РЕСТАРТ"следуй за нами"

Arkham

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » disenchanted


disenchanted

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

adjective
disappointed by someone or something previously respected or admired; disillusioned.

http://funkyimg.com/i/2R4EN.png http://funkyimg.com/i/2R4EQ.png

(Victor Sage) & Maximillian Sage, Vanessa Sage, Mortimer Sage
29 октября 2018, час между волком и собакой (03:00-04:00), "Близнецы"


Вера Сейдж трет одну маленькую ладонь о другую, собирает тепло на кончиках пальцев, перекрещивает свои длинные смуглые птичьи ноги в джинсовых коротких шортах, садится поудобнее на прикроватном ковре, будто то, что она собирается сделать, займет всего пару минут. Перед ней лежат очки старшего брата, бесстрастно черные стекла и холодные дужки, набор французских красок и одна из разломанных фарфоровых куколок с чумной язвой на месте рта. Виктор стучит костяшками пальцев, пока Вера режет запястье и рисует символы, подсматривая в раскрытую книгу, кровью на вытертых досках - она откликается "Спокойной ночи, папочка", и ведьминским шепотом продолжает:
Спокойной ночи, Мортимер.
Спокойной ночи, Макс.
Спокойной ночи, Несси.

Отредактировано Victor Sage (07-02-2019 12:55:53)

+5

2

"Папа", "папочка".

Сотни тысяч раз, на разные лады.

Бегут к нему, когда разбивают коленку, режут руки в неудачном заклинании, теряют в пыльной буре любовниц, пытаются вызвать Древнего и тот, вместо даров, наказывает их. Ноют, скулят, лебезят, клянчат. Сделай то, папа, сделай это, папа, Эмма Уотли умерла, папа, я не найти потерянный в техасских песках след, папа, я маленькая и жалкая, папа, даже куклы отказываются приходить на полуденное чаепитие. Переслащенным сиропом, сахарной корочкой пирога, глянцевым леденцом уговаривают, тянут к нему руки, дергают за запонку, гордятся своими маленькими глупыми победами, от которых у него сводит челюсть: смотри, папа, я резал лицо проститутки в мотеле, питаясь ее пропитанными крэком и чужой спермой силами, пока она не умерла подо мной, а я нарисовал ратушу с чуть другого ракурса, в этот раз - с противоположной улицы, используя едва отличающиеся для глаза оттенки, а я заперла мелкое, слишком тупое даже для демона, существо внутри фарфоровой куклы, и теперь стеклянные глаза у нее горят изнутри. Он ждет, пока этот чертов дом окончательно опустеет, старший сын неосторожно попадет на мага в разы сильнее и злее его самого, а младший - вновь потеряется в Астрале, и в этот раз бросит свое тело в общей палате Аркхемовской лечебницы, покрываясь пролежнями и зарастая темной бородой, а дочь - вскроет себя от шеи до живота, потому что решит, что из собственных внутренностей можно сделать леденцы. Виктор ждал, пока они все наконец отправятся в мир, и этот мир сломает их, как одну из дочкиных кукол, в ногах, руках и позвонках, и выбросит их туда, где уже лежат их матери - такие же ломкие и бесполезные, передавшие его детям собственную слабость. Он смотрит на них, и видит в них Каролин, Антонию и Дельфин, материнские глаза у всех троих - дешевое искусственное дерево, грязный снег, голубая фальшивая стекляшка.
Виктор Сейдж ненавидит своих детей.

Он любит свой дом и тишину; когда родился Мортимер, о ней можно было забыть - мальчишка не умел ходить тихо, задавал вопросы, смотрел из-за плеча, надоедал. Когда Макс - скрипел карандашами по бумаге, словно по оголенным нервам, невыносимо бил кистью о стакан, с отвратительным звуком выдавливал из тубуса краски. Когда Ванесса - постоянно рыдала, задыхаясь от комков в горле, размазывая со собственному лицу прозрачные слюни и сопли, икала и сухо хныкала, когда на театральную истерику больше не оставалось сил. Виктор уставал от дел Ковена, объявившего войну всем человекоподобным тварям, и только кивал, когда Грейслин отправляла их на уничтожение спрятавшихся в вонючих лесных землянках оборотней, затаившихся перевертышей, перед смертью истерично перебиравших лики и имена, зарвавшихся, вспухших от выпитой крови вампиров, и, возвращаясь домой, три пары рук тянулись к нему со слепым отчаянием: помоги, спаси, сделай, мы не можем. Я слишком бездарен, я слишком испуган, а я слишком глупа. "Папа, папа, папочка", перебитое и раздробленное ужасом на мелкие звуки, на паузы на прерывистый вдох, на сухой всхлип, на то, чтобы закрыть ладонями лицо. Пытаться этим магическим заклинанием "Папа, папа, папочка", повторяемое так часто и так много, что немеет кончик языка, вызвать в нем сострадание к себе, сочувствие, любовь. Если бы.
Мортимер не способен удерживать контроль, Макс - взять себя в руки, а Ванесса вылезти из фарфоровой скорлупы инфантильности.

Он любит магию, и даже пытается обучать старшего сына. Он не считает результат - простое заклинание, исполненное только с пятой попытки, - достойным его времени; вызов Максимиллианом демона заканчивается кровавой жатвой в многоквартирном доме, в котором он толкает грубо сына в чужие квартиры, ставит рядом с жертвами, удерживает пальцы на его затылке - "Я сказал, смотри"; Ванесса потом несколько дней не произносит ни слова, и раскрошенный фарфор белым гримом ложится на дрожащее лицо.
То единственное, что связывало их, обрывается в слишком сильно натянутых нитях.

- Мортимер. - Виктор слышит шаги старшего сына, слышит, как он дышит, слышит, как он применяет магию (недостаточно изящно, топорно, грубо, воздух от этого сжимается), как вспоминает о днях внутри Пыльного Котла по ночам. Он бросает, не поворачиваясь, - Найди своего брата и сестру. Я жду вас в саду через пять минут.
И в руке сжимает выбеленные, посаженные на нитку, кости - украшение, которое так дорого ему; поигрывает ими в воздухе, отмеряя маятником секунды промедления.
- Быстро.

Сейдж выходит в сад, поправляет оправу, бросает взгляд на часы, чтобы отмерить данные Мортимеру пять минут. К окончанию этого короткого времени сумерки умерли, позволяя холодному мраку захватить небо. Вечер, когда его дети предали его, был таким же, глубоким синим, мертвенным и мертвым. Очень далеко шумит гром, раскатами гулкими и прерывающимися, но дождь никогда не идет. Виктор делает шаг, под ногой раздается сухой хруст - он неосторожно раздавил маленькую вылепленную ладошку одной из наваленных в кучу кукол Ванессы. Сверху - альбомы и скетчи Максимиллиана, наброски на клочках бумаги, коробки красок, высыпанные небрежно мелки, сепия, уголь, зарисовки ненавистной ратуши, альбомы с репродукциями, десятки лет трудов. Старший сын в этом был умнее - он не привязывался к вещам так сильно, и единственное дорогое ему сейчас бережно было спрятано за батистовым сложенным платком в кармане пиджака. Они спускаются к нему по ступенькам, к этому еще не начавшему пылать костру из своих жизней, Виктор терпеливо ждет, пока рассмотрят они, что именно станет топливом.
- Вы думали... - он делает резкое предостерегающее движение дернувшейся Ванессе, - Я не узнаю. Вы думали, что я не узнаю, что вы хотите меня убить.

+7

3

of all tortures that torture the worst
has abated — the terrible torture of thirst

Едва услышав просьбу отца из уст Мортимера, Макс испытывает то самое гибельное желание не послушаться. Сбежать, спрятаться на пыльном чердаке среди изъеденных молью бархатных тряпок и вековой мебели, пришедшей в негодность. Затаиться там рядом с такими же ненужными вещами, рядом со всем, что отслужило свой срок, что не оправдало ожиданий, и мирно дожидалось смерти, покрываясь невесомой пылью. Макс спускается молча, смотрит старшему брату в затылок. Конечно, отец попросил его, не обратился к младшему сыну, тихому, затянутому в омут домыслов, суеверий и страхов. К чему искать тени тому, у кого есть солнце? По пути они забирают  Ванессу. Незнание. Оно мучит их всех, разрывает на части. Всех пыток страшнее жажда. Жажда узнать, что тебе уготовано, и неспособность получить ответ раньше времени, определенного кем-то жестоким. Кем-то жестоким. Макс мерзнет на улице, запахивает кардиган крупной вязки. На дворе поздняя осень, а он не успел взять пальто. Оно ему не пригодится. Здесь будет жарко. Жарко.

Он не узнает голос отца, списывает все на воспаленный разум, из последних сил коверкающий слова и интонации. Обвинение набатом звучит в ушах. Макс делает шаг вперед, становясь перед маленькой Ванессой, первой почуявшей неладное. Если бы кто-то сказал ему, что он неосознанно защищает вечную девчонку, отрывавшую от него кусок за куском забавы ради, Макс бы не смеялся. Не смог бы. Не стал бы.

— Папа, о чем ты говоришь? — Макс приглядывается к груде мусора повнимательнее и осекается. Сжигать опавшую листву уже поздно, она давно сгнила, удобрив землю, или же, напротив, ссохлась в бурую пыль. Он узнает все это, взгляд выхватывает очертания знакомых предметов, сваленных в кучу, сломанных, погнутых, смятых, разбитых. Бедные, бедные куклы маленькой Ванессы, изуродованные пятнами вытекшей краски. Порванные шелковые платья, замызганное кружево, спутанные волосы, бескрайнее равнодушие в стеклянных глазах. Макс не питает любви к игрушкам, но знает, что они дороги сестре. Имеют такую же ценность, как для него акварельные портреты Эммы и карандашные  — Лилиан. Она была диво, как хороша в графике, и графит послушно ловил ее быстрые движения, изгиб бровей, тень от длинных ресниц и копну смоляных кудрей. А Эмма, напротив, замирала размытым силуэтом, первыми лучами солнца после дождя, белой пеной на гребнях волн, нежностью переливов от золота волос к алебастру кожи, от кармина губ к янтарю оборок на летнем коротком сарафане.

— Мы бы никогда не подумали о подобном, — он старается, чтобы голос не дрожал, правда, старается изо всех сил. Будто кто-то здесь сможет оценить его усилия. Будто кто-то когда бы то ни было хотел их оценить.

— Никто из нас. Морт, Несс, да скажите же, — Макс не питает иллюзий в отношении сестры и брата, знает то, как те к нему относятся, потворствовал этому какое-то время, когда считал, что не заслуживает ни капли жизненных сил, но хочет верить, что сейчас у них одна цель — переубедить отца, снять с него этот странный морок. На это время они могут зарыть топор войны. Могут ведь? Он оглядывается то на статного Мортимера, то на притихшую Ванессу.

Мысли снова возвращаются к смятым бумажным листам, к надорванным уголкам и к тому, что все это вот-вот сгорит, обратится серебристым пеплом, если только не предпринять хоть что-то. Хоть что-то. Он пытается быть рациональным, пытается сохранить спокойствие, дышит. Раз. Два. Три. А потом вдруг неожиданно ясно сознает: они могут умолять сколько угодно, плакать, пока белки глаз не покраснеют, торговаться, уговаривать. Если отец решает что-то, он это сделает. Максу ли не знать. И мертвецы, сгрудившиеся за спиной Виктора Сейджа, согласно кивают, ощерившись, растягивают в ухмылках сизые гниющие губы. Всему гореть, мальчик. Igne natura renovatur integra.

— Нет, пожалуйста, не надо, — все, срывается. Ненадолго хватает упрямства, иссякает решимость так же быстро, как иссякает магия. Пусть все исчезнет, пусть обгорит дочерна, пусть отец исполнит свой страшный приговор, если станет от этого хоть на йоту счастливее, но только не те портреты. Не лица и фигуры, которым он с каждым мазком и чертой передавал свою любовь.

Три широких быстрых шага и... Макса отбрасывает назад, бьет воздухом куда-то в ребра, сбивает с ног, заставляет руки взвиться в поисках опоры. Опоры нет. Есть только магия отца.

Красивая даже сейчас.

Отредактировано Maximillian Sage (19-02-2019 01:52:08)

+6


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » disenchanted


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC