РЕСТАРТ"следуй за нами"

Arkham

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » оставь со мной перьев золото


оставь со мной перьев золото

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

кукушка, где твой дом?
Отдай, отдай свою молодость,
Всё равно всё станет холодом.

http://funkyimg.com/i/2QQnV.png

Valerie Delaney, Alexander Delaney & Benjamin Thorne
30 октября 2018, дом Торнов, раннее утро

Отредактировано Valerie Delaney (12-02-2019 22:50:02)

+3

2

"Мама умерла" просто говорит она.
Чувствительный динамик мобильного раздражается шершавым выдохом, это Джин выпускает из округленных губ белесую струйку сигаретного дыма. Часы на микроволновке на кухне показывают четыре утра, Бенджи тревожным глубоким сном спит наверху, и тяжело отпускает Валери, цепляется пальцами за ее бок, предплечье, распущенные волосы, лицо становится гримасой страдания, и она целует его в лоб, надолго задерживая прикосновение, пока не разглаживается морщина между бровей, пока не выравнивается дыхание. Долан берет трубку после первого звонка, откликается болезненной, сочувствующей тишиной, когда Валери говорит эти два слова вместо приветствия. Она где-то в дешевом отеле на другом конце города, сидит сейчас, скрестив ноги по-турецки на выстиранном покрывале, смотрит телевизор, пока каналы один за другим не становятся белым шумом; светловолосой больше всего на свете хочется, чтобы Джин была сейчас на этой кухне, испытывала боль за них двоих - за нее и за брата, который не чувствует, только разыгрывает полое изнутри, сдержанное горе, - от того, что Эллиссон Торн теперь тоже была мертва, гладила Валери по голове. Они практически не видятся с того момента, как она приехала в Аркхем, будто их разделяют мили и мили дорог, и Джин Долан постепенно становится призраком, голосом на другом конце телефона. Валери не спала сегодня, считая секунды между вдохами и выдохами Бенджи,

(он снова заснул рядом с ней, а она напевает ему его "Печальную песню" и гладит по рукам. Когда он в нее входит, Валери неизменно отворачивается, прячет лицо в собственных волосах, чтобы он не увидел, как болезненно искажается линия ее рта, как выдыхает она ему в плечевой сустав)

и теперь, лишенная сил, почти лежала на кухонном столе, прижимая одной рукой трубку к уху, позволяя по другой ползать рыжим, пришедшим на рассыпанные крупицы сахара, муравьям. "Тебе холодно?" спрашивает ее Джин после долгого молчания, на фоне которого шла запись какого-то ток-шоу, маленький сигнал, что она все еще здесь. "Тебе холодно" утверждает Долан, будто видит, как дрожат руки у Валери, как синеют ногтевые пластины, как будто чувствует, как голые ноги облизывает сквозняк; умеет определять по тому, как выдыхает она теплый воздух, готовый вот-вот превратиться в кристаллы льда. Постепенно аркхемовские ночи становятся холоднее, а этот дом не лучше пластиковых стен их трейлера, на стеклах оседает пылью первая изморозь, из щелей тянет мертвым - погибшими цветами, замерзшей травой, гнилой водой. Она неожиданно вспоминает о том, какие горячие у Александра руки, когда он прикасается к ней во сне, наутро Валери ищет на своем теле ожоги. "Не думай о нем" шепчет Джин в ухо светловолосой, затягивается глубоко, слышно, как огонь пожирает бумагу с сухим звуком, "Даже не смей думать о нем".
Валери послушно кивает, "да", "да, "да".

(Бенджамин совсем не похож на Александра, его прикосновения робкие, ищущие, слепые)

В ее детстве октябрь был временем костров. Сизый сладковатый дым спиралями поднимался в небо, в черный пепел превращались сухие, ярко-алые листья, ковром покрывавшие пожелтевшую, уродливую траву. Это был своеобразный ритуал очищения этой земли, говорили они, – если листья не сжечь, то они сопреют изнутри, станут похожи на загнивающую открытую рану из-за красноты своего окраса, а потом превратятся в вязкий болотный гной. Ветер, всегда приходивший с севера, развеивал спирали, дым смешивался с солью и растворялся в ней – и когда маленькая Валери делала глубокий вдох, то чувствовала только тяжелый запах моря. В вечера они все собирались вокруг этих костров и грели ладони, и она всегда садила Бенджамина ближе, себе оставляя только немного тепла. Мама пела песни, известные только ей.

("Ко мне. Иди ко мне". Голосу мужа невозможно сопротивляться, только не здесь. Ладонь снисходительно хлопает по колену - к ноге, ползи ко мне)

Мама пела об осени и об смерти под безыскусный гитарный мотив. Валери не может вспомнить ни одной строчки из того, о чем она рассказывала в этих песнях. Она надеется, что Джин все-таки заснула после того, как светловолосая повесила трубку, неоновые цифры перешли вперед, показывая, что прошло уже два часа. Валери встает осторожно, мягко заставляя тело качнуться, размять затекшие от напряжения руки, вытянув их, подобно крыльям. Здесь одновременно холодно и душно, пахнет сожженным хлебом и гарью. Однажды мама села рядом с ними около костра, усадила Бенджи себе на коленки и пела и покачивала его одновременно, а потом наклонилась к ним - украшения в волосах коснулись носа Валери, - и спросила, не хотят ли они знать секрет. Они хотели. И тогда мама сказала, что в их семье есть традиция - природа умирает, и они не прячутся, ждут, пока звери их найдут. Папа умер зимой, в один из самых холодных январских дней. Мама ушла в октябре, когда всё сдается на милость близкой зимы. Валери не переживет ее.

Она берет плед, кутается в него и выходит на крыльцо. Трава около дома вся покрылась белым инеем, который сойдет через несколько часов, но все вокруг начинало дышать разложением и смертью. Босая, раздетая, с растрепанными волосами Валери ждет тех зверей, которых ей обещала мама. И не пытается сбежать, когда один все-таки появляется. Александр выходит из машины, глухо хлопает дверцей (в этом месте и в это время этот звук единственное, что звучит - почти оглушительно), идет прямо к ней по вытоптанной мерзлой земле. Безупречный, как и всегда, только может, чуть бледнее, чем обычно, чуть более пугающи эти тени, что лежат под его глазами, и графично выступают жилки и желваки, голодно ввалились щеки, - Валери изучает его, не таясь, когда он останавливается на нижней ступеньке.

- Я не просила тебя приезжать. - говорит она, по-птичьи голову склонив на бок, ни испуга, ни благоговения. - Боюсь, я не могу тебя не впустить. Это ведь твой дом.

+2

3

Наутро застелют очередной комплект белья, простыни изнежат кожу шелком, заслепят белизной, но будут отдавать нейтральным, тусклым запахом порошка, Александр каждый раз хмурится, потому что с ней они так отчетливо не отдавали безжизненностью. Двадцать пять дней с момента ее отъезда постель пропитывается безвкусными, вульгарными ароматами, посторонними и неправильными. В апартаменты поднимается очередная подделка, он слышит как открывается дверь лифта, квартира насыщается остро-сладким запахом, будущим следом чужака на его шелковой простыне. Она замечает его издалека, и пока не видит его выражения; на смазливом, приторном лице дежурная улыбка, безупречно-холодная, выработанная годами практики. Дилейни наслаждается, когда она наконец-то замечает. Он не человек, а его блеклое, серое очертание: вокруг глаз клубятся густые тени, впавшие глаза, впавшее лицо, он похож на стервятника, идеально соответствует своему прозвищу. 

Она знает, что показывать страх или отвращение запрещено правилами, но улыбка увядает, меркнет с каждым новым взглядом на сегодняшнего клиента. Возможно, такие как она, одноразовые заменители, способны ощущать когда нужно опасаться. Пока она спрашивает о выпивке, взгляд рассеянно блуждает по гладким поверхностям интерьера, лаконичным, серым полутонам, все здесь лишь функциональность и металлический блеск. Александр замечает яркий, режуще красный цвет ее ногтей, его натянутое спокойствие разрушается вопиющим несоответствием. Разъяренным хищником приближается к светловолосой гостье, она слишком пригожая, слишком примитивная; провожает ее в их с Валери спальню, грубо отпускает перед самой кроватью.

- Снимай одежду.

Она покорно исполняет приказ, возвращает игривую, вульгарную усмешку, окончательно искажая фантазию Александра своими тривиальными манерами, совершенной непохожестью на оригинал. Суккуб топорно ее разворачивает, не в силах смотреть на искаженное косметикой лицо, накручивает выкрашенные в тусклый блонд волосы на кулак, они не разливаются теплым пшеничным оттенком, как волосы Валери, не отдают дешевым травяным шампунем, к которому она слишком привыкла, но в полумраке комнаты он еще может с этим примириться. Он может представлять. Расстегивает застежку-молнию, приспуская висящие на нем брюки, теперь вся одежда слишком велика, все его тело изнемогает за своим постоянным ресурсом энергии, никем незаменимым, оставленным в памяти ядовитым туманом, ярким воспоминанием ее прикосновений. Валери. Руки ее подделки молитвенно опускаются на край кровати, он входит в нее резким движением, ритмичными быстрыми толчками вдавливает в человеческую плоть свою злость, свое опустошение, тянет за волосы, а фантом Валери начинает прерывисто стонать, истошно кричать, искусственно и фальшиво. Энергия разливается горячей волной по его внутренностям, питает перенасыщенного монстра внутри, он ликует своими ежедневными победами над Александром, давно его не баловали таким количеством разнообразной еды; Дилейни вытягивает слишком много, существо под ним заменяет громкие стоны на истощенное поскуливание.

Непохожесть продолжает резать глаза. Мягкие изгибы Валери заменяют натянутые, твердые мышцы татуированной спины, он кончает в нее почти равнодушно, застегивает брюки, оставляет висеть на кровати бесполезной тряпичной куклой, и направляется к барной стойке. Сейчас как никогда ощущает разницу между собой и своей несложной, всеядной сущностью. Ее насытить легко, а он уже голодает двадцать пять дней.

Больше голодать Александр не в силах. Оставляет краткие указания по мессенджеру своему помощнику, подтверждает свое заранее запланированное отсутствие, новость принимают со скрежетом и претензиями, но ему плевать. Иссушенная подделка вываливается из спальни, выжатая и пустая, суккуб прогоняет ее безучастным движением руки в сторону лифта, за еду он заплатил предварительно эскорт-сервису. Дилейни заполняет стакан «Гленфиддиком», ладони пропитаны едким запахом волос не Валери, он обязательно исправит это недоразумение.

Часами позже, на узкой дороге американского захолустья, он выглядывает в окно автомобиля, собирая крупицы информации о маленьком городке, обросшим непримечательными вывесками, одноэтажными зданиями и гнилыми фонарными столбами. Аркхем тесный, захудалый и скучный пока он спит, и с большой вероятностью, такой же неуклюжий и выцветший посреди шумного дня. Дилейни брезгует провинцией, он не раз ставал причиной увольнения недалеких представителей среднего класса, сотни приземленных, нелепых существ с их маленькими, бесполезными жизнями. Подумать только, Валери родилась в этом извержении человеческой немощности, и предпочла нырнуть обратно в вязкую трясину однотипных, напрасных дней. Ему почти ее жаль, но эмоции по отношению к жене граничат с сумасбродным, отчаянным желанием вдавить тяжелые пальцы в бледную кожу на ее шее, душить ее, пока Валери не сознается в прегрешении, пока не извинится за ошибки и не пообещает вернуться. Глупая, потерявшееся в своих метаниях, птичка.

Ее подружка Джин должна сейчас молится несуществующему богу о пощаде, грызть свои ломкие ногти от отчаяния и держаться как можно подальше от дома Валери, его дома, он пообещал себе обязательно с ней разобраться еще в тот момент, когда бесноватая тупая шлюшка с вечно выпученными, водянистыми глазами приняла благородное решение помочь его жене от него сбежать.

Провинциальное гнездышко Валери кажется дырявой свалкой по сравнению с их привычным, лощенным уютом на Парк-Авеню. Что она нашла в Аркхеме? Злость, нетерпение, гложущее предвкушение трепещут внутри беспокойной тварью, но внешне он само спокойствие в костюме-тройке, подогнанном в соответствии с его новыми параметрами, идеальное воплощение изысканности и величия.

Она ждет его у порога. Взъерошенные волосы электризуются в октябрьской прохладе, ему хочется пригладить их своим прикосновением, заправить за ухо светлую прядь, намотать на ладонь, любоваться ими ближе, вдохнуть привычный горький аромат. Он так скучал. Валери кутается под пледом, скрывая от него остальную часть себя, смотрит на него равнодушно, остыло, будто его приезд ее не задевает, не имеет значения, ведь ей уже все равно. Но Александру не все равно, его разрывает изнутри злость, хочется стряхнуть из нее отрешенность, привести в чувство, поднять на руки и утащить в дом на ближайшую поверхность, выбросить прочь старый, потрепанный плед, погрузится в нее яростным поцелуем, хлестким движением разорвать тонкую ткань белья. Ничего из желаемого он не делает, притупляя каждый свой импульс, он останавливается на нижней ступеньке, расстояние настолько незначительное, что он уже способен уловить ритм ее равномерного дыхания.

- Так может сделаешь нам чай? - спрашивает вместо приветствия и тысячи слов, которые хочет произнести на самом деле, - пойдем.

Он не знает где в ее несуразном жилище кухня, подмечает, что внутри практически так же холодно, как и снаружи, она мерзнет, умирает в мерзком болоте и предпочитает потухнуть здесь, выбирает это вместо него. Унять злость задание не из легких, она как угарный газ, удушливая и беспощадная, но он спокойно позволяет Валери себя вести. Себя вести. Насколько сильно она его сломала, что он соглашается играть по ее правилам, не прикасается, даже не пытается дотронуться. Впервые в жизни. Чувство ему не нравится.

+4

4

Мама вся рассыпается звонкими монетками в смехе, тянет обнаженные руки к чужим пальцам, чтобы сцепить их в нерушимый замок, и Валери не успевает спросить у нее, что произойдет, когда звери их найдут. Долгое время она представляет просто обнаженные в оскале собачьи пасти, белой костью светящиеся в темноте, как они смыкаются вокруг горла отца, чтобы выволочь его тело в стылую январскую ночь, когда множество птиц в Аркхеме погибло в полете и в снегах несколько дней находили заснувших, убаюканных низкой температурой и близким обещанием покоя мертвецов - скудный ролик вставляют между блоками утренних новостей, Александр переключает канал голосом между двумя глотками кофе, даже не поворачивая головы, а Валери смотрит пустыми глазами на рекламный ролик стирального порошка. Звери, что забрали маму, одеты в больничные белые халаты, у них пропуска с именами, хищные скрюченные пальцы, шприцы с успокоительным, оранжевые тубусы-погремушки таблеток, профессионально-радушный взгляд, они оставляют бумажные венки из салфеток, какие-то вещи, наспех накорябанные на обрывках бумаги строчки песен, уводят ее в серые больничные палаты, к прозекторским столам морга, темным операционным. Когда-нибудь за сейчас спящим Бенджамином тоже придет свой зверь, с тонкой талией, жадными ищущими глазами и губами, и не успокоится, пока не выжрет его изнутри. Александр терпеливо стоит на ступеньке, спокойный собранный хищник, знающий, что бежать некуда, она ограничена собственным телом, высокими деревянными границами крыльца, и светловолосая отчего-то представляет, как медленно опускается он на колени перед ней, вгрызается в неосторожно обнаженную, незащищенную лодыжку, тащит ее в машину, а потом в Нью-Йорк, а потом в палату онкологического отделения, пока не вырвет из нее жирный кровоточащий кусок и не утолит им голод. Но муж ее даже не касается - и Валери отпускает этот образ (Александр, не целующий, кусающий внутреннюю сторону ее бедра) вместе с далеким смехом матери, вместе с отравляющей сонливостью, усталостью лишенной покоя ночи. Отступает на один шаг, чуть в сторону, чтобы избежать лишнего прикосновения к локтю или к плечу под синтетической электризующейся тканью, пропускает его в дом.

- Хорошо.

Александр останавливается сразу за порогом, перед тонким длинным коридором, похожим на школьный карандаш, с обоями того же простого безыскусного цвета, под желтоватое, текстурное дерево. Такими карандашами писала она свои песни. Светловолосой все-таки приходится его направить, как можно легче пальцами приласкать ткань пиджак в легком "Вперед и направо", нежным шепотом куда-то в лопатку. Она много раз видела, как это происходило в отмеренном, выдрессированном, рабски-послушном мире ее мужа: Александр выбирает одни и те же отели, одни и те же рестораны, набор людей-функций, его знают его предпочтения, вкусы, легкие оттенки настроения, выражающиеся в тенях под скулами и глазами, их глубине (однажды ей говорят, она не запоминает лица, имени, даже места, где это было, только чьи-то ломкие синие пальцы, удерживающие бокал за ломкую ножку, что раньше спутницы Александра Дилейни были куда красивее, и Валери знает, что где-то есть человек, точно знающий безупречную градацию позволительного оттенка волос, веса, цвета кожи, тона голоса, покорности в постели по его предпочтениям), они бросаются к нему с режущей глаза готовностью, ожидают приказа. Дом же остается равнодушным к своему хозяину, и ничего не изменяется, когда Дилейни проходит на кухню, а Валери тенью следует за его плечом - не становится теплее, расцарапанные выцветшие обои, кухонные гарнитуры и занавески на окнах все так же убоги и некрасивы, мертвые мотыльки не расправляют крылья. Свет в это время безжалостный - полумрак и сумерки даже это место делают лучше, - высвечивает все с сильной, резкой выдержкой. Кухонные столешницы грязные и покрыты мелкими трещинами, окна мерзнут и дышат утренним холодом, напоминаниями оставлены отметки на дверном косяке, черным маркером четыре линии, детские ласковые имена - Эми, Джонни, Сильви, Билли. Светловолосая здесь такая же чужая, как и ее гость; неосторожно взмахивает пледом, поднимая вверх ссохшиеся тела мотыльков, на долю секунды кажется, что они полетят - нет, опускаются смертью и белой пылью на неработающую микроволновку. Валери бы провела ему экскурсию по этому дому в жадном, неверном порыве хотя бы так ударить его, познакомила бы с каждой спальней, пустой комнатой, предметом, рисунком на обоях, плесенью между швами в плитке и плетеным узором паутин, но Бенджамин спит где-то над ее головой, беззащитный, и пусть его ребра давно срослись, трещины появились теперь внутри нее.

- Чай. - шепчет она себе, щелкает кнопкой и чутко ждет, пока звук кипящей воды едва станет способен разбудить брата; выключает, наливает в белую керамическую чашку, ставит ее перед Александром, в странном ритуале отходит в сторону. - Ты хотел чай.

Александр выглядит иным, искаженным и обострившимся, она не помнит его подобным; дело не в том, что его руки сейчас лежат не на тщательно отполированном мраморе или дорогом дереве, а на пластиковом столе, и что вокруг него - не их квартира и не его лишенный жизни кабинет, а свидетель чужой жизни со всеми этими отметками роста, завалившимися фотографиями, пахнущими воском для головы диванами. Валери запоздало понимает, что плед сполз с плеча и теперь болтается за спиной, и что муж смотрит на ее обнаженное предплечье и кожу, будто было в этом что-то непростительное; она даже не пытается скрыться от его взгляда, спрятать себя - Дилейни уже видел ее голой много раз и много ночей. Она чувствует, как сокращаются мышцы внизу живота, как ноет и тянет. Возбуждение теперь стало болью. Теперь все для Валери похоже только на боль.

- Зачем ты приехал? - спрашивает она его, и вспоминает, как горячечный сигаретный шепот Джин заклинает ее не думать о муже.

Валери думает о бусинках в волосах матери, о мягких поцелуях Бенджи, мертвых мотыльках, вытравленных до белизны волосах Джин, ничего о темноволосом мужчине. Словно, если перебирать воспоминания о других, воскрешая в уме образы, заставлять тело чувствовать боль вспышками, Александр лишится всех своих сил - и исчезнет.

+4

5

Прелые стены разят смертью, она здесь вечным спутником затаилась в щелях между гнилыми досками паркета, в каждой трещине на потолке, в птичьей фигурке Валери. Он чувствует как его девочку забирает враг, с которым невозможно сражаться, тихий и нещадный, уносит ее в мертвенные объятия. Что-то внутри него ломается, со смерти отца он слишком мало внимания уделяет размышлениям о слабой человеческой природе, не вспоминает о ней даже когда иссушает Валери, вытягивает много, а потом еще, и еще. Даже сейчас не дотрагивается к ней, отказывает себе даже в крохотном незначительном жесте - изощренная пытка для наркомана, зависимого от физического контакта; рука дергается почти непроизвольно, так мало усилий нужно, чтобы прокусить ее бумажную кожу, заполнить дурманящим ядом каждый сосуд в хрупком теле, но в этот раз он принимает решение поступать иначе.

Руки ровно по швам, взгляд вымученный, но сконцентрированный, Александр сохраняет неудобный нейтралитет, поднимает белый флаг, сжимает губы в тонкую, напряженную линию, не давая сорваться удушливой ярости. Их разделяют миллиметры, расстояние глубокого вдоха, одной десятитысячной неосторожного шага, в тоже время Валери кажется непозволительно далеко, километровая пропасть превращается в эмоциональную. Это все вина призраков, заставляющих ее оглядываться назад, у каждого из них есть имя. Джаспер, Эллиссон, Бенджамин. Они как десять негритят обречены с рождения уходить один за другим, сдавленные своей безутешной судьбой; воспоминания о них цепляются в Валери мерзкой пиявкой и оттягивает назад, к истокам, дырявому трейлеру, беспросветной бедности; это беспокойство хуже любой болезни выгрызает ее внутренности.

Будь он мудрее, нашел бы способ прикончить ее раздражающую семью, неподъемный балласт из плоти и костей, еще много лет назад в самом начале.

Шаги эхом раздаются по дешевому, грязному кафелю крошечной кухни. Александр снимает пиджак, поправляет манжеты, касаясь серебряных запонок с витиеватым орнаментом; пропитанный влажным воздухом и осенним ветром верхний слой его лощеного костюма падает на шаткий пластиковый стул, невольно напоминающий ему шезлонги для туристов на хемптонском пляже, непрошенных, восторженных гостей, пожелавших на миг прикоснуться к недоступной для них жизни, но для местных миллионеров в белоснежных рубашках-поло они все равно казались такими же значительными, как случайная грязь на их лакированных ботинках, простые смертные вызывали сочувствие своим несоответствием, но не более. Александр чувствует себя туристом в тесном пространстве провинциального, шаткого дома, на кухни за столом с въевшимися желтыми пятнами, среди разбросанной горой серых тарелок с потрескавшимися ободками. Дилейни как вырезанный силуэт из глянцевого журнала, небрежно приклеенный скотчем к репортажу о бедности. Полное несоответствие.

Александр выбирает концентрироваться на Валери, из-под огромного пледа на свободу выбирается острое плечо, клочок бледной кожи способствует мгновенному приливу крови; он со щемящей тревогой замечает насколько она поникла, еще немного и исчезнет в пространстве, и оставит после себя болезненное чувство с которым он просыпается уже двадцать пять дней подряд. Суккуб мысленно перечисляет все то, что делать сейчас не должен. Не сорваться с жалкого подобия кресла, не развернуть Валери к себе в спешном, грубом порыве, не провести кончиками пальцев по линии выпирающей ключицы, не вгрызться в нее жадными поцелуями, которые запечатлелись бы на теле сине-лиловыми следами, не выбросить запорошенный плед, не содрать белье, оставляя от него ошметки ее стыда, его желания; не обвить свою талию ее ногами, рывком приподнимая, пробуждая от опустошения; не передвинуть ее еще ближе, сжимая в руках птичье, легкое тело, не проскользнуть в нее в голодной, настойчивой спешке истомной нужды.
Александр теребит обручальное кольцо в успокаивающим жесте, оно как часть самой Валери, как напоминание и нерушимый обет. Чай быстро остывает на грязной поверхности стола, суккуб наконец-то отрывает от жены свой загребистый, прожорливый взгляд.

- Сделать именно то, о чем ты просила. Подписать документы на развод, - лжет он с ледяным спокойствием. К чаю все еще не притрагивается, - но прежде мы обговорим условия. Без эмоций на этот раз.

Он жестом указывает Валери на стул напротив, так он приглашает сесть трясущихся попрошаек в своем кабинете на Ист-Сайде, обнадеживая показной сдержанностью, но заканчиваются такие встречи всегда на повышенных тонах и вызовом охраны.

- Позволь мне оплатить твое лечение, пригласить специалистов из Нью-Йорка, обеспечить подходящие условия. Это меньшее, что я могу для тебя сделать, - а затем увезти домой, спрятать в их башне, никогда больше не выпускать из виду, - а затем я уеду. Как только тебе станет лучше.

+3

6

Если еще несколько кратких, пустых мгновений назад обнаженность собственного тела не смущала Валери, то теперь, когда взгляд мужа останавливается и тяжело, пауком, переползает по треугольнику между ключиц и выпирающего плечевого сустава, ей хочется коконом пледа скрыть себя обратно, надеть как можно больше вещей, слой за слоем, пока белая кожа не скроется под защитой ткани. Этот взгляд - напоминание: прикосновение костяшками пальцев по плечу и вниз, до локтя, от интимности и нежности которого люди отводили в сторону глаза, легкий поцелуй, оставленный на хрустальной косточке во время пафосной, напыщенной речи мэра, его острая скула, прижатая к нему, когда он берет ее сзади, железная, сильная хватка всей руки, когда она делает шаг в сторону двери в их темной неживой квартире. Она ищет в нем того, кого увидела в последний их разговор - жадного, воющего от ярости монстра с искаженным пугающим лицом, со ртом, перекошенным в крике, но Александр сидит перед остывающей чашкой пакетированного чая кроткий и присмиревший, складывает ладони перед собой, убирает невидимую глазу пылинку с рукава своей рубашки; кающийся, сосредоточенный, болезненно напряженный.

Бедность не идет ему. Чужой дом, записанный на одну из компаний Александра, принадлежащий даже не ему, а чему-то абстрактному и лишенному имени, офисному зданию, технике, должностям, банковским счетам, живет этим - тонкие треснувшие стены, уцененные пятнистые обои, некрасивая, рубленными линиями, неудобная мебель повсюду. Слишком много красок, думает Валери растерянно, слепыми хаотичными движениями ища край пледа и подтягивая его на себя, как монашеское покрывало, слишком много цвета сейчас. Чахоточный желтый, и материалы под светлое дерево, зеленая плитка, разномастные чашки с розовыми пятнами, цветочные узоры, длинные кривые полосы, даже редкий белый здесь имел табачный оттенок, был грязный, затертый, совсем не похожий на белый его сшитых на заказ рубашек, которые оставались такими же безупречными до ночи, когда она осторожно расстегивала тугие пуговицы. Где дорогая кожа сидений автомобилей, на стоимость которых можно было излечить кого-то или накормить бездомных всего Нью-Йорка, и где современный, - стекло, металл, подобранные холодные оттенки, - офис, и где похожая на музей ледяная квартира, в которой она никак не могла согреться, даже когда он, расплавленный, раскаленный, был в ней, двигался в безупречно подходящем ей ритме? Светловолосая печально качает головой, как святая на фресках, коротко поднимает глаза к потолку с круглым датчиком дыма - она не просила, она от всего отказалась. Она была уверена, что само нахождение здесь причиняет Дилейни боль, он ненавидел подобные пасторальные городки с замершим сердцем огромных предприятий, всегда избегал не потому, что боялся полных ненависти взглядов к тому, что заживо резал чужие жизни унизительными увольнениями и прочерками в надеждах (на стабильность, на то, чтобы отправить детей в колледж, обеспечить себе старость, продлить отмеренный срок еще на годы рутины), а просто потому, что Александр - это Нью-Йорк, Ист-Хэмптон и Гарвард, а Валери - пластиковый трейлер, мамины песни и подобные чужие брошенные дома.

- Необязательно было приезжать. - говорит она, протягивает обе белые тонкие руки к чашке и подталкивает ее к нему ближе, он выглядел настолько болезненно, что ей хочется предложить одну из последних прописанных таблеток, оставшихся на самом дне. - Джин подготовила все документы и отдала его моему адвокату.

Который предлагал ей, севшим от нескрываемого возбуждения от даже грубо прикинутой суммы своего гонорара, "откусить" от состояния Дилейни щедрый кусок, убеждая, что она может получить дом, и хорошие отступные, и даже что-то из коллекции машин, которую собирал Ховард, а Валери снимала с себя платье, купленное на его деньги, чтобы уйти, перевязав на талии потуже, в плаще Джин. Она ему сказала, когда он кричал на нее - кажется, впервые за идеальные, холеные дни их брака, в котором единственную боль, что он ей причинял, была в жестких, приятных ударах, от которых Валери забывала дышать и закусывала краешек галстука, которыми были перевязаны ее запястья, чтобы не застонать, - что он может забирать все, что хочет: драгоценности на зеркальных поверхностях ночного столика, вещи и обувь - в гардеробе, песни и так принадлежат ему на бумаге, что еще оставить - свое имя, свою кожу, свои волосы, чтобы он насытился и просто позволил ей умереть?
Она садится рядом с ним, под столом ее колени шоркнули ласково плотную ткань его брюк - Валери поджимает пальцы под ступни по-детски, чтобы согреть замерзшие ноги.

- Мне не станет лучше. Пожалуйста, - она протягивает ладонь и касается не его пальцев, а холодной дорогой запонки; это самое близкое прикосновение к мужу за двадцать пять дней. Бессонная ночь дает о себе знать, руки Валери дрожат, словно сдерживая порыв проскользнуть по чужому предплечью. - послушай меня, я не хочу умирать в больнице, с бесполезной химиотерапией и твоими врачами, в подходящих условиях. Если ты меня любишь, Александр, просто позволь...

Светловолосая замолкает на середине фразы, горькое "позволь мне умереть" осталось у нее в горле и там медленно растворялось. Все становится приглушенным, будто кто-то плохо наложил на чужие шаги и дыхание слой тишины, она даже не заметила стоящего за спиной Александра, брата. Валери встает торопливо, стыдясь того, что оказалась рядом с мужем так близко, и отходит назад, используя кухонную столешницу поддерживающей ее уставшее тело опорой.

+3

7

"Мама умерла", светится блестящим прямоугольником экран телефона, отбрасывает слишком яркий отпечаток на потолок, превращая в киберпанк набитую людьми комнату одного из друзей - она действительно панк, заклеена плакатами, стикерами, затянута рваной тканью в заклёпках и сквозных дырках. Это называется стилем; не знает, как называются сигареты, от которых над самым потолком повисла сизая дымка. Бенджи не брал трубку давно. Он умеет отбиться от претензий и вопросов: репетиция. Занят, слишком громко играли. Не видел, не слышал, села зарядка, мобильник завалился меж диванных подушек; десятки и сотни оправданий лениво и спокойно роятся в голове до тех пор, пока оповещение не высвечивает сообщение целиком. От ровных, чётких букв, от излишней яркости в тёмной комнате щиплет в привыкших к темноте глазах, как пузырился бы на открытой ране раствор перекиси водорода; но сухо ноет в груди лишь несколько мгновений. Бенджи даже не меняется в лице, следит, как гаснет источник света, медленно и размеренно проводит длинными, шершавыми пальцами по ключицам вверх к шее. Где-то должен торчать жёсткий ком сожаления и скорби. Где-то должно поджидать ошеломляющее горе, но выдох не скован судорогой, ложится ровно по груди, а лёгкие не пронзает сотней отравленных игл. Ещё минуту он ждёт, сподобится ли сердце замереть, и спокойно, вальяжно тянет "мне нужно идти", покидая чужой дом.

Действительно "нужно", и лишь от этого расходится теплом уверенность по спине, заставляет расправить плечи и прибавить шаг. Чаще поднимает лицо от воротника, позволяя липкой сырости осени оседать на холодной коже, чаще сверяется с давно выученными ориентирами. Три дома прямо, поворот за заброшенным, разрисованным гаражом; ещё один квартал пешком. В этот дом торопиться было непривычно, часто Бенджамин оттягивал возвращение до последнего, оставался тем самым гостем, с уходом которого и заканчивается вечеринка, и всегда вслед смотрят с нечётким, пьяным укором. К себе же никогда не звал, если в какой-то комнате жил хоть один постоялец, только в недели и месяцы полного запустения, когда одиночество настолько давит на затылок, что можно и с пауками вести задушевные беседы. Но шумных сборищ давно не было: хватило и того случая, когда от неосторожно сброшенного сигаретного пепла едва не загорелся диван. Отчего-то Бенджи не желал оставлять свои следы поверх чужих, мёртвых и безголосых; бранил приятелей с маркерами в руке и творческим порывом в голове, не менял обстановку в нежилых комнатах и даже шторы не таскал в прачечную. С приездом Валери ничего не сдвинулось: если и меняют Бена игры в счастливую семью, то не настолько, чтобы превращаться в прилежного хозяина.

Обшарпанные стены перечёркнуты сухими, облезлыми сплетениями веток; по весне ползущий вверх плющ выглядит здорово, но сейчас лишь висит грязной тряпкой на выцветшем крыльце. Издалека дом напоминает потрёпанную раковину, всю в трещинах и следах от острых камней, и где-то внутри тоже хранит сокровище. С недавних пор. Присутствие Валери наполняет смыслом этот дом, этот город, его жизнь (слишком громкие слова, от которых смущённо сжимаются пальцы на чужой руке); Бенджи не любит говорить на подобные темы. Выразить чувства во фразах вышло бы слишком неловко, даже более спутанно, чем показать движением, взглядом, вздохом: очень долго он запирал внутри себя всё, каким-либо образом волнующее душу. Замки заржавели, ключи потеряны, и лишь такое же молчаливое понимание сестры спасает их. Валери не нужно пробиваться к душе - она уже там.

Он просыпается неохотно, от сдавленного и прерванного когтистой жаждой дыхания. Это привычно, и у кровати на тумбочке всегда стояли кружки или бутылки с острой от холода водой: двух глотков достаточно, чтобы вновь с долгим вздохом утыкаться лбом в подушку, заторможенным жестом подгребая к себе одеяло. Остывшее и пустое; оцепеневший сквозь глубокий сон Бенджи ведёт рукой в сторону, но натыкается вслепую лишь на шершавую стену. Валери нет. От этого факта становится особенно сыро и неуютно, тепло моментально выветривается из-под одеяла, из мышц и костей, оставляет лишь дрожь и неприятно стянутую мурашками кожу. Сонливость мешает ровно двигаться, Бенджи нашаривает толстовку на ощупь, тянет её за рукав, словно непослушного ребёнка, вызволяя из груды других вещей. Что-то беззвучно падает на пол, но парень равнодушно перешагивает, одеваясь на ходу. Он почти спит, движимый лишь желанием найти сестру, запереть в объятьях и не отпускать до утра; хотя к чему рамки - и дальше, ведь спешить некуда. Шаги открыто разносятся эхом по дому, пока Бенджи наконец не улавливает голоса. Больше, чем один, тихий и мелодичный; он слышит грубо звучащий мужской, слишком ярко выделяющийся в замершем раннем утре. Неосознанно Бенджамин ускоряется, одновременно стараясь ступать легче, и в дверном проёме кухни возникает всё ещё помятым, но окончательно проснувшимся. Слишком резкий, глубокий вдох рвётся обратно вульгарно, вынуждая кашлянуть, как в дешёвых ситкомах, когда второстепенный герой вдруг появляется в кадре, сбивая сюжетный поворот. Он ловит взгляд Валери, сейчас её лицо кажется особенно измождённым и уставшим; ей следовало остаться в спальне этим утром.

Если поздороваться сейчас, то незамедлительно вырвется что-то наподобие "извините, я перебил". Извиняться не хочется упрямо, отчаянно и глупо, поэтому Бенджи молча, без лишних взглядов и слов минует стол, почти вплотную прибивается боком к кухонному шкафу. Хочется накрыть ладонь Валери своей в жесте защиты и поддержки, но при нём он стесняется и за это на себя зол. Цепляется за злость, вытягивая себя из ошеломления и детского испуга; отчаянно нервничает, но прикрывается дерзостью, как картонным щитом.

— Добро пожаловать в Аркхем, - спросонья голос звучит хрипло и низко, от холодной воды тон не может быть никаким, кроме неприязненно-равнодушного. Да, это всё ледяная вода; не от взгляда же этого человека становится так мерзко и морозно на душе?

+3

8

Химиотерапия оставит от голубизны проницательных, светлых зеркал птичьей души пустые серые глазницы, разливающейся мед волос потускнеет, рассыплется и исчезнет, как высушенный, зыбкий мраморный порошок проскользнет через узкую горловину отцовских песочных часов, активируя обратный отсчет к неизбежности. Александр станет свидетелем ее увядания, возможно уловит последний значащий, живой вздох, когда в следующее мгновение Валери иссохнет подобно последним попыткам осени ухватиться за призрачное воспоминания о лете. И исчезнет.

Обтянутые бумажной, посеревшей кожей пальцы подталкивают надщербленную чашку невкусного чая ближе, Валери садится рядом, дотрагивается к заточенному в человеческой оболочке терпкому чувству, даже не притронувшись к обманчивому теплу его рук. Сквозь ткань рубашки Дилейни ощущает промозглый холод ее касания, ему хочется грубо зажать ее ладони между своих, растереть, пока они наконец-то согреются, порозовеют от притока крови, пока Валери не станет молить, чтобы он остановился. Но чувствовать боль хорошо, Валери, она делает тебя живой. Существующей.

Близкая возможность ее смерти сворачивает внутренности, собственный прирученный изголодавшийся демон кровоточит от избытка тупой, наглой боли, причиненной уже заведомо безжизненным видом Валери; даже упоминание о Джин не меняет странного, болезненного выражения в глазах суккуба, хотя мысли о белобрысой дряни зачастую искажают и без того жестокие, резкие черты гневом.

Валери не уйдет от него. Не туда, откуда он не сможет ее вернуть.

- Валери, - успевает он прошептать, чуть наклонившись, преодолевая каждый свой импульс, чтобы не дотронуться к ее напряженным, бледным рукам, прямо перед тем, как назойливый нарушитель врывается в тесное пространство выцветшей кухни, - птичка, не уходи. Не так.

Сверхъестественное обоняние никогда не подводит, успевает предупредить о чьем-то нежеланном присутствии вереницей разнообразных, присущих каждому человеку специфических запахов, усиленных в разы демонической сущностью. Дилейни теряет бдительность из-за роящихся в голове мыслей о смерти и увядании, о вырывающимся контроле, неспособности склеить разбитые осколки в эту же минуту. Он слишком привык находить решения незамедлительно, он слишком привык разрушать, уничтожать, испепелять в ничто надежду и светлую веру в будущее, никак не строить ее на месте руин, из которых уже виднеется пепел его отчаянных попыток противостоять инстинктам, не только вечно бдящего голодного монстра, но и своим собственным.

Бенджамин Торн пахнет сыростью, спиртоводным раствором туалетной воды, сковывающей тело горечью, старой одеждой, потом и слезами, а еще Валери. Суккуб не поворачивает голову ни на дюйм, даже когда белесое зеркальное отражение жены появляется в кухонном проеме. Александр все еще остро ощущает внезапное отсутствие дрожащих рук, острых случайно, задевающих его коленей, словно у него только что насильственно отняли, вырезали ржавым ножом жизненно необходимый орган.

Суккуб не желает видеть суррогат живого, тлеющего существа с чертами Валери, ни сегодня, ни когда либо еще, но все равно поднимает глаза. Под помятой толстовкой хранятся воспоминания о синеватых кровоподтеках, острых, хрупких переломах, оставленных по приказу Александра так тщательно, продуманно, так искусно и старательно. Александр приковывает себя к шаткому стулу остатками казалось бы ничем неразрушимой силы воли, нужда самостоятельно обезобразить долговязое, худощавое тело хлесткими, точными ударами практически такая же навязчивая, звеняще громкая, как и порыв прикоснуться к Валери. Он проглатывает и ее тоже. Демон рвется из цепей, униженный слабостью своего бесполезного сосуда. Он скучает за разрушением.

Отвечать на приветствие Бенджамина кажется пустой тратой энергии, колебаний сырого воздуха и неустойчивого самообладания, он кратко, еле заметно кивает, не приветствует - больше отмахивается от нежелательного присутствия - останавливает взгляд только на Валери, одно ее имя истошно стегает душу, если у него вообще есть душа, а не трясинная, черная бездна вместо нее.

- Тебе нужен новый дом, где ты хотя бы не будешь мерзнуть, - ее кожа мертвенно-бледная от холода или надвигающейся галопом смерти? Он мысленно сжимает руки в кулаки, в реальности же остается спокойным, почти безмятежным, - если в Аркхеме не найдется достаточно теплого дома, его для тебя построят от основания. Никаких больниц, если не хочешь. Доктора будут наблюдать за твоим состоянием и обсуждать возможности лечения исключительно с тобой.

Требуется накопленная годами устойчивость, титанические усилия, чтобы произнести следующее предложение. Александр убеждает себя во временности крайней меры, ведь птичка обязательно поправится. Он найдет способ. Суккуб кратко кивает в сторону Бенджамина, сражаясь со своей гордостью, с негодованием и почти материальной, скользящей по коже липким ядом, ненавистью.

- Твой брат может к тебе присоединиться.

+3

9

soundtrack

- Уходи. - рубит она его чужим, ей незнакомым голосом, прерывая мягкий паучий поток слов Александра, когда чувствует, как плотно и клейко они ее опутывают, словно слабое запутавшееся насекомое - сплетенные сети. Обещают тепло, заботу и покой за полное, лживое, отсутствие видимой платы, которую с нее все равно спросят. Он хочет возвести на свои деньги для нее новую тюрьму, оборудовать ее вещами, заполнить людьми, которые будут мешать Валери встретиться с ожидаемой, даже желанной смертью. Как он не понимает, почему он не понимает, что она устала, этот мир сломал ее, выел изнутри, и клетки рака, жрущие мягкое податливое нутро, это спасение, о котором обычно просят в молитвах; она так измучена, что едва может стоять (на благотворительном вечере в мэрии, опутанная тонкими проводами и чужими взглядами на сцене, забившись в угол отвратительной рассыхающейся кухни), но в этом слове звучит живая, мощная злость. - Уходи.

Он все еще носит обручальное кольцо, оно дорогим, кажущимся простым, металлом поблескивает на безымянном пальце, потускневший, лишенный своей силы символ. Ладони Александра демонстративно остаются лежать на столе, в наитивном жесте показывая, что он безоружен. Валери иногда скучает по своему, которое она рассеянно проворачивала вокруг истончившегося худого пальца, заставляя колотую крошку бриллиантов расцарапывать соседние фаланги случайной, пробуждающей болью. Оно осталось где-то на гладкой совершенной поверхности столов и тумб в их с Дилейни апартаментах с видом на Парк-авеню, затерявшись в мелком мусоре, нитках браслетов, сцепке сережек или Александр взял его с собой и прячет сейчас во внутреннем кармане, в бережной, теплой подкладке пиджака? Светловолосая представляет предложенный мужем дом для нее и ее умирающего тела, и горько улыбается. Это место пропитано жизнями, слабым сахарным духом чужого детства, следами и свидетельствами счастья и горести, Александр же предложит для нее стерильный, новый и белый дом, похожий на больничный коридор или выскобленное после аборта нутро, искусственный холод морга, безжизненный склеп, созданный для наблюдения за увяданием. Нет, она останется здесь - пусть на продавленной скрипучей постели, пусть в объятьях скомканных скатавшихся одеял, дышащих подвальной сыростью, среди визгливых дверей, пустых комнат, детских имен, здесь, с Бенджамином рядом.

Валери ждет от брата поддерживающего спасительного прикосновения, смотрит прямо перед собой, но светловолосый под неприязненным взглядом Александра, которым он оставляет невидимую, но болезненную рану на его лице, горбится в плечах, превращается в напряженный комок нервов - мелко подрагивают академические красивые черты. За ним должны были мелкими птичьими стаями виться девушки, проводить ночи на ступеньках крыльца и посвящать ему неумелые, пылкие стихи, дышать в телефонную трубку после его "Да?", делать татуировки с его именем, писать химическим маркером его на своих телах, а он держится все ближе к смертности Валери. Как теряет сейчас Александр сотни тысяч долларов из-за своего присутствия здесь, так и время ее брата, которое она отнимает, утекает прямо в крупные, набитые влажным утеплителем, щели этого дома. Но она не может его отпустить - вцепляется больной хваткой в его предплечье, почти полностью переносит на него вес своего истонченного тела, лбом прижимается к плечу под мягкой домашней толстовкой, тоже пахнущей дождем и лесной, осенней сыростью. На грани сознания вызревает равнодушие, и Валери все равно, даже если считав этот жест, интимную, невозможную близость двух тел, Александр поймет, что вот уже несколько дней она и Бенджамин спит в одной постели наверху, скомканной и холодной, как прозекторский стол, и только мягкие ласкающие прикосновения, отдающие тепло, не высасывающие последнее из нее, помогают ей заснуть. Зима, которую она не сможет пережить, все ближе; уже ничего не имеет значения.

- Пусть он уйдет. - просит она глухо у брата, поднимает на него умоляющие сухие глаза, - Проводи его и возвращайся ко мне.

Александр здесь лишен своей власти - словно владыка Подземного Мира, поднявшийся наверх, в незнакомую себе бедность, в неподвластную чужую смерть; потерян и оставлен в одиночестве. Само его присутствие подтачивает Валери, делает ее еще слабее - она была почти готова коснуться в долгом ядовитом прикосновении его рук, склониться и позволить своему телу найти нужные пазы, обнять за плечи, потеряться в дорогом запахе кожи, перца и сандалового дерева, пальцами перебрать теряющие вороную чернь пряди, забыть в этом последние крупицы себя прежней. Но Бенджи рядом - и вопреки желанию мужа и произнесенным словам, он будет теперь рядом с ней до последней минуты, которую встречают и ждут все мучительно умирающие.

Валери натягивает повыше потрескивающий разрядами электричества плед, закутывается им, как погребальным полотном, закрывает лицо ладонями.

+2


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » оставь со мной перьев золото


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC