещё минут десять так назад даже и не догадывался.
Приоткрывает рот и дышит почему-то слишком часто, периодически из его горла вылетают довольно подозрительные звуки. Это приятно, приятно настолько, что былая стыдливость наконец-таки исчезает и мальчишка едва заметно поддаётся бёдрами вперёд, сам это особенно не контролируя. Бертольд укладывает его руку себя на затылок, и Мур тут же сжимает в пальцах недлинные, жёсткие волосы.
На вопрос он не находится ответа лучше, чем начать судорожно кивать головой – говорить что-то как-то вовсе и не хочется. Как он вообще может подобрать правильные слова, когда всё, чем сейчас заняты его мысли, находится у него ниже пояса.
Бертольд возвращается к своему прежнему занятию, и теперь Илай куда активнее и сам толкается ему в рот. Будто бы и вовсе забыл, что раньше подобного никогда не делал и вообще обычно смущается просто при виде голого себя – действует на уровне инстинквтов.
Он кончается с его именем на губах, что начинает произносить слишком часто, немного хрипло и непонятно, но «Бертольд» - это единственное, что он сейчас вообще способен произнести. Совсем мальчишка, даже не пытается себя сдерживать, не знает, что это в принципе возможно. Просто разрядка приходит сама собой и сопротивляться ей Илай совершенно не умеет.
Парнишка тяжело дышит, когда Бертольд наконец поднимается с колен и становится рядом – наверное, боится, что Мур не устоит на ногах и свалится в какую-нибудь сторону. Тело будто бы неожиданно слабнет, пусть и постепенно к нему начинают возвращаться силы. Илай утыкается ему головой в грудь, обхватывает руками за шею – вероятность падения действительно не кажется ему сейчас столь несбыточным.
Когда дыхание его восстанавливается, он едва приподнимается на цыпочках, чтобы дотянуться до уха Аккермана.
- Можно мне посмотреть на тебя без одежды? – тихо-тихо, будто рядом кто-то стоит и подслушивает.
Голосок робкий, а уши снова краснеют – Илай не был бы Илаем, если бы после всего того, что только что произошло, вновь не поддался чувству ужасного стыда.

+1

14

В любой другой ситуации Бертольд разделся бы без задней мысли.
Он себя нагого ничуть не стеснялся даже с поправкой на то, что у них с Илаем теперь был особый статус отношений. Да и в кноце концов - Илай ведь тоже уже голый, какой тут смысл стесняться или вредничать?
Но у него есть проблема. Большая проблема. Тесная проблема. Проблема, с которой он надеялся разобраться в ближайшее время, вот прямо сразу после того, как Илай кончит. Собирался выйти, найти себе тихий угол и...Не вышло
Он видит, что просьба смущает юного графа, но еще он прекрасно понимает, что увиденное смутит его еще больше, а Бертольд этого не хочет.Он и так наверно уже до чертиков его напугал, а это...Это выставит все в не том свете. Словно бы Бертольд сделал это не ради Илая, а ради себя и своих собственных эгоистичный потребностей. Словно бы ему было приятно сделать Илая грязным....Хотя да, было.
Ему чертовски понравилось портить Илая. Видеть его раскрасневшиеся щеки и блеск в глазах. Слышать его тихие, робкие, неуверенные стоны, которых он и сам, должно быть, не понимал. Это настоящая музыка для его ушей, он бы слушал их вечно. Ему понравился даже вкус его спермы, ему и в олову не пришло просто сплюнуть ее - он принимал его целиком.
У них нет и не было секретов, но, возможно, стоило бы одному маленькому все-таки появиться.
Но если он не выполнит просьбу - станет же еще хуже? Илай, не дайте боги, решит, чт  ним что-то не так или что он сделал что-то не так, а когда Илай начинает думать, что с ним что-т не так...Уф.
Бертольд чувствовал себя зависшим между молотом и наковальней. хотя руки уже потянулись к подолу рубахи, чтобы стянуть ее через голову. Пусть лучше Илай испугается его согласия, чем его побега, так ведь?
Уж со своим членом он что-нибудь придумает, как-нибудь объяснит...Даст понять, что ничего в ответ от Илая не ждет.
Не сегодня. Не сейчас. Сейчас у него уже есть все, о чем он мог мечтать.
Аккерман расстается с рубашкой, затем с ботинками и, наконец, доходит до штанов. Смотрит на Илая бесконечно долго, спуская их на пол. Отводит взгляд лишь тогда, кода приходит время последней части гардероба.
Член вырывается из тесного плена, и Бертольд чувствует отчаянную потребность прикоснуться к себе самому сейчас, но гонит эту мысль прочь - сейчас уж точно не время трогать себя.
Он хочет сказать что-то, объяснить, попросить не бояться, но черт возьми, все эти мысли звучат в голове так глупо, что он просто молчит. Он хочет направить его, ведь Илай ему доверяет, ведь он на все ради него готов, но Бертольд сам ни черта не знает, куда их ведет. И к чему вообще сейчас стоит их вывести.
Мысль о том, чтобы набраться опыта где-нибудь еще конечно посещала его голову, особенно учитывая, что желающий помочь в этом было хоть отбавляй, но дальше просто мысли, вернее, сожаления о недостатке опыта, это никуда не уходило и уйти не могло - он не мог себе даже представить, что прикоснется к кому-то, кроме Мура. Так что двигаться им обоим предстояло в темноте, только вот неизвестно, кому тяжелее - невинному и стеснительному Илаю, или Бертольду, которому надо как-то их обоих куда-то направлять.
Впрочем, он рассчитывал, что все это еще впереди, что они начнут с малого и будут довольствоваться этим какое-то время. Пока все шло по его плану.
Ео тело горит, его разум пылает под пристальным, хоть и чуть робким взглядом юного графа.
-Все как у тебя, - качает головой Бертольд, гупо отшучиваясь. Тишина и неизвестность давят, но он рад, что Илай все еще не убежал, извиняясь. Извинения вообще разбили бы Аккермана окончательно, а он уже чувствует себя как-то...не слишком уверенно.

+1

15

Если честно, Илай даже не был до конца уверен, что Бертольд согласится воплотить его просьбу в жизнь, когда просил об этом. Она скорее походила на спонтанное желание, что было вызвано извечным любопытством Мура и временным отсутствием стыда. Ну разве мог он в то мгновение предположить, что Берт действительно согласился это сделать? Что добиться этого будет так просто?
Он делает небольшой шаг назад на уже довольно крепких ногах, когда Аккерман принимается раздеваться. Ему становится немного страшно, да и издалека обзор на чужое тело будет куда лучше. Так получилось, что до сегодняшнего дня своего лучшего друга голым Илай даже никогда и не видел. Просто у него не было даже такой возможности. Аккерману он слугой не приходился, а значит помогать тому со снятием и надеванием одежды никак не мог. Как-то раз они купались нагими в пруду, но тогда на улице стояла безлунная ночь, наследник очень боялся, что об их затее узнают родители, да потому толком тогда ничего и не разглядел. Да на самом деле, он тогда, собственно, сделать это и не пытался. В ту пору Илай ещё не подозревал, что совсем скоро начнёт иначе смотреть на Бертольда, а потому даже и не предал той ситуации должного значения. Теперь же он имеет возможно увидеть всё, и даже немного больше.
Илай самым внимательным образом оглядывает Берта: сначала по острым ключицам, потом немного ниже – гладкий живот. Он тихонько охает, когда спускается глазами к члену Аккермана и тут же отводит взгляд. Два обстоятельства заставляют его чуть было не провалиться сквозь землю. Во-первых, член Бертольда был хорошенько так больше члена Илая. Даже в эрегированном состоянии, Мур был бы большим дураком, если бы попытался мериться с ним мериться. Это было немного удивительно и странно, но вовсе не пугающе. А вот второе обстоятельство уже более решительно влияет на внутреннее состояние мальчишки. Это что же получается, Бертольду сейчас тоже хорошо? Так ведь бывает, когда мужчине очень приятно, верно? Но ведь Илай ничего не делал для этого. В отличие от Аккермана, он лишь принимал удовольствие, но даже не пытался его подарить. А может быть, ему тоже стоило бы сделать что-нибудь такое?
От своих мыслей юный Мур смущается только сильнее, пропуская мимо ушей слова Бертольда. В голове всплывают картинки самого недавнего прошлого, в которых Берт стоит перед ним на коленях, открывает рот… Илаю же было хорошо, верно? Даже очень хорошо. Так разве не должен ли он отплатить за доставленную приязнь той же монетой. Это было бы справедливо. Он же тоже хочет сделать Бертольду приятное. Всегда хотел, правда использовал для того обычно куда более обыденные способы. Но разве они сравнятся с тем ни с чем не сравнимым ощущением, что раскатывается по всему телу и заставляет позабыть обо всём на свете?
Переминается с ноги на ногу, по одному лицу его видно, что в голове царит настоящий хаос – одна мысль мгновенно сменяется другой, тут же уступая своё место третьей, а та в свою очередь четвёртой. Имей его организм возможность работать быстрее, Илай бы за эти вроде бы короткие несколько секунд уже успел бы пару раз покраснеть, побелеть, позеленеть, свалиться в обморок и снова возбудиться. Но пока в его голове ведётся самая ожесточённая война, он лишь молча стоит на месте, устремляя невидящий взгляд то на один, то на другой предмет.
Что вообще в его силах сейчас сделать? Тоже опуститься перед Бертольдом на колени? Ну так разве это не покажет, что он совершенно в данных делах не разбирается и ничего лучшего выдумать не может? Нет, он должен показать, а ещё лучше доказать Берту, что тоже чего-нибудь, да стоит. Что с ним действительно можно как со взрослым, он уже достаточно вырос и теперь абсолютно ко всему готов.
- Бертольд, ты помнишь… - он мнётся, без способности правильно подобрать слова, в попытки припомнить далёкий разговор. – Ну, в общем это, знаешь, я тут подумал, - или, быть может, лучше вообще о том случае не упоминать? Как же сложно о чём-то попросить, когда сам очень даже плохо представляешь, о чём просишь. – Мы, конечно, не девчонки, но можно же и без них, правильно? Я вроде где-то слышал, читал, что можно. Как это вообще называется… - пыхтит, будто бы пытается выполнить какую-то совсем уж невозможную работу, вспомнить слово на русском, о котором вовсе никогда и не слышал. – Ты и я… Точно! Секс!
Глаза его горят даже ярче, чем когда он получил лучшую похвалу от своего преподавателя по философии в жизни. Ему стоило немалых трудов припомнить недостающее звено всей его просьбы, что вылетело из его уст так легко и беззаботно, будто архимедовская «Эврика».

+1

16

Когда Илай отводит взгляд, становится более некомфортно, чем когда он смотрел. Сразу же появляется желание если не одеться. то хотя бы прикрыться, сделать хоть что-нибудь, чтобы перестать юного графа смущать.
Бертольд знал, что так будет и знал, что его вины тут нет - это просто природа Илая. Он просто всегда стесняется. Ему всегда все дико интересно, но при этом он всего и стесняется. Привыкнуть к этому было нелегко, особенно учитывая, что у Бертольда все было наоборот - он мало чем интересовался, но при этом и мало чего стеснялся, но Бертольд привык. Относительно. Почти.
Он видит, что Илай хочет что-то сказать. Видит, что думает о чем-то и стесняется что-то озвучить, но гонит от себя мысли о том, что Илай решил оказать ему ответную услугу. Ну посмотрите на него - какая тут ответная услуга? В голове Бертольда хоть и жили разнообразные пошлые фантазии, он старался быть реалистом, и это его сторона говорила, что не стоит о таком и думать.
Первая стадия. Они просто прошли первую стадию. Они двигаются постепенно, им некуда торопиться. Бертольд повторяет это себе как можно чаще Как и то, что самое лавное - не спугнуть.
То, что происходит потом, Бертольд воспринимает с трудом. В смысле, он конечно понимает, что конкретно Илай хочет сказать, только вот..Серьезно? Он пять минут назад кончил сознательно, должно быть, первый раз. Бертольд ожидал вопросов, сомнений, рассказа о впечатлениях, но никак не...это.
Он хочет его. Он хочет его безумно, в том числе и прямо сейчас, но это как-то..слишком. Бертольду приятно такое доверие, а Илай ез сомнений испытывает к нему огромное доверие, раз решил войти вместе с ним в эти неизведанные воды, только вот для Бертольда они тоже неизведанные. Бертольд знает, что Илай ждет от него решительных действий, потому что было так всегда - Бертольд был не то чтобы главным, но направляющим. он был старше, решительнее, сильнее и смелее. Он видел цель - и шел к ней напролом, в то время как Илай топтался где-то сзади, буду не вполне уверенным, что не оступится и не упадет.
Но сейчас все. кажется, было совершенно наоборот - Илай решил идти до победного, в то время как Бертольд мечтал лишь сбежать, поджав хвост и прикрыв достоинство.
-Ты...-Бертольд глубоко вздыхает и, прикрыв глаза, спокойно продолжает - ты не знаешь, о чем говоришь.
Да, он старше. Он должен быт сознательнее. В голове конечно не укладывается тот факт, что он сейчас сознательно пытается отказаться от того, чего так страстно желает, но ему и правда кажется, чо еще не время. Илай робкий, Илай неопытный...Илай слишком юн. Не телом и не возрастом - душой. Пока Бертольд не затеял все это, он очевидно даже и не думал об этом самом сексе, о котором сейчас говорит. Для него это лишь способ казаться старше и умнее, никак не та же самая потребность, что гложет Бертольда уже так долго. Так какой тогда смысл?
А если ему не понравится? Бертольд же тоже толком не знает, что делать, как он может гарантировать, что с Илаем все будет в порядке? Что он не причинит ему боли, что он не сделает между ними все хуже и сложнее? Что после этого Илай все еще будет хотеть его видеть и...просто хотеть?
Нет, это все неправильно. Сейчас не время, сейчас не место. Бертольд еще не готов, и, что важнее - Илай еще не готов. И то, что сам он этого не понимает все только усложняет.
-Нам лучше остановиться сейчас, - твердо говорит Бертольд и наклоняется за бельем. Ему надо уйти. Одеться и уйти. А потом он вернется, и они просто продолжат читать все эти бесконечные учебники. Все будет так, как он изначально и планировал, если конечно внезапную идею, пришедшую ему в голову десять минут назад можно считать планом.

+1

17

Он поднимает взгляд на Бертольда, стоит тому только вымолвить первое слово. Услышанным Илай крайне недоволен, а потому кривит брови и хмурится, как делают это обычно маленькие дети, когда что-то идёт не так, как им хочется.
- Почему же не знаю? Знаю. Ты сам мне рассказывал.
Говорит обиженно, пусть и пытается изъять данную эмоцию из своего голоса. Не хватало ещё, чтобы Берт решил, что действительно чем-то очень сильно его обидел и начал об этом переживать.
Что значит «остановиться»? Почему, почему он не хочет продолжать, если сам всё это же и начал? Причины остановки Илай искренне не понимает. Он ведь был абсолютно уверен, что Бертольд обязательно согласится, что он ему не откажет – он же сам предложил ему раздеться. Данная заминка рождает в голове уйму вопросов, главным ответом на которые является всё один и тот же ответ – он сам виноват. Ну а в чём же ещё может скрываться причина? Конечно, это Илай всё испортил, разве может быть иначе? Вот только остаётся вопрос – чем именно?
Естественно, первое объяснение, которое Мур способен дать себе – это проблема его малолетства. А разве кто-то в этом сомневался? Несомненно, Бертольд не воспринимает его как взрослого. Сколько бы Илай не пытался его переубедить, сколько бы серьёзных поступков ни совершал, это никак не изменит отношение к нему Аккермана. У него же будто бы на лице написано, что он совсем ещё ребёнок. Разве хоть одна живая душа в этом доме относится к нему, как к полноценному человеку? Для всех для них он лишь слишком важный юнец, маленький граф, за которым нужно следить и ухаживать, но которого никак нельзя воспринимать всерьёз.
В этой мысли Илай убеждает себя очень и очень быстро. Он злится, и злится довольно сильно, правда вот исключительно на самого себя. За то, что так и не смог показать себя с лучшей стороны, что наверняка дал где-то слабину. За то, что родился таким хрупким мальчишкой, которого обряди в красивое платьице и от девочки даже и не отличишь. Что ещё ему нужно сделать, чтобы наконец заслужить звание «взрослый»? Какого возраста достигнуть? Сколько умных книжек прочитать? А может быть, дело совсем не в этом? Быть может, именно то, в чём так усердно ему сейчас отказывается Бертольдом – это его единственный способ доказать окружающему миру, что он больше не ребёнок.
- Ничего не лучше, - он как-то слишком стремительно подлетает к Бертольду, не позволяя тому взять в руки бельё. Нет, стой ровно, смотри на меня. Иначе я не вымолвлю больше ни слова. – Бертольд, ну пожалуйста.
Просит. Заискивающе так, как малыш выпрашивает у родителя какое-нибудь лакомство. Иначе пока толком не умеет. Все ему манипуляции сшиты белыми нитками, видны невооружённым глазам и совершенно никуда не годятся. Раньше ему и не требовалось ничего и ни у кого просить. Родители и без того всегда давали ему то, что требуется и в достаточном количестве, в то время как Бертольд и вовсе прежде никогда ему не возражал. Даже когда в его голову забралась самая бесполезная идея – забраться в чужой сад за яблоками, в то время как ветки собственных деревьев ломаются от обилия плодов – Бертольд никогда не высказывал своего категорического «нет». Всегда поддерживал, всегда был на его стороне. Так что же изменилось?
- Я… я правда этого хочу, честное слово, - совершенно не умеет упрашивать. Даже не понимает, что такими словами может лишь убедить Аккермана в обратном. – Ты же ведь тоже хочешь попробовать.
Не вопрос – утверждение. Илай опускает быстрый взгляд на чужой член, будто бы пытаясь доказать правдивость собственного утверждения. Ну а разве не хочет? Не хотел бы, так крепко бы не стояло, верно?
Каким-то шестым чувством Мур понимает, что крайне близок к полнейшему провалу. Это наваждение и зарождающаяся в груди паника, когда лишь одна мысль о том, что его сочтут недостаточно взрослым, способна свести с ума.
Он быстро поднимается на носочках и целует Бертольда в губы. Смотри, мне совсем нестрашно. Нам вовсе не нужно останавливаться.

+1

18

Бертольда трудно было назвать терпеливым. Бертольда трудно было назвать сдержанным.
Но, черт возьми, сейчас он очень терпелив и сдержан.
Уговоры Илая нелепы и, разумеется, не могут возыметь никакого эффекта на Бертольда. Может, конечно, он и не привык отказывать юному графу, но то, о чем он просил сейчас...Он совершенно точно не знает, о чем просит и это его "сам рассказывал" только подтверждает мысли Аккермана. Да, рассказывал. В двух словах и без каких-либо подробностей. С академической точки зрения, если конечно Бертольд правильно запомнил термин.
Практики не было и у Бертольда, но он прекрасно понимал, что даже для него, человека, которого тяжело удивить чем-либо априори, это будет нечто совершенно...другое. Мальчишки говорили, что это как дрочка, только в десятки раз лучше, и Бертольд им верил, но в то же время понимал довольно простую вещь - у парней также не будет.
То есть, у одного, наверно будет, а что достанется второму? Роль девочки? И что он почувствует тогда? И как вообще решить, кто будет девочкой?
Хотя в последнем вопросе Бертольд конечно криви душой - он девочкой точно быть не собирался. Ну серьезно, какая из него девчонка? Илай конечно тоже не девочка, но...Черт, он прекрасно понимал, насколько неправильны и глупы его рассуждения, он просто знал, что сам за девочку не будет.
Илай неопытен и вряд ли поймет, если ему не объяснить, если сказать, чо все просто должно быть так, но Бертольду совсем не хотелось так с ним поступать. Если он и решит лечь под него - то пусть сознательно, пусть точно будет знать, что должно произойти, но...Бертольд просто не мог придумать, как объяснить это так, что его не обидеть. Как объяснить, что дело даже не столько в том, что Илай похож на девчонку, как в том, чо Бертольд хочет его, как обычно хотят девчонок и дело вовсе не в его внешности, не в том, как он себя ведет, а просто...В нем. Бертольд просто хочет его. Обладать им.
Вот и как такое можно кому-то сказать? Ну, кому-то, у кого, вроде бы, должны быть такие же инстинкты и такие же желания. как у тебя самого? Как сказать это, чтобы не обидеть, не задеть достоинства, не отвернуть от себя? Бертольд вот не знал, а посму решил, что им и так будет неплохо - без всех этих штук с сексом. Оба просто будут получать удовольствие - сначала как сегодня, а потом, глядишь, Илай сам осмелится потрогать Аккермана и тогда...Тогда все будет хорошо. Им вполне будет этого достаточно.
Илай ведет себя как сущий ребенок, и Бертольд даже почти собирается ему на это указать, но тот вдруг решает перейти в атаку и поцеловать его. От неожиданности Бертольд охает и как-то почти на автомате Илая обнимает, притягивая ближе к себе.
Какая-то часть его хочет послать все к черту и просто сделать, что хочется. Какая-то часть его уже пробудила звериные инстинкты и сейчас подумывает начать тереться пахом о бедро Илая. Для той части Илай сейчас - просто привлекательное тело, которое, ко всему прочему, еще и не сопротивляется. Эа часть не понимает, почему Бертольд все еще ничего не делает.
-Хватит, перестань, - вяло просит Бертольд, но снова тонет в поцелуе. Руки сами собой съезжают на бедра Илая, а затем пальцы начинают поглаживать его низ живота и...Бертольд просто плывет. Он натурально плывет и в голове нет ни одной четкой мысли.
Он хочет его. Илай не против. В чем твоя проблема, Аккерман, почему ты все еще пытаешься сопротивляться?
Сопротивление. Точно. Он должен твердо стоять на своем, пускай у его члена и другое мнение на этот счет и пускай он уже сочится естественной смазкой.
-Нет, - он отстраняется и, держа Илая уже за плечи, отстраняет и его от себя - ты ведешь себя глупо, Илай. Ты... - ну давай, скажи ему, скажи, если и правда хочешь все уничтожить - ты хоть понимаешь, что тебе будет больно?
А как еще объяснить ребенку чт-либо, если не хочешь, чтобы он это повторил? Просто дай ему понять, что от этого будет больно. Дети, они ведь как животные - кнут и пряник показывают лучшие результаты. Пряник Бертольд ему уже дал.
Настало время кнута.

+1

19

Наверное, никогда раньше не целовал его так настойчиво и упрямо, как сегодня. Будто от того, насколько уверенно он сможет его поцеловать зависит не исполнение не совсем осознанного желания, а вся его жизнь. Всеми своими возможностями и умениями он пытается ему доказать, что уже давно ко всему готов. Другого способа он не видит, мысль о том, чтобы коснуться хотя бы руками чужого члена кажется совершенно недопустимой.
Но Бертольд не поддаётся на его провокацию. Быть может не сразу, но в конечном итоге он всё-таки отстраняет от себя слишком ретивого мальчика.
Естественно, Илай таким положением дел недоволен. Ему кажется, что он отпустил поводок отцовской собаки, что бежит теперь от него во всю прыть в неизвестном направлении, и сколько бы он не старался, всё никак не может до него дотянуться. И вроде бы совсем рядом, и вроде бы только руку протяни, да вот только никак не ухватишь. Так и с Бертольдом. Вот он, стоит прямо перед ним, совсем без одежды, но почему-то очень уж настойчиво ему отказывает. В его отказ настолько тяжело верится, что Мур, кажется, и вовсе обескуражен и выведен из состояния равновесия. Сам предмет уговоров отступает как-то на второй план, уступая место слепому желанию добиться своего. Уговорить, упросить, уломать – сделать всё, что угодно, лишь бы Бертольд всё-таки согласился.
И самое ужасное во всей этой ситуации это то, что Илай действительно совершенно не понимает, о чём просит. В его понимании секс – это что-то совершенно абстрактное, тайное, неизведанное, неприличное, но определённо приятное. То, чем занимаются исключительно за закрытыми дверями и к чему никак нельзя подпускать взрослых. Запрещено это настолько, что даже родной отец толком и не удосужился обсудить эту тему с без полугода шестнадцатилетним сыном. Всё-таки не такой уж уже и ребёнок, возраст как раз для совершения самых различных глупостей. Или что же, аристократы слишком горды и праведными, дабы обсуждать подобное с собственными детьми? «Не тащи первую понравившуюся барышню к себе в комнату, сынок,» - пожалуй, лучшее наставление, что вообще можно было бы услышать от родителя. Мог бы тогда подумать суровый граф, что любимый и единственный сын его так в итоге не приведёт в свою опочивальню ни одной девушки вообще? Жена – это другое, её затаскивать никуда не надо, это её супружеский долг, а потому она и вовсе в расчёт и не берётся. Наверное, знай бы он всё наперёд, непременно бы попытался всё исправить, что-то рассказать, объяснить, надавить. И сейчас бы Илай не стоял как дурак, удерживаемый за плечи, и упрашивая сделать то, о чём имеет исключительно смутное представление.
- Не будет, - упрямый, как маленький ослик. – Мне будет хорошо. И тебе тоже.
Секс – это же приятно, верно? Если бы это было действительно больно, люди бы им уж точно не занимались. А значит слова Бертольда совершенно бессмысленны и опасаться юному Муру совершенно нечего. Он более чем уверен в том, что тот просто пытается его отговорить, а потому не терпит никаких комментариев по этому поводу. Больно. Неужто решил, что он попадётся на такую банальную удочку и так быстро откажется от своей затеи? Илай не был бы Илаем, если бы в самый неподходящий момент не включал бы в себе самого безмозглого упрямца. Особенно в неподходящий момент.
Конечно, он вырывается. Бертольд бы не стал удерживать его слишком крепко, особенно не тогда, когда это грозит им скорейшим сближением. Мальчишка попросту убирает его руку со своего плеча, чтобы подойти к Аккерману совсем близко, чтобы вновь потянуться целоваться. В этот раз он жмётся сильнее, даже не смущается, когда чужой член упирается ему в живот. Закидывает тому руки на шею и обхватывает покрепче, чтобы точно не вырвался, чтобы точно не пытался.
Глупый, очень глупый маленький ребёнок. Где твоя врождённая скромность и непомерное чувство стыда? Почему в тот самый момент, когда они действительно нужды, эти внутренние ограничения опадают на ровном месте, уступая место беспечному упрямству.

+1

20

Очень странно осознавать, что стоишь на проге ада, когда и в бога-то никогда особо не верил. Но если ад и есть - он именно такой. Вход в него лежит по ту сторону одного решения, которое Бертольд очень старается сейчас не принять.
Илай настойчив, и даже несмотря на то, что Бертольд прекрасно понимает, что в нем говорит упрямство, а не похоть, сопротивляться ему очень трудно. Он не привык ему отказывать. Он не привык к тому, что кто-то может быть настолько настойчив - ему уже приходилось отказывать, но никогда прежде это не был человек, который был ему хоть сколько-нибудь симпатичен, не говоря уже о том, что все всегда были одеты.
Сейчас собственный отказ звучит крайне неубедительно, потому что он какой-то слишком...Неправильный. Раздел бы он Илая, если бы не хотел? Согласился бы раздеться сам, если бы этого не хотел? Нет, он просто обманывает сам себя, борется с демонами, которых давно уже пустил в свою душу, а теперь вдруг словно бы опомнился.
Он сам ве их к этому, вел настойчиво. Хоть и говорит себе, что не хотел этого - хотел ведь. Хоть и говорит Илаю остановиться - чувствует тянущую тоску от одной мысли о том, чтобы уйти отсюда неудовлетворенным.
Так к чему все это шоу, Бертольд? Зачем ты продолжаешь сопротивляться, зачем ищешь отговорки, зачем пытаешься его оттолкнуть?
Вот он, прямо тут, жмется к тебе крепко-крепко, целует так страстно, как никогда не целовал. Говорит, что хочет, не тебя конечно хочет, а попробовать секс, но неужели это и правда для тебя столь критично?
Ты сделал все что мог, ты предупредил, ты попытался отстраниться. Но если он и правда этого хочет, и ты хочешь, то к чему все это? Не пришло ли время наконец подумать не только о нем, но и о себе?
Точно, думает Бертольд. Можно, наверно и о себе подумать.
А он, в отличие Илая прекрасно понимает, чео хочет. Он знает, чего хочет ео тело и с трудом сдерживает стон, когда Илая начинает елозить животом по его члену. Господи, он ведь сам наверняка не понимает, что сейчас с ним делает, в какие воды сейчас так страстно рвется с головой.
Бертольд сдается. Сдается резко, почти внезапно для себя. Подхватывает Илая на руки как куклу - он и весит почти также, совсем не тяжелый, несмотря на то, что уже довольно взрослый парень. Он несет его к кровати и роняет его на нее несдержанно, слишком резко, слишком грубо, но сам даже не замечает этого.
Он думает лишь мгновение, соображая, что все-таки стоит сделать дальше и. быть может, если бы он подумал подольше, все бы и вышло иначе, но он не думает. Не думает настолько, что много лет спустя даже не сможет вспомнить ничего из того, что скоро должно произойти.
-Перевернись, - роняет сухо и нетерпеливо, отодвигаясь и давая пространство на маневр. Пальцами исследует хребет Илая, мимоходом любуясь красивой спиной юного графа. Он весь красивый, от макушки и до пят, но его кожа всегда как-то особенно сводила его с ума. Эта бледность в сочетании с веснушками заставляли его чувствовать...раздражение. Веснушки хотелось оттереть, чтобы не портили прекрасное божье творение, и Бертольд ловил себя на этом желании так часто, что даже не заметил, как начал возбуждаться просто от одной мысли о том, чтобы прикоснуться к этим самым веснушкам.
Сейчас он мог натрогаться их вдоволь, но его главный интерес располагался много ниже поцелованных солнцем плечей и лопаток.
Он давит на тесную дырку пальцем, раздраженно признавая про себя, что сейчас там слишком тесно. Собственно, ему бы стоило этого ожидать наверно, но откуда бы мысли об этом вообще взялись в его голове?
-Ты очень узкий, - прямо говорит он Илаю - если будешь так зажиматься, я не смогу в тебя вставить член, и тогда ничего не выйдет, понимаешь? - он снова давит на дырку, но палец вновь не пролезает внутрь - ты должен расслабиться, если правда этого хочешь.
Он старается говорить спокойно и интонации получаются даже каким-то нравоучительными, но на самом деле его терпение на исходе. Он понятия не имеет, что будет делать. если Илай его не поймет сейчас, но почему-то это никак не мотивирует его быть более понимающим. Время нежностей для него закончилось.

+2

21

Порадоваться собственной убедительности, как следует поликовать Илай не успевает. Его ноги отрываются от земли и вот он уже оказывается на руках у Бертольда. Первая мысль – начать сопротивляться и велеть немедленно вернуть его на пол, да разве тем самым он не поломает всё то, о чём так усердно его уговаривал? На руках обычно носят детей, а никак не взрослых, что лишь усиливает недовольство юного Мура. Он бы и сам мог дойти до кровати, совсем не обязательно было его поднимать. Однако он молчит, боясь спугнуть удачу, и не очень приятно падает на кровать, когда Бертольд его на неё роняет. И здесь он вновь остаётся нем – данная грубость лишь присоединяется к предыдущей и не требует отдельных комментариев.
Всего секунду он лежит, глядя снизу-вверх на возвышающегося над ним Аккермана. Мгновенный страх окутывает его сердце, но толком испугаться мальчишка даже не успевает – следующая команда не даёт ему на это время.
Он переворачивается очень поспешно, без лишних вопросов и возражений. Если Бертольд просит перевернуться, значит это необходимо, у Илая даже не возникает мысли, что могла бы вынудить не повиноваться. Мальчишка укладывает руки перед собой так, чтобы можно было опустить голову на предплечья. Спина покрывается мурашками – он не может видеть, что делает Бертольд, потому что смотрит исключительно вбок, потому что страх вновь даёт о себе знать.
Отчётливо чувствует, как чужие пальца ведут по его спине, может безошибочно показать каждый затронутый участок своего тела в правильном порядке – и это жутко приятно. Илай потихонечку расслабляется, вверяя себя в руки короткой ласке, но тут же превращается в один комок нервов, стоит только рукам спуститься значительно ниже.
Стыд возвращается в его сознание как старый друг, что отсутствовал какое-то время, но никак не мог не вернуться. Подождите, зачем он вообще лезет пальцем именно туда, в каком смысле «вставить член», мы так не договаривались! Илая потихонечку начинает охватывать паника. Возражений на тему того, что вставлять будут именно в него, а не он, у него почему-то не имеется – Бертольду лучше знает, что нужно будет делать, в этом нет никаких сомнений. Но почему-то мальчишке совсем не нравится тот факт, что для этих целей использовать будут его несчастную задницу, это кажется ему срамным и постыдным. В его сознании всё также абстрактно существовало какое-то другое место для принятия в себя члена, но никак не это.
Илай коротко приподнимает голову, будто бы в попытке ретироваться с места, но также скоро укладывается на место. Уходить нельзя – как он потом Бертольду в глаза смотреть-то будет, если сейчас струсит и убежит. Он же знает, что нужно делать, верно? Значит, можно разрешить ему доверится. Значит в этом нет ничего плохого и нужно просто сделать то, о чём он просит.
Расслабиться. Легче сказать, чем действительно сделать. Как вообще возможно расслабится, когда беспокойство подкатывает к горлу сухим комком, когда еле сдерживаешь себя от того, чтобы всё резко прекратить. Илай напряжён так, как, пожалуй, не был напряжён ни разу в жизни. Он не чувствует ни то, что возбуждения – всё, на что он сейчас способен – это лишь страх. Пытается унять скачущее безумным кроликом глупое сердце, но все его слабые попытки абсолютно бесполезны.
В конечном итоге больше одного пальца в него так и не входит. То ли Бертольд не особенно старается, то ли Илай так и не смог заставить себя успокоиться – суть от того не меняется. И даже от этого проникновения мальчишка чувствует исключительно дискомфорт, о котором не даже не собирается упоминать – как партизан молчит, опираясь в руки лбом. Совсем искренне рассчитывает на то, что дальше будет легче, дальше действительно будет приятно и ему обязательно понравится. Может быть, это нормально, совсем неприятно в начале и очень хорошо в конце. Да, Илай в этом определённо уверен и нет рядом человека, что попытался бы его сейчас праведно переубедить.

+1

22

Илай, кажется, абсолютно неспособен расслабиться в достаточной мере. Может, конечно, это Бертольд что-то делает в корне неверно, но что вообще тут можно сделать неверно, когда тебе не дают ничего делать?
А может так и должно быть? Ну то есть - откуда ему знать? Может, если один палец пролез, то уже и нормально, может, это знак, что при правильном воздействии дальше все пойдет как надо?
Бертольд старается оставаться спокойным, но он зол. Зол на себя за то, что не знает точно, что ему надо делать. Зол на илая за то, что тот, кажется, вообще уже не заинтересован в процессе и сейчас только молчит себе там в подушку, совершенно не помогая. Зол вообще на всю эту затею.
Но еще больше он возбужден. Только возбуждение и заставляет его продолжать слепо, глупо, напролом - собственно так, как и всегда. Бертольд не умеет отступать, еси уж что-то начал, даже если кажется, что идея провальная. К тому же сейчас ситуация совершенно не располагает к отступлению - не когда член ноет так сильно и не когда желанное тео настолько близко.
И Бертольд решает, что все идет как надо. Убеждает себя, что дальше все пойдет как надо и что ему вот-вот станет хорошо. Убеждает, по правде сказать, слишком быстро и практически не думая, просто снимая с себя ответственность за все происходящее дальше. Сам он, разумеется, этого даже не осознает.
Он сплевывает себе на ладонь, размазывая слюну уже по своему члену и пристраивается ближе к Илаю, касаясь головой тесной дырки. Давит, шумно выдыхая через стиснутые зубы - нельзя сказать, что ему сейчас очень приятно, но и болезненными он бы свои ощущения бы не назвал. Он продвигается внутрь аккуратно, понимая, что резкие движения с непривычки неприятны будут никому. Поудобнее перехватывает Илая за бедра и, решив. что вошел уже достаточно глубоко, движется обратно. Закрывает глаза, концентрируясь на ощущениях. Узко, тесно.
Но чертовски хорошо.
Быть в Илае становится лучше с каждой секундой - все-таки его ожидания оправдались и теперь ощущения  были такие, словно бы Илай сознательно сжимал его внутри себя. Во всяком случае, в возбужденном сознании Бертольда все происходит именно так.
Он начинает рвано дышать, а движения становятся более резкими, менее терпеливыми. Тело понимает, чо надо делать даже лучше, чем он сам, поэтому темп задается как-то сам собой, и Бертольд даже не замечает, что начинает двигается быстрее, хоть и чувствует, что скоро кончит.
Он крепче хватает Илая за бедра, стискивая пальца на бедрах до неприятного ощущения в суставах, но сейчас он этого не замечает, как и не думает о том, чо для Илая это может быть слишком неприятно. Ему ведь тоже хорошо, в конце концов, да? Он бы уже дал ему понять, если бы что-то пошло не так? Уж кто-кто, а Илай не стал бы молчать, если бы ему было неприятно, так что об этом волноваться не стоит.
Он кончает в нео с громким стоном, едва не падая сверху - чудом успевает выставить руки по богам от него, укладываясь грудью ему на спину.
Перед глазами плывут цветные пятна, а тело такое слабое и вялое, что двигаться не хочется совершенно.
Мальчишки были правы - ощущения совсем иные, нежели когда просто дрочишь.
Он переваливается набок тяжело дыша и наконец смотрит на Илая, приоткрыв один глаз.
-Ya tebya l'ubl'u, - повторяет он. Сил временно нет даже на то, чтобы приподняться и поцеловать его, но Илай, наверно, и так все понимает, так что Бертольд просто притягивает его ближе к себе, обнимая со спины - тебе было хорошо? - вопрос скорее риторический даже, потому что Бертольд искренне не думает, что моло быть иначе.

+1

23

Он беззвучно открывает рот, когда Бертольд входит в него. Тело прознает острая боль, будто кто-то пытается разорвать его пополам и от неё никак не избавиться. И она всё нарастает и нарастает, по мере того, как глубоко в него входит чужой член. Илаю кажется, что он вот-вот сорвётся на крик, но голос будто бы покинул его и вместо этого выходит лишь пронзительный стон.
Нет, пожалуйста, не продолжай, остановись! Ты был прав, это больно, очень больно, только не надо, не надо продолжать.
Тело молит о прекращении мучения, очень убедительно велит прекратить это насилие, но дурная голова не хочет подчиняться. А может быть, так надо? Может быть, сейчас всё пройдёт? Ну, ещё чуть-чуть, совсем немного, когда же наступит то самое удовольствие, о котором там много говорят и замалчивают взрослые?
Илай скрепит зубами, глуша в себе так и рвущиеся наружу вскрики, и мольбы остановиться, а на глазах начинают наворачиваться самые настоящие слёзы. Он до побелевших пальцев сжимает в кулаках оставшееся под ним одеяло, делает всё возможное, лишь бы не проронить ни звука.
Лучше не становится ни через минуту, ни через две, ни даже позже. Чуть было немного ослабевшая, опустившаяся до порога привычного и терпимого боль вновь заставляет мальчишку вздрогнуть, когда Бертольд начинает двигаться быстрее, в усиленном темпе.
Он должен был остановить всё это ещё в самом начале, когда только понял, что всё пошло по какому-то совсем неверному плану. Должен был сказать, что ему нехорошо, должен был попросить остановиться, но это оказалось ещё сложнее, тем вытерпеть-таки выпавшие на его долю муки. Страх потерять в глазах Аккермана статус равного куда выше, нежели собственное «плохо». Бертольд тяжело дышит, Бертольду всё это определённо нравится, разве есть у Илая право просить его от всего отказаться. Захочет ли он после этого его видеть?
Мальчишка чувствует, как внутри у него происходит что-то странное, после Берт чуть было не падает на него, но успевает вовремя удержаться.
Он кончил. Теперь его муки тоже окончены?
Илай лежит не шевелясь, потому что любое телодвижение даётся ему не безболезненно. Когда Бертольд покидает его тело, становится несколько легче, но Мур уже не может заставить себя в это поверить. Он так и лежит, упираясь лицом в одеяло, чтобы глушить описывающие его состояние звуки, всё никак не может успокоиться и прийти в себя.
Со протяжным стоном переворачивается на бок и очень громко всхлипывает, когда Бертольд притягивает его к себе. Он не должен, не должен при нём плакать, Берт же обязательно его засмеёт за это, непременно перестанет с ним общаться.
Но слёзы оказываются сильнее, а терпеть больше не остаётся сил.
- Мне больно, - говорит надрывно, через нос, как бы ни пытался этого избежать. – Мне очень и очень больно.
Ему приходится приложить немало усилий, чтобы, сжав зубы, повернуться к Бертольду лицом.
Заплаканный, раскрасневшийся и совершенно измученный, он смотрит на него своими полными отчаяния голубыми глазами, издаёт ещё один всхлип и утыкается головой в широкую грудь Аккермана.
Дурак, настоящий дурак. Знал бы, о чём просит, немедленно бы заткнулся и запихнул своё упрямство куда подальше. А ведь Бертольд его предупреждал. Говорил, что так и будет. А он не послушал. На Бертольда нет смысла обижаться, виноват исключительно он сам и за это же и поплатился. Заслужил и сам признал свою провинность. Но почему легче от этого осознания ни капли не становится?

+1

24

Навалившаяся уж было легкая дремота пропадает мгновенно, стоит Бертольду лишь услышать чужие всхлипы.
Илай подтверждает его худшие опасения- плачем он совсем не от счастья и совсем не потому что ему было хорошо.
У Бертольда вмиг холодеет все внутри и собственное тело начинает казаться чужим.
Больно. Ему было больно. Из-за него больно. Больно из-за его похотливых желаний, из-за его неспособности контролировать собственное тело, из-за несдержанности. Может, даже из-за неопытности.
Как случайный преступник пытается избавиться от орудия преступления, Бертольд чувствует огромное желание избавиться от собственного тело. Выйти, из него, покинуть, дать Илаю понять, что это не он его предал, а всего лишь его тело. Глупое, бесполезное, смертное.
Илай льнет к нему ближе, а Бертольду наоборот хочется отстраниться. В голове не укладывается, что он правда мог причинить ему боль, самую настоящую боль. Когда он сделал это в прошлый раз его избил до полусмерти, и с тех опр не было и дня, чтобы Бертольд снова сделал что-то не так, что-то, из-за чего Илаю могло стать некомфортно. Сначала это было простейшим инстинктом самосохранения - ему недвусмысленно дали понят, что, если это повторится, во второй раз он не выживет. Потом они подружились, и бить единственного друга было бы как-то странно со стороны Аккермана, а потом...Потом он полюбил его. Полюбил искренне, полюбил сильно, полюбил так, как вообще не знал, что может любить...Полюбил страстно.
И страсть все уничтожила.
Бертольду хочется уйти, сбежать. скрыться. Он не может терпеть этот взгляд, полный боли и разрушенных надежд. Оне может видеть эти слезы, не хочет слышать всхлипов,не хочет чувствовать чужие слезы на собственной груди. Но он парализован.
Парализован страхом, самый настоящим ужасом, потому что не думал, что и правда способен на это. Причинить боль, еще и не случайно, а сознательно...Как он не заметил? Как мог настолько сосредоточиться на себе, что забыл о нем?
Он открывает рот, но скоро его закрывает, осознавая, что сейчас даже дыхание дается ему с трудом. Он противен себе, он себе омерзителен. Неприятно даже думать о том, что он все еще способен чувствовать это тело, и что душа, которая так чисто и беззаветно влюблена в самого лучшего человека на земле, не может отделиться от презренного теперь тела, которое все уничтожило.
Он заставляет себя обнять Илая в ответ, удивляясь, как тот вообще все еще справляется с тем, чтобы оставаться рядом. Почему не гонит его прочь, почему наоборот так доверчиво обнимает его? Это ведь его вина, он что же, не понимает?
Это Бертольд был недостаточно силен, это Бертольд решил, что справится. Эо он поддался бесам внутри себя и решил, что, раз Илай так уверен, то все будет хорошо. А если не будет - то что же, он ведь его не заставлял. Глупец, идиот, как он...Он просто грязный извращенец.
-Я не...-хрипло говорит он, жмурясь. Илая хочется прижать к себе еще крепче, словно бы это способно забрать его боль, словно бы он может этм что-то исправить, но единственное, что из этого может быть на самом деле - это удушение - мне позвать кого-нибудь?
Его уверенность улетучивается в мгновение ока. Он не знает, что делать, не знает, что стоит сказать сейчас. Он боится лишний раз пошевелиться, причинив Илаю еще больше боли.
-Что мне сделать? - чуть дрогнувшим голосом говорит он - что мне сделать, чтобы тебе стало лучше? - и, наконец, задает главный вопрос - Что мне сделать, чтобы ты меня простил?

+1

25

Он жмётся к нему, потому что только он и может избавить его от страданий. Только Бертольд обладает той странной способностью вылечивать любые душевные раны Илая, так почему бы ему не распространить своё умение ещё и на тело? Может быть, он коснётся его плеча, поцелует, сделает что угодно и эта боль испарится, будто вовсе никогда и не появлялась?
Если бы, если бы всё было так просто. Он даже не двигается, не пытается обнять или утешить. Будто бы боится к нему прикоснуться, страшится испачкаться. Илай чувствует себя таким грязным, каким не ощущал себя даже после единственное, но довольно тяжёлой болезни. Ему так хочется вымыться, смыть с себя эту боль и ту самую жидкость, что вытекает из него – он даже боится к ней прикасаться, боится увидеть на пальцах собственную кровь. Кто знает, почему всё прошло настолько плохо, вдруг они сделали что-то совсем не так и за этим последуют жуткие последствия.
- Нет, - отзывается быстро, всё также пряча лицо у него в груди.
Ни в коем случае. Что скажет отец, если застанет его здесь, лежащим на кровати, сглатывающим солёные слёзы и морщащегося от любого телодвижения. По головке уж точно не погладит. Поднимается скандал и Илая наверняка хорошенько выпорют. Никогда прежде граф Мур не поднимал на него руку, но сейчас мальчишка совершенно уверен, что без телесного наказания дело не обойдётся. Быть может, не сейчас, а когда ему станет несколько легче, но кара непременно его настигнет. Да и как после всего этого он сможет смотреть ему в глаза? Испорченный и грязный, разве будет ему после этого позволено сидеть с достопочтенными родителями за одним столом? Да сам бы Илай к ним больше никогда и не приблизился – скорее сгорел бы от стыда прямо на месте.
И что страшнее, он бы точно не простил всего этого Бертольду. Ведь это он посрамил его любимого мальчика, он заставил его плакать от боли. В самом лучшем случае, после такого Аккерману бы исполосовали розгами спину, избили до полусмерти и прогнали бы куда подальше. Но на такой вариант развития событий Илай не смеет даже надеяться. Он бы больше его просто никогда и не увидел, и вовсе не потому, что Берту удалось уйти. Граф Мур человек строгий и справедливый, но, когда дело доходит до посрамлённой чести – совершенно безжалостен. Не такой судьбы желает ему Илай, совсем не такой. А значит нужно взять себя в руки и успокоиться, хотя бы попытаться это сделать. До вечера к нему в комнату никто не зайдёт, а значит он может валяться здесь ещё несколько часов и не вызовет подозрений.
В объятиях Бертольда это сделать несколько легче, но мальчишка в недоумении вскидывает голову, чуть было не ударившись затылком о чужой подбородок, и тут же морщится.
- Простил? – с искренним удивлением в голосе спрашивает он. – Но за что?
Вины Аккермана для него банально не существует. Он искренне недоумевает, когда слышит от него этот вопрос и совершенно не понимает, что должен на него ответить. Это он, он должен просить у него прощение за то, что принялся уговаривать. За то, что повёл себя как самый настоящий ребёнок, вынудил пойти у него на поводу и теперь заставляет Бертольда о нём беспокоиться. Он же за него беспокоится, верно?
- Это я во всём виноват, - снова всхлипывает и опускает взгляд. – Ты был прав, я не должен был с тобой спорить. Я больше так не буду.
Ну конечно, ещё и закончить нужно было, как подобает самому настоящему малышу. Правда замечает это Илай слишком поздно, когда уже произнёс эти слова и ничего, собственно, не изменишь.
- Я… я был ещё не готов. Не должен был так спешить, нужно было остановиться, - он водит пальцем по его руке и боится смотреть ему в глаза. Пытается оправдаться, что-то исправить. – Но потом мы ещё раз обязательно попробуем. Всё будет так, как ты скажешь, я буду тебя слушаться. Обещаю. Только не бросай меня, пожалуйста.
Ему всё ещё кажется, что Бертольд вот-вот поднимется с места, выйдет за дверь и он никогда его больше не увидит. Что тот не захочет иметь с ним дело, и этот страх сильнее любой боли, что может снова настигнуть его в будущем.

+1

26

Бертольду все еще очень тяжело смотреть на него.
-Нет, ты не понимаешь, - говорит он - я должен был настоять, а не поддаваться...этому. Я проявил ужасающую небрежность, к тому же не заметил, что...Тебе не нравится, - нет, Бертольд больше не в состоянии лежать. Он садится на кровати и отворачивается от Илая, свесив ноги с кровати. Все, что он натворил, все еще не укладывается у него в голове, а от того, что Илай винит себя, становится только хуже и сложнее, потому что его вины в этом нет. В момент слабости Бертольд тоже думал, что ответственность будет как раз на юном графе, но теперь понимает, что это все чушь. Он за него отвечает, за него и за них обоих, а не Илай. Это Бертольд должен заботиться о нем, когда сам Илай не может, не хочет или просто не понимает. Это его обязанность, даже не столько потому что он его слуга, сколько потому что он столько лет был его лучшим другом, а в итоге стал первым любовником. Секс - это ведь самое интимное, самое необычное, что может произойти между людьми, он не должен был забывать о нуждах Ила и о том, что нужно следить и за тем, чтобы ему было хотя бы комфортно, если не приятно. И он не думал ни о чем из этого, поддавшись эгоистичным позывам своей грешной натуры.
Он заставляет себя посмотреть на него. Оглядывает с головы до ног, с заплаканных глаз спускает к бордовому пятну на шее, а затем...Черт.
-Тебе нужно принять ванную. Я принесу травы от боли, станет легче, - он старается на смотреть на красноватое пятно под Илаем слишком долго, чтобы не пугать того еще больше, хотя у самого сердце колотится как бешеное. Он поднимается с кровати - я быстро вернусь, обещаю. Я никуда не денусь, просто нам надо позаботиться о тебе.
Он спешно одевается, кое-как заправляя рубаху в брюки и даже не завязывая шнурков на ботинках  -кто там будет на него смотреть, ему всего-то и надо, что прошмыгнуть на кухню и достать травы, благо, в травах он разбирается даже получше Илая.
-Я скоро вернусь. А ты полежи, - он выскальзывает в коридор.
В доме его никто не замечает, а вот на кухне моментально пытаются загрузить какими-то поручениями, но Бертольд отмахивается, мол, он нужен графу. А что там нужно графу? Неудобно спал, потянул плечо, изволит принять ванну с травами. И что, не подождет? Это твоя дрова могут ждать, чертова старуха, а то наследник. Других аргументов у старухи-кухарки не находится.
Бертольд возвращается быстро и, привычно постелив на дно ванны простынь, включает воду и возвращается к Илаю.
-То, о чем ты говоришь... - начинает он - ты прав, нам не стоило торопиться. Но ты должен знать, что я не стану настаивать, если ты больше не захочешь...Я все пойму, ясно? Я хочу, чтобы тебе было хорошо, класть я хотел на все остальное.
Он тянется к Илаю, чтобы снова бережно взять его на руки и отнести в ванную.
Вода чуть зеленоватая из-з трав, а потому слабые потеки крови в ней не так заметны-  и это Бертольда успокаивает.
Он сидит, положив голову на бортик и смотрит на илая, водя рукой по поверхности воды.
-Никогда больше не позволяй никому делать тебе больно. Даже мне, - говорит очень сурово, пожалуй, даже слишком сурово для подобной ситуации - я не хочу, чтобы ты...Всего этого не хочу, понимаешь? Мне невыносимо видеть, как ты страдаешь и я ничего не могу с этим поделать, - он кладет руку ему на затылок, слегка массируя его - я буду тебя защищать всегда, но это не значит, что тебе не надо защищаться самому. Обещай мне, что больше никогда не поступишь так, как сегодня.
Кажется, прежде он с него никаких обещаний еще не брал.

+1

27

Бертольд от него отстраняется, и ему кажется, что это конец. Вот это, то самое, чего он так и боялся – он оказался для него слишком маленьким. Теперь Аккерман уйдёт и не вернётся, потому что что толку водиться с малолетками. И Илай не смеет его винить, знает ведь, что заслужил, правда легче от этого знания почему-то не становится.
Он непередаваемой горечью во взгляде смотрит на его спину, разглядывает, будто в попытке раз и навсегда её запомнить, раз увидеть её больше не получится. Из слов Берта можно сделать вывод, что тот тоже несколько винит себя, что ещё сильнее усугубляет ситуацию. Если с Илаем получается всё наперекосяк, то к чему мучить себя, вынуждая оставаться рядом. Гораздо же проще просто взять и уйти – и больше никаких проблем.
Когда Бертольд всё-таки оборачивается, у мальчишки появляется слабая надежда на то, что тот всё-таки решит остаться. Ну зачем ему нужно было это делать, если видеть он его больше никогда не захочет, верно? Значит, не всё так плохо. Быть может, он ему не на столько противен и всё ещё можно будет исправить.
Однако сразу затем Берт заявляет, что должен отлучиться и поднимется с кровати, начинает одеваться. Теперь уж точно конец, полнейший провал и полное одиночество. Почему-то в слова его, мол всё-таки вернётся и никуда не денется, верится как-то с трудом, верь совершенно не получается. Илай лишь кидает ему своё нечёткое «хорошо», так и не попытавшись подняться с места или перевернуться, остаётся лежать всё на том же боку. Какой теперь в этом смысл, если Бертольд уходит и остановить его нет никакой возможности – он сам в этом виноват, он это заслужил.
Выскальзывает из комнаты и исчезает за дверью – Илаю кажется, что он слышит его удаляющиеся шаги. Вот и всё. Он потерял то единственное, что вносила в его жизнь хотя бы толику радости, делало его поистине счастливым и помогало вскакивать с кровати по утрам. Наверное, так будет даже лучше. Теперь он может не бояться за Бертольда – если тот сбежит из его дома сейчас, есть довольно значительный шанс, что его не найдут. Маленький Мур сможет без страха обратиться за помощью к взрослым – своё наказание он выдержит, главное, чтобы Берт был в порядке.
Он поджимает ноги в надежде, что так ему будет чуточку легче. Чувствует что-то мокрое на ягодицах и, поднося к ним пальцы, уже знает, что на них увидит. Сердце неприятно ёкает при виде собственной крови, и Илай очень громко всхлипывает, полностью уверовав в свою несчастную и такую короткую судьбу. Теперь же он должен умереть, да? Он довольно плохо представляет себе, что именно они с ним сделали, однако кровь – это очень и очень плохой показательно. Но какого-то ужасного страха Мур почему-то не испытывает. Напротив, странное удовлетворение. Он это заслужил и смерть станет его справедливым наказанием. Какой смысл ей сопротивляться, если Бертольд всё равно от него ушёл?
Но Бертольд действительно возвращается, и Илай не может сдержать улыбку, когда видит его. Тот с порога начинает вычитывать его, а иначе, как вычитывание, мальчишка эти слова охарактеризовать просто не может. Ну и пусть вычитывает сколько влезет, главное, что правда вернулся, что даже и не думает от него уходить. Умирать уже больше как-то и не хочется, и самые неприятные мысли резко сменяются надеждой на то, что Аккерман верно знает, что нужно делать в подобных случаях и обязательно ему поможет.
- Захочу, - упрямо, но очень негромко отвечает он, вновь оказавшись у него в руках. Правда о том, чтобы вырываться или смущаться такого собственного положения Илай даже и не думает. Бертольд оказывает ему огромную услугу, когда соглашается донести – о том, чтобы идти самому не возникает и случайной мысли. А на руках у Берта почему-то очень спокойно, будто все их горести мгновенно улетучились и никакой боли в целом никогда и не существовало.
Он опускает в едва горячую воду почти по горло. Запах в ванной царит небывало приятный, всё дело в ароматных травах, сейчас должных ему помочь. И ведь в воде действительно становится несколько легче, боль потихоньку ослабевает, особенно, если не двигаться.
Бертольд говорит так сурово, как не делал этого прежде, чем очень напоминает Илаю отца. Но лежит он тихо, не пытаясь перечить, лишь наблюдает за его рукой, за разом нарушающей спокойствие воды.
От руки на затылки становится как-то совсем уж хорошо, и мальчишка чувствует, что его начинает клонить в сон. Пода приятно расслабляет, голос Берта такой родной и совсем уж рядом – ну чем тебе не снотворное.
Давать такое обещание совсем не хочется, потому что Илай заранее знает, что соврёт. Потому, что если Бертольд будет бить его кулаками, он всё равно даже не попытается убежать. Он стерпит, он выдержит, потому то это Бертольд и потерять его будет гораздо больнее боли физической.
Он так и оставляет его без ответа, погружаясь в сладкую дремоту. Сознание потихоньку затухает, конечности ослабевают и появляется чувство, будто вода засасывает его целиком.
Первый образ, что является ему в неглубоком, но столь красочном сне – это, конечно, Бертольд.

Отредактировано Elias Moore (04-03-2019 21:27:08)

+1

28

Илай начинает дремать - кажется, снотворная трава тоже наконец подействовала. Бертольд так и знал, что не зря ее захватил в самый последний момент.
Он терпеливо дожидается, пока ео дыхание не выровняется, свидетельствуя о том, что юный граф уснул достаточно крепко для того, чтобы на кровать его можно было перенести, не причинив ему никакого дискомфорта.
Достать его из воды получается легко, и Бертольд несет его на кровать, на которой предварительно расстелил полотенце. На улице чай не лето - спать в мокрой постели вредно для здоровья.
Одеть его он не решается - слишком боится разбудить, а сейчас Илаю лучше хорошенько отоспаться. Бертольд повторяет это себе, глуша стыдливые мысли о том, что ему самому будет проще, если сейчас Илай будет спать. Не смотреть ему в глаза, не слышать его голоса, но при этом все еще быть рядом - это именно то, что ему сейчас нужно. Так спокойнее. Так проще.
Он накрывает своего графа одеялом и, убедившись, что тот все еще крепко спит, возвращается в ванную - там сейчас надо немного прибраться.
Полотенце так и так отправится в стирку, а потому он решает не заморачиваться и вытереть мокрый пол им же. На самом деле по бы за ночь высох и без его участия, но сам он все равно сейчас не заснет - слишком много мыслей.
Бертольд вообще не был их тех людей, что много думают. Если ему хотелось что-то сделать - он делал. Хотелось сказать - говорил. Разумеется были в его жизни и ограничения, но их он под сомнение тоже никогда не ставил: нельзя - значит нельзя. Его жизнь была довольно простой и понятной, все ограничения сводились т силы к десятку правил, а все остальное было в его руках. Конечно ему повезло быть пригретым наследником семейства - иначе бы он не был так свободен, как бы свободен сейчас, но дело даже не в этом.
До того, как он начал осознавать свои чувства к Илаю все было гораздо проще, потому что для всех остальных его эмоций инструкции уже были. Для новых - не было, и большая проблема заключалась также в том, что никто не мог ему их выдать. Илай блуждал в этой тьме вместе с ним, чаще несамостоятельно, чаще просто следуя, а потому у него спросить было невозможно, даже несмотря на то, что Берт привык слушать его. Из них двоих илай был умнее, Илай был господином. Илай знал больше правил, Илай вообще много чего знал, о чем Бертольд даже не догадывался. По факту, Бертольд еще никогда не был настолько не скован ничем, что был просто в ужасе где-то глубоко в душе.
События сегодняшнего дня это страх не просто пробудили -вырвали и перенесли на самую поверхность, причиняя такую боль, словно бы вырвали зуб. Или отрезали палец.
Илай снова захочет с ним переспать, и что тогда ему делать? Да, конечно, Илай сказал, что сейчас просто еще был не готов, но как, черт возьми, понять, что он готов? Даже если он сам снова настоит - откуда Бертольду будет знать, что все не повторится? Нет, это все какая-то чушь, если конечно Илай не собирается узнать о том, как подготовиться к данному процессу где-то еще, но в это верилось с трудом. Илай наивен, но не глуп, к тому же в ближайшее время данная тема вряд и будет пробуждать в нем интерес, а потом...Потом Бертольд что-нибудь придумает. Ему же понравилось сначала, да? Понравилось. Ну вот значит Бертольд и дальше будет делать ему приятно таким образом. И все. Ничего больше.
Он думает обо всем этом, остановившись напротив зеркала. Смотреть на себя как-то очень уж неприятно. Проскакивает даже мысль тоже принять ванную, но как-то негоже ему мыться здесь, а спускаться вниз совсем не хочется. Да и Бертольд понимает, что дело совсем не в чистоте тела. Он сам себе неприятен, он сам себе омерзителен. От мысли о том, что он мог причинить Илаю столько боли его практически выворачивает. То есть да - инициатива была Илая, но это ведь не его член сделал Бертольду больно? Нет, все было наоборот. И это Бертольд, черт возьми, пропустил момент, когда все вышло из-под контроля. Пропустил или проигнорировал? Что, если на самом деле он видел все, только теперь признавать не хочет, потому что был слишком возбужден, слишком занят собой, что позволил себе просто...не думать об Илае. Думать только о себе и своих низменных, недостойных потребностях?
Он снова и снова возвращается к этой мысли, как бы ни старался объяснить себе, что все было не так.
А что, если это все же повторится? Может, не с сексом - тут Бертольд уже решил держать все под контролем, но есть и куча других вещей, в которых Бертольд моет поступить неверно. Да даже просто разозлиться и сорваться как тогда, в детстве, когда он выбил Илаю зуб ни за что. Тогда об этом стало быстро известно - Илай был маленький совсем, за ним следили постоянно. Теперь же за Илаем следил как раз Бертольд, и это он в случае чего должен защитить его от опасности. Обидеть обидчика в ответ, если потребуется. Илай и вся его семья, хотят они того или нет, доверили ему жизнь наследника. И что же, он может вот так просто предать это доверие? Просто забыться, просто потерять контроль и...Все пропадет.
Так как ему защитить Илая от самого себя? Как сделать так, чтобы больше никогда не забывать о том, насколько хрупок его любимый человек? Хрупок не потому что слаб, а потому что верит и доверяет ему слишком сильно?
Бертольду был известен только один способ - тот же самый, которым в сове время все объяснили ему. То есть - язык грубой силы.
И это ведь так просто: причинил боль ты- должны причинить боль и тебе. Илай никогда на это не пойдет, он мягкий и совершенно не способен винить Бертольда в чем-то достаточно сильно для того, чтобы причинить боль в ответ, но ведь это и не нужно, да? Бертольд и сам прекрасно справится.
Он зажигает свечу единственно доступным ему способом - высекает пальцами искру. Не так много заклинаний он знал, но этим владел превосходно, а потому свеча загорается быстро.
Он не раздумывает больше ни секунды, для него все теперь слишком просто и понятно. Зуб за зуб, глаз за глаз. Боль за боль.  Внутренняя поверхность предплечья нагревается очень быстро, чувство тепла также же стремительно перерастает в жар, а потом и в боль, усиливаясь с каждым мгновением.
Это тяжело. Бертольд соврал бы, если бы сказал, что его инстинкты не орут прекратить, что мозг не посылает отчаянные сигналы об опасности, но только кто его слушает?
Бертольд чувствует. Бертольд впитывает боль, крепко стиснув зубы и закрыв глаза. Он хочет ее чувствовать. Он не знает, какая боль у Илая, но знает, что может сделать себе хуже. Чтобы наверняка. Чтобы больше никогда.
Он убирает руку от пламени только поняв, что вот-вот прожжет ее насквозь, потому что оставаться калекой ему как-то не очень хочется. На эти руки у него еще есть планы, в конце концов.
Он задувает свечу и промывает рану водой.
И его отпускает. Мысли, которые совсем недавно громким роем жужжали у него в глове, становятся тише, постепенно затихая. И он понимает, что это оно. То самое решение. Тот самый рычаг, которого ему не хватает. То правило, та граница, которых стоит держаться.
И он будет.
Потому что лучше так, чем монстром.
Он возвращается в комнату и укладывается ядом с Илаем на кровать - не очень хочется, но он знает, что Илай расстроится, не найдя его утром подле себя.
А расстраивать Илая ему хочется в последнюю очередь.

+1


Вы здесь » Arkham » Аркхемская история » let's get these teen hearts beating faster


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC