РЕСТАРТ"следуй за нами"

Arkham

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » сегодня будет лучше чем вчера


сегодня будет лучше чем вчера

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

http://s3.uploads.ru/BVxjb.gif http://s5.uploads.ru/3F1Zm.gif

Thomas Mason & Niels Fontaine
9 октября 2018 года, конец учебного дня, после обеда, школа


Ведь между нами много общего, ты знал?

+2

2

Любая снежная лавина, которая в итоге соскальзывает с горного склона и разрушает деревушку у подножья, начинается с простых белоснежных хлопьев. Можно стоять с раскрытым ртом и таращиться в небо, пытаясь поймать снежинки языком. Сначала снегопад напоминает зимнюю сказку из тех самых книжек, к которым тянутся руки детей, и опасность остается незамеченной. Силуэт продолжает ловить снег и смеяться, смеяться и ловить снег. Потом горам становится слишком много снега, и они не справляются под тяжестью белого одеяла, ведь даже плечи гигантов могут сломиться, когда в одиночестве приходится держать небо. Горы не стонут и терпят до последней секунды, пока не раздается где-то вдалеке выстрел ружья охотника (мужик забивает птицу в лесу на ужин и ничего не знает о страданиях гор). Звук выстрела не причина, а та самая последняя снежинка, после которой лавина срывается вниз и хоронит человека с распахнутым ртом. Он задыхается.

Томас знает себя слишком хорошо. Он умеет предугадать оползень в своей душе. Его оголенным перетянутым гитаристом нервам не достает лишь охотника, чтобы лопнуть и в кровь разодрать кожу на грубых ладонях. Дома который месяц подряд настолько невыносимо, что он завтракает тостом по дороге до школы, а возвращается в комнату, когда в окно вовсю светит луна. Том все гадает, что произойдет раньше: печень папаши с ним попрощается, матушка окажется в психиатрической лечебнице Архема, или он уедет на попутке куда-нибудь на западное побережье Штатов, где Тихий океан омывает песчаные пляжи Сан-Диего, где корабли покидают порт в бухте Эллиот, что в Сиэтле, где в тумане тонет мост "Золотых ворот" Сан-Франциско. Раньше Томас пытался забыть красные материнские глаза и жесткий кожаный ремень, который становится воплощением ада отчего-то лишь в руках родных отцов, считая пятидесяти метровые отрезки в бассейне, наматывая круги от бортика к бортику с таким рвением, будто от каждого гребка зависит его будущее. Он изводил себя до судорог в мышцах, до дрожи жилистого тела, когда на трясущихся, своих иль не своих, ногах выбирался из воды и в режиме беспилотника добирался до горячего душа. В болезненных спазмах он находил спасение. А потом появился новичок, вылез из ниоткуда и забрал себе мир, который принадлежал столько лет одному Томасу. Теперь ему не спрятаться даже на тренировках, и лавина грозит вот-вот сойти со скал.

Парни после урока давно разошлись, только Мейсон продолжает стоять под струями, закинув голову назад и подставляя лицо с прикрытыми веками воде. Он задержался, чтобы отработать ускорения баттерфляем со старта и после насладиться минутами тишины в раздевалке. У него набралось слишком много тем для размышлений, начиная от необъяснимой силы, что исходит от этого Бастиана, и заканчивая собственными смутными перспективами на будущее. Том не уверен, что сможет выдержать гнетущую и жуткую атмосферу дома до выпускного. Том уже ходит по самому краю.

Он повязывает полотенце вокруг костлявых бедер, заправляет уголок во внутрь, прихватывает пакет с плавками и шампунем и покидает душевую. Босыми ногами он тихо ступает по плиточному полу в направлении своего шкафчика, оставляя мокрые следы. Одинаковые шкафчики пронумерованы, стоят в параллельные ряды, между которыми располагаются проходы и скамьи. Местами дверцы покрыты наклейками, надписями несмывающимися маркерами и рисунками (подростки нередко стремятся таким образом проявить индивидуальность). На гладких поверхностях мат и боль, признания и угрозы, самовыражение и непонятость. Шкафчик Томаса находится в самом конце, на нем никаких обозначений, кроме наклейки волчонка вместо цифры. Цифра отвалилась еще до начала обучения Мейсона, поэтому он решил, что там будет волчонок, который когда-нибудь станет сильным волком.

Видимо, одноклассники забыли выключить свет - Томми не ожидает встретить еще кого-то, когда оказывается в нужном ряду. С волосами цвета смолы юноша развернут к нему выпирающими из-под одежды лопатками-крыльями и не замечает молчаливого присутствия Томаса за своей спиной. Черная макушка принадлежит Фонтейну, еще одной косточке поперек горла, которая мешает ему жить и дышать. Правильный до зубного скрипа мальчишка, любимчик учителей и девочек, настолько положительный, что тянет проблеваться за ближайшим углом. Томас не доверяет моралистам и идеальным тихоням - в них черти водятся. По школе вроде как ходят слухи о Фонтейне. Ходят мимо Мейсона, потому что у него своих забот хоть захлебнись в грязи.

- Всем преподавателям задницы вылизал, теперь до тренера по плаванию добрался? - Том подкрадывается сзади, плюется сарказмом и опускает руку на плечо Фонтейна, вынуждая развернуться к нему. - Что? Спорт не для неженок? Я забыл, извини, ты же у нас такой особенный. Уникум! Точно особенный, потому что даже девчонки ходят на занятия, а ты трешься штанами на трибунах. Может быть... тебе нравится наблюдать?

Том не склонен испытывать ненависть к окружающим без весомого повода, но смазливый золотой мальчик заслуживает того, чтобы его поставили на место. Мейсон болезненно переносит несправедливость, а Фонтейн является в его глазах воплощением этой самой несправедливости. Томасу с малых лет приходится выгрызать себе дорогу, уважение, лидерство, признание, забивая на отдых и сон, но оказываясь крайним при любом проколе. Каждая его оценка за тест и каждая медаль - результат трудов. А потом появляется какой-нибудь Нильс или Кельц и вот так легко и играючи срывает с неба звезды. Лицемерный выскочка и подлиза этот Фонтейн!

+5

3

Внимание, в котором купался юный маг до исчезновения, Нил его больше не хотел. Впрочем, и раньше оно ему не было нужно и только отягчало. Каждый день в школе он чувствовал себя как ленивый питон за стеклом террариума или забавная мартышка на арене цирка, к которым приковано всё внимание, малейшая оплошность будет очень дорого стоить, потому что дюжина пар глаз каждое мгновение наблюдает за тобой. Один раз оступишься, и твоей шаткой репутации придёт конец, ведь это так в стиле озлобленных на всех вокруг и собственную никчёмную жизнь детей – ненавидеть других и гипертрофировать их недостатки, чтобы тешить собственное ничтожное эго. Нелегко, когда собственное лицо покрыто прыщами, ни одна девчонка не соглашается отсосать тебе в кабинке мужского туалета, а дрочить уже устала рука. Почему бы не поглумиться над чужим горем?

Однако Нильс был идеален, не дал ни единого повода, чтобы сбросить его с пьедестала, на который так учтиво его посадили восторженные девицы, млеющие от образа «соседского парня», всегда улыбчивого и доброго, отзывчивого, готового в любой момент прийти не помощь, и всё это обрамлено внешностью красавчика с чёрными густыми кудрями и бритыми висками. Учителя без ума от отличника, чьи оценки можно ставить в пример прогульщикам и лентяям. Даже другие мальчишки пытаются делать вид, что им плевать, но в то же время хотят оказаться ненадолго в лучах этого бледного сияния.

Нил стал своим же худшим врагом.

Одноклассники легко забывают о пропавшем младшем сыне дома Фонтейн, которого сами же и помогали искать, охотно верят и проглатывают историю о том, что никуда он не исчезал вовсе, устроил акцию протеста родителям и уехал на полгода в солнечную Флориду, чтобы наслаждаться песчаными пляжами и холодным океаном, влюбляться, гулять по набережной и пить коктейли из кокоса или ананаса с вырезанной мякотью, подставляя лицо яркому солнцу.

Подростковая невинность и непосредственность. Это так в стиле сериалов от Netflix, что выдуманная впопыхах легенда принимается за чистую монету, Нильса хватают за руку и останавливают в коридоре, расспрашивая понравилось ли ему в Таллахасси и был ли он в замке Уолта Диснея, и никто не хочет замечать, как мальчишка вздрагивает от каждого прикосновения, улыбка его стала вымученной и натянутой, настолько неестественной и усталой, что только слепой идиот не заметит фальшь.

Он всё ещё любимчик, чей образ покрыт завесой тайн о загадочном путешествии, из-за которого Фонтейн-младший теперь отстаёт по учебной программе и вынужден навёрстывать всё с классом на год его младше. Его личность романтизируют, наделяют чертами, которыми Нил когда не обладал, и единственной тайной в его жизни было магическое происхождение, о котором он не слишком любил распространяться, а о своём родстве с тем самым Элайджей Фонтейном рассказывал нехотя. Да и не многих приходило в голову связать имя популярной интернет-знаменитости и его не менее популярным, но всё же в более узких кругах, племянником.

Каждый вопрос, жест внимания в его адрес, небрежное касание ломают его, причиняют фантомную боль, от которой хочется сбежать. Может быть, он был чересчур самоуверенным, когда думал, что месяца ему будет достаточно, чтобы прийти в себя, однако такие воспоминания совсем не просто стереть из памяти или заглушить новыми. Для всех он только в конце сентября вернулся в Аркхем, но высокие стены душат, каждый раз, когда кто-то из преподавателей хлопает дверью, закрывая её перед началом урока, Нилу с трудом глотает испуганный крик, ненадолго закрывает глаза и задерживает дыхание, будто окунается с головой в глубоководную быструю реку, наполненную ужасом до самых берегов, как это было несколько месяцев подряд. Точно так же, как он делал, когда в его подвал спускался Август.

Ему хочется быть тенью, на которую никто не будет обращать внимания, чьё присутствие станет просто формальностью, но увы, такова цена популярности – улыбаться даже когда глаза щиплет от слёз.

Парень пытается сконцентрироваться на строках текста, но буквы прыгают перед глазами, а пальцы предательски дрожат. Липкий ледяной пот выступает на спине, когда он смотрит на руку, на которой не достаёт безымянного пальца, и футболка неприятно липнет к лопаткам.

- Я не могу.

Наконец будучи до конца откровенным с самим собой тихо выдыхает и захлопывает книгу, встаёт с трибуны, только сейчас заметив, что в бассейне стало слишком темно и последние ученики ушли в раздевалки.

Он не преследует цели разжигать с кем-то войну, подбрасывать дрова в тлеющий огонь неприязни, чтобы помочь стать ему сильным пламенем, а вот Том не может молчать – ещё в дверях цепляет его взглядом, провожает глазами до самого шкафчика и тут же оказывается позади, не только вынуждая обернуться, но и выбивая учебник из его слабых рук. С громким хлопком книга падает плашмя на пол, Нильс тяжело вздыхает и упирается затылком к холодному металлу дверцы, смотрит в его глумливые глаза и считает про себя до десяти.

«Чем я тебе теперь не угодил?» - в этой мысли звучит усталость и налёт раздражения. Чем же так выблядок древней магической семьи насалил Мейсону Нил не знал, но часто замечал его преувеличенное внимание к своей персоне. Спросить в лоб о причине такого поведения до сих пор не решился, и вот жизнь буквально предоставила ему этот шанс.

- У тебя какие-то проблемы? – не сильно, но достаточно весомо толкает его в грудь, делая шаг вперёд, - Я не обязан перед тобой оправдываться, ты в курсе?   – спокойно, даже слишком для человека, почти прижатого к стене, спрашивает, выгибая бровь, поджимает губы. Впрочем, ему давно хочется поделиться с кем-то правдой, хотя бы ненадолго перестать притворяться, что он в порядке, сорвать этот напускной образ таинственного путешественника. Так почему бы этим «кем-то» не стать малышу Томми?

Раздражённо, одним рывком он стягивает толстовку через голову и швыряет на деревянную скамью посреди комнаты, разворачивает предплечья навстречу свету одинокой тусклой лампы под потолком, показывая настоящую карту событий последних шести месяцев своей дерьмовой жизни. Точки от шприца, впечатавшиеся в кожу, шрамы, синяки, до сих пор не сошедшие гематомы и слезы ремня, которым Август удерживал его руки связанными у изголовья кровати. Удушливый ком в горле не даёт сделать вдох, уже не смотря на Мейсона, а будто сквозь него за спину стеклянными глазами тихо бормочет: - Хочешь, чтобы это увидели все, или будет достаточно раздеться перед тобой, чтобы ты перестал донимать меня своими дебильными подьёбами?

Голос срывается, дрожит, конец фразы теряется в судорожном вдох, переходящем во всхлип. Нильс никому не рассказывал об этом. Так какого чёрта плотину эмоций прорвало именно сейчас и именно перед ним?

+3

4

Занимательно, насколько метко иногда способны угодить слова-стрелы незнающего и доли правды человека. Томаса тянет, перекатывая язвочку на языке, опустить саркастический комментарий на тему всеобщих социальных и сугубо личных проблем. Они у него определенно есть, причем в таком количестве, что охота постучать лбом о дверцу металлического шкафчика в надежде вытрясти из головы все мысли и воспоминания. Иногда этих самых мыслей становится слишком много, что начинают грызть изнутри, лишая спокойствия. Что мелкий тощий ботаник может знать о проблемах? Какой гель для укладки выбрать перед школой, чтобы очередная учительница - приобретающая первую седину миссис Паркер в очках без оправы и приталенном ремешком в силу отсутствия талии прямиком под грудью пиджаке - потрепала по юношеским сладеньким щечкам и поставила высший балл за сочинение? Аккуратному и прилежному мальчику Нильсу не приходилось с четырнадцати лет целовать закрытые двери и умолять взять на любую работенку, потому что дома жрать нечего, а уж больно хочется. На улицах города темнело, когда он возвращался после изнурительных часов, проведенных  за разгрузкой междугородних фур или мытьем полов в прокуренном хостеле, и отчего-то в ранние годы Архем, лишенный дневного света, навевал ужас и тревогу. Из леса доносился вой волков, а мальчишка шарахался из стороны в сторону от шороха в кустах и невидимого дыхания в утопающем в черноте проулке меж двух домов постройки девятнадцатого века.

Настойчивый и достаточно смелый толчок в грудь, от которого Томас слегка пошатывается, но удерживается на ногах в силу более закаленного, крепкого и физически развитого тела в сравнении с хоть и заметно повзрослевшим, но тем не менее лишенным спортивной жилистости Фонтейном. Мейсон удивлен, обескуражен, сбит с толку. Лицо одноклассника остается невозмутимо-спокойным, и напускное равнодушие его голоса проходится по натянутым нервам Томаса, вынуждая разрываться между отключающей здравый рассудок яростью и немым респектом. В знакомых за долгие годы совместной учебы чертах читается что-то совершенно чужое, словно с отдыха на залитых солнцем берегах вернулся брат-близнец Нильса. Том морщится от приторности зажравшихся богатеев, от мыслей о фешенебельных курортах и от продажности всей школьной системы, потому что золотого мальчика допустили к занятиям после столь долгого отсутствия. Мейсон как-то проспал будильник из-за того, что пришлось задержаться на работе и готовиться к занятиям до рассвета, а ему влепили выговор и заставили оставаться всю неделю после уроков.

- Приятно, что благодаря смазливому личику тебе все позволяется? Приятно, что на тебя пускают слюни взрослые тети и дяди? А чего стоишь ты сам? Где твои личные достижения? - Томми криво усмехается, но в голосе слышна горечь. - Эй, ты чего творишь, Фонтейн?! Мне плевать на пристрастия других, но я не гей, пацан. Улавливаешь?

Томас хочет послать брюнета соблазнять кого-то вне раздевалки, потому что с ним ему точно ничего не светит, а на ангельские глазенки клюнет добрая половина школы, но слова не покидают пределы гортани, сформировываясь в ком, который застревает и мешает не то, что выдавить из себя хотя бы звук, даже набрать в легкие воздуха. По мере того, как толстовка нервно и беспорядочно стягивается с тела юноши, Томас забывает, что ему нужно дышать. От распахнувшейся перед его взором картины становится дурно и мерзко, что к кому в горле добавляется кислый привкус во рту и спазмы в желудке. Усыпанная шрамами бледная кожа, которая натянута на слишком острые кости, напоминает сцену из триллера, кажется настолько невозможной, неправильной и нереальной на теле совсем молодого парня, что не терпится содрать ее, чтобы не видеть. Мейсон прикрывает веки, чувствуя, как грудная клетка поднимается и опускается, приказывает себе дышать ровно, но гул в ушах и потные ладони доводят его до состояния близкого к панике. Перед глазами мелькает лицо отца и его любимый ремень, который вскоре прикоснется к спине Томаса. У папаши крупная ладонь и твердый кулак, а Том привык рассказывать одноклассникам в красках, как сцепился с ребятами то ли из Иннсмута, то ли из Ипсвича. К счастью, следы запойный калека оставляет редко. Будучи в прошлом копом, отец гордится тем, что умеет выбивать правду из преступников без отпечатков. У них там в полиции какие-то методы, чтобы потом допрашиваемый не надумал жаловаться. Кто поверит уголовнику, на котором нет ни ушибов, ни синяков, ни ран? Только отец вечно забывает, что Том является не преступником, а его родным сыном. С одной стороны, парень благодарен, что на его теле лишь несколько шрамов (в те разы отец спятил в конец, и шрамы в душе даже глубже физических), с другой стороны, его папаша умудряется безнаказанно прикладываться к жене и Тому без необходимости оправдываться перед соседями, почему те ходят в синяках. Когда Том был младше, он засыпал, лелея ушибленные места, а на утро, глядя в зеркало, испытывал боль, но не видел ни одного признака, который указывал бы на прошлый вечер. Мейсону начинало казаться, что он сходит с ума, а воображение придумывает воспоминания. Так он пытался оправдать отца, не желая верить в реальность происходящего.

- Откуда...? Как...? Кто...? - череда недосказанных вопросов. Он распахивает веки и видит перед собой стеклянные глаза Нильса. - Извини.

Он просит прощение скомкано, борясь с эмоциями. Взгляд натыкается на руку с недостающим пальцем, и становится совсем хреново. Уголки глаз щипет, и копившееся месяцами напряжение, когда он был вынужден держать себя в руках и быть сильным, лопается, подобно мыльному пузырю. Том ненавидит проявлять слабость при людях. Он не привык выглядеть слабаком. Пытаясь хоть как-то справиться с отчаянием, он наклоняется к скамейке, бережно берет толстовку, выворачивает ее с почти отцовской или материнской заботой и протягивает парню.

- Мне жаль будет звучать неуместно, да? - голос тихий, лишь капли с мокрых волос капают на плиточный пол. - Я дурак. Слепой дурак. Я не имел права говорить подобное.

Тыльной стороной ладони трет глаза.

- Я не знаю, что с тобой произошло, но я знаю... знаю, какого это, - Том прикусывает губу, делает неуверенный шаг навстречу, продолжая стоять с протянутой толстовкой.

+4

5

Люди не хотят замечать того, что не желают видеть. Боятся, что если капнут слишком глубоко в чужое дерьмо, то будут априори вынуждены оказать помощь или хотя бы посочувствовать. Слыша, как в  соседнем домике из картонных стен, не задерживающих ни одного звука внутри, кто-то кричит, ты ни за что не оторвёшься от лотереи, в надежде, что именно твой купленный на последний доллар билет окажется выигрышным и не отложишь в сторону миску с поп-корном. Всё так же учтиво будешь улыбаться миссис Спенсер, Кельвин или как-там-её, отводя взгляд от вытянутых синяков на шее, точно повторяющих пальцы её мужа.

Очень легко прятать увечья, которые останутся с Нилом навсегда, под одеждой, труднее улыбаться, придумывая миф о том, что палец он потерял во время несчастного случая возле игровых автоматов. Или когда покорял волны на доске для сёрфинга. Да чёрт пойми как ещё, каждый раз эта история обретает всё новые детали и совершенно иной контекст, и почему-то до сих пор ни у кого не появился вопрос почему после поездки в один из самых южных штатов на его коже не блестит бронзовый загар, лицо мальчишки осунулось, а щёки впали, выглядит он болезненно и бледно, будто все шесть месяцев просидел в подвале.

Догадывался ли кто-то, в чьей голове пробегала такая мысль, что он очень близок к истине, она буквально щекочет ноздри или касается виска?

Нильс небрежен и совсем не аккуратен в своей лжи, но уверен, что за обаятельную улыбку и чистый невинный взгляд ему простят любую оплошность. Вскруженные им же головы сами придумают  недостающие детали головоломки, если его хлипкая как хрустальная ваза на полке защита пойдёт трещинами сомнения.

Даже собака и та прячет своё вонючее дерьмо лучше, зарывая в жухлой осенней листве.

Насколько же этому ублюдку Томасу нехуй делать, если он доёбывается так отчаянно сопляка, который ничего не может противопоставить ему в ответ? Максимум посмотреть обиженным щенком, но никак не поднять руку, никогда не покажет клыки и не выпустит когти. Откуда в нём столько сил, чтобы отчаянно пытаться выкарабкаться из ямы собственного дерьма и ещё к нему пристать с очередной язвительной шуткой, после которой невыносимо хочется поскорее принять душ? Нил стойко сжимает зубы, до тихого скрежета, так, что по щекам гуляют напряжённые желваки, глотает обиду и пытается казаться если не счастливым, то не воспринимающим каждое слово не свой счёт, даже когда от желания ударить его по лицу начинают чесаться костяшки пальцев, а очередной перфоманс догоняет его в самом центре школьной столовой. Избалованный мальчишка в серебряной ложечкой в заднице – таким он его считает, попрекает за всё, что на нём одето, что он ест и с кем разговаривает. Уверен, что всё ему достаётся легко, и лишь Мейсону приходится рвать задницу, чтобы добиться желаемого.

Как же это, чёрт подери, лицемерно.

Что теперь скажешь, м? Правда глаза колет? Для тебя открытие, что не только тебе бывает в этой жизни хуёво?

Впрочем, ни одна из этих мыслей не свербит в голове у Нила. Будь он чуть смелее, чуть менее сломленным, то определённо позлорадствовал бы, видя как от удивления расширились глаза его закадычного недруга и как в беззвучном вопросе приоткрылись его губы, а лицо вытянулось. Но сил на это нет, мальчишка чувствует себя выброшенной приливом на берег рыбиной, которая медленно жарится под лучами палящего солнца, которое смотрит на неё своим ярким глазом, сушит чешую и заставляет желать умереть как можно скорее. Юный маг не может дышать, будто разом с него сорвали не только всю его хваленую оберегающую от всех невзгод скорлупу, которая, к слову, и так продержалась удивительно долго, но и кожу, оставили только обнажённый провод нервов, по которому бежит ток и усиливает напряжение.

Молодой маг через усилие моргает, прогоняя прочь этот морок, будто стряхивает, а вместе с тем отмахивается от протянутой к нему руки с зажатой в ладони толстовкой. Не хочет признаваться даже себе самому, но у него истерика, плечи трясутся, а печальная, слишком ненастоящая улыбка как фальшивка прилипает к лицу. Нил пытается сделать вид, что он в порядке, и сам же сокращает дистанцию в полшага между ними, резко надает вниз на колени, прямо в пятно воды на полу, но не обращает на это никакого внимания, цепляется за мокрое полотенце, единственное, что закрывает бёдра Томаса, и вываливает всё, что вертится на языке:

- Я провёл в такой позе не меньше времени, чем ты в бассейне, ты знаешь? – становится на одно колено, чуть отталкивается, выпрямляясь, чеканит каждое слово, - Меня били здесь, - легко ударяет его в бок, - тут, - грудная клетка, - сюда, - легко шлёпает ладонью по щеке, - Я пережил такое унижение, от которого твой ограниченный крошечный мозг уже точно свихнулся.

Они снова на одном уровне и смотрят друг другу в глаза, и Фонтейн буквально выплёвывает ему в лицо одно за другим признания: - Меня насиловали. Причиняли боль. Пичкали наркотиками как индюшку на день благодарения. Держали в подвале, из которого был единственный выход. Если ты думаешь, что твоя жизнь полный отстой…

Закончить пламенный монолог ему не удаётся – не хватает воздуха, Нильс просто захлёбывается очередным судорожным вдохом, не может унять дрожь, прошибающую всё его тело. Единственное что остаётся – это развести руками и отойти в сторону, на автопилоте бессильно упасть на край скамьи, упираясь локтями к бёдра, и закрыть голову руками, глотая судорожный всхлип.

Дыши.

Хочется верить, что однажды паника при каждом воспоминании об этом кошмарном дне сурка перестанет нагонять его снова и снова, но в этот раз он однозначно проиграл.

+5

6

Потрепанная заплатанная душа не может чувствовать себя еще более паршиво в измученном теле. Томаса накрывают поочередные приступы тошноты и отвращения к самому себе, к неприятным шрамам юноши, к собственному отцу. Совсем недавно ему думалось, что более отвратным день быть попросту не в состоянии, но обнаружилось, что даже его оптимизм может оказаться поставленным раком. Он чувствует себя ублюдком - не лучше тех тварей, которых он за капюшон оттаскивает от ботаников и трясет, как набитых трухой кукол, чтобы выбить всю дурь из пустых голов. Зачем он полез докапываться до Фонтейна? Какого хрена черноволосый ангелочек стал его личным спуском курка? Томми с ужасом двух зрачков-лун, что даже зеленоватой радужки под светом вечно мигающей и выходящей из строя лампочки не видать, таращится на фееричное падение собственной личности. На фоне почти святого образа Нильса и его рвущей на части истории парень выглядит в своих глазах днищем, отстоем, картонной коробкой из-под обуви в контейнере. Том хватается влажными, вспотевшими, скользкими пальцами за каменные выступы скалы, чтобы избежать полнейшего краха моральных и этических ценностей, которые он собирает и взращивает в себе с ранних лет. Видимо, желание не дать превратиться человеческому во зверя настолько сильное, что в какой-то момент Мейсон ощущает, как зависает в воздухе, прямиком между небом, затянутыми толстым покрывалом темно-серых туч, сквозь которые пробиваются широкие и блеклые лучи, подобно прожектору, солнца, и пугающей бездной. Как сокол пустельга, он трепещет крыльями на износ, замирая в пространстве, которое сводится к этим полным отчаяния и боли чертам лица напротив.

Долбанная эмпатия мешает закрыть на цыпленка глаза, развернуться и уйти, наплевав на обнаженный торс и последствия в виде воспаления легких, которое он так часто подхватывал в детстве ("Не будь, как девчонка, Томас, будь мужчиной!" - кричал во всю глотку отец, стоя над ним горой и считая отжимания от шершавого асфальта), забыв увиденное, как один из кошмаров, что дарит Архем, списав произошедшее на помутненный рассудок и отравление токсичным запахом спирта и сырости в их холодной квартире. Мальчик пред ним - его ровесник, такой же, как и Томми, еще не взрослый, но уже не ребенок, которого вдруг лишили этого самого переходного периода между беззаботным детским прошлым и несладким будущим под названием "юность" - находится на пропускном пограничном пункте: состояние, предшествующее истерике, когда еще получается держать отдающей на расстояние в мили фальшью улыбку, но уголки губ - предатели - уже дрожат, и влажные глазные яблоки не получается подчинить остаткам воли.

- Фонтейн..., - Том снова прикрывает веки, позволяя юноше сдернуть полотенце с бедер, разрешая ему нанести легкий удар (лучше бы он выбил все почки!) в бок, с радостью принимая подаренную пощечину, как наказание за свой острый язык. Только мышцы становятся деревянным от напряжения, потому как каждое прикосновение к коже отвечает новой порцией воспоминаний. И Мейсону кажется, что не слабая рука Нильса, а жесткий кулак наносит ему очередной урон. В этот раз он добровольно готов отдаться палачу на растерзание, чтобы избавиться от стыда и позора, которые гложут его изнутри. - Фонт... Нильс, прошу.

Вот это вымученное "прошу" звучит двусмысленно и неоднозначно. То ли он просит о пощаде, то ли о погибели. Фонтейн даже сам не представляет насколько он прав в своей защитной броне, что тина в жизни Томаса блекнет на фоне пережитого восемнадцатилетним парнем, и Томасу охота извиниться перед всеми всевышними силами за те разы, когда уповал на свое жалкое существование. Слишком часто люди замыкаются в собственных кругах ада, не задумываясь над тем, что его компаньону по купе, случайному пассажиру в стареньком дребезжащем автобусе намного хуже. Человек очень эгоистичен, когда дело касается его личных бед.

- Какого черта? - еще один риторический и бессвязный вопрос тихим голосом брошен в спину Нильсу. Мейсон провожает его взглядом до скамьи, набравшись смелости и открыв глаза, чтобы увидеть молодого человека. Том стоит полностью оголенный - внешне и внутренне, пытаясь решить, что ему делать с обрушившейся правдой и накатывающей на него следом за Фонтейном истерикой. Настолько живы раны, на которые Нильс насыпал горсть морской соли. - Кто посмел сотворить такое?

Он замечает покатые плечи, и безнадежный всхлип режет слух острее взрыва газа в доме напротив. Томас растерян, загнан в угол и обезоружен. Ему хочется податься порыву и подойти к парню, сделать гребанный шаг, который всегда разделял их друг от друга, наполняя расстояние между ними неприязнью и недопониманием. Как Том мог быть таким слепым и самовлюбленным идиотом, не замечая (при всей его проницательности) катастрофы, которая творится вокруг? Как он мог остаться безучастным, незаинтересованным, равнодушным, немым, глухим к боли на дне чужих глаз, нанеся еще один удар в копилку ранений Нильса?

- Дыши глубоко, слышишь меня? - он собирает остатки воли в кулаки, яростно и безнадежно отталкивает ногой в сторону смятое полотенце, бросает на скамейку мягкую толстовку и хватает парня за оба запястья, несильно, но настойчиво, вынуждая отнять ладони от лица. - Вдох, выдох, вдох. Раз-два-три. Слушай мой голос. Дыши в такт.

Томас пытается действовать, не дав однокласснику поехать рассудком. Раз брюнет с кристально чистыми глазами выдержал подвал и насилие (от одной мысли оказаться под тяжелым и потным - оно обязательно должно быть потным - телом у Мейсона пробегает дрожь по телу, словно он на одну тысячную в состоянии представить боль и унижение, которое испытывает жертва в момент проникновения) и даже играет роль прежнего паиньки-отличника, мечты всего частного колледжа для благородных девиц, то свихнуться после пережитого он ему не позволит. Только через труп самого Томаса.

- Пошли, вставай! - он встряхивает парня, но повиновения не чувствует, потому с легким напором поднимает его со скамьи и тащит в душевую комнату. Том старается не перегнуть палку в настойчивости, но апатичные и излишне мягкие слова и движения только усугубят положение на тонущем корабле. Он знает на жизненном опыте, что ласка и добродушие в состоянии истерики такие же враги, как слишком сильный напор. Уже после отступления бури обогрев становится лучшим снадобьем. Томасу прежде нередко доводилось приводить в чувство матушку после нервных срывов и истощений, он стал тем, кто утешал одноклассницу после того, как ее обнаженные фотографии один из футболистов развесил на школьных шкафчиках, и тем, кто откачивал пацана из команды, когда у него умер отец.

- Доверься мне, станет легче, - Том говорит ровно, спокойно, негромко, поражаясь собственной взявшейся так внезапно из ниоткуда силе. В острых ситуациях близ надрыва он всегда мыслит и действует настолько трезво и четко, будто солдат на поле боя, закаленный годами службы. - Извини, но... это ради тебя.

Томас осторожно наклоняет юношу, придерживая за затылок, чтобы его голова, шея и спина с просвечивающим под кожей позвоночником оказались под душем, и включает холодную струю воды на полную мощность.

+5

7

Страх и липкий ужас, сопряжённые с чувством полного одиночества, безнадёжности – сочетание, которое лучше не испытывать, если в какой-то момент твоя жизнь превратилась в кошмар, из которого чудом удалось выбраться. Случайность, подаренная кем-то свыше, как будто щедро врученная в ладони, чтобы поиздеваться, посмотреть со стороны как испуганная жертва будет отчаянно хвататься за свою никчёмную жизнь, прежде чем его палач найдёт её снова.

А в том, что Август достанет его даже если Нил спрячется под землёй или специально будет проводить сутки напролёт под раскалённым солнцем, опасном для вампира, он ни капли не сомневался. Если его палач жив, то он ни в коем случае не позволит своему любимому лакомству вот так просто и бездумно тратить свои силы вместо того, чтобы быть его усладой. Другой причины почему его насильник забыл о нём мальчишка не видел – выверенная по секундам жизнь, в которой гулкое эхо шагов отбивалось от потолка и голых стен подвала изо дня в день в одно и то же время, могла разрушиться только из-за весомой причины, например, серебряной пули в висок или осиного кола в грудь, хотя Фонтейн младший не верил во всю эту стереотипную чепуху. Конечно, венок из зубчиков чеснока на груди Август не носил, но и он, будущий наследник именитой магической семьи, не одевался только в чёрное и не совершал сакральные тёмные таинства ночью на кладбище. Впрочем, ладно, «любимый» дядюшка и его брат грешили этим, но в остальном их семья была весьма типичная за исключением пышного особняка на окраине города, витый забор вокруг которого зарос плющом.

Жить в постоянном напряжении и шарахаться в сторону от любой тени, которая мелькнёт в узком переулке – не такой жизни себе желаешь в восемнадцать лет, но Нильс уже не помнит как жить по-другому, забыл короткие пути домой, ведущие через старый парк, усеянный многовековыми сухими деревьями, раскинувшими в стороны свои костлявые руки-ветви, держался освещённых фонарями дорог и никогда не просил об этом, но надеялся, что после уроков его встретит Кэмерон. Сглатывал шумный ком, когда сжимал трясущимися руками телефон с коротким сообщением «я не приду», понимая, что четыре квартала идти ему придётся в одиночестве. Ноги тут же становятся ватными, а коленки дрожат, во рту появляется привкус крови из прокушенной щеки.

Это полный отстой, и вы настоящий счастливчик, если никогда не испытывали такого.

Вряд ли кто-то вообще кроме него сталкивался с липким страхом и болью, от которой темнеет в глазах, хотя, как знать, может он не первый фаворит на вампирском обеденном столе?

Нил не может пошевелиться, а из-за шума в ушах не разбирает ни единого слова из вопроса, который задаёт Томас. Его голос будто доносится откуда-то сверху, прорывается через толщу метров грунта, а он похороненный заживо, придавленный тоннами сырой, кишащей червями почвы, которая забилась в нос и рот.

Чужие пальцы сжимают тонкие запястья как кольца наручников, мальчишка неосознанно дёргается в сторону, будто пытается вырваться, но явно уступает в силе крепкому пловцу, закалённому ежедневными тренировками, и послушно убирает руки от лица. Сам не осознаёт, что его колотит от удушливой паники, взявшей над ним вверх, но поднимает растерянный полный слёз взгляд вверх, смотрит из-под тёмной чёлки в глаза Мэйсона и считает вместе с ним:

- Раз-два-три, - на одном дыхании, прежде чем со свистом громко выдохнуть, чувствуя, как сжавшиеся от напряжения лёгкие снова наполняются воздухом.

Хитрый приём, который всегда помогал Кэму, сработал и на нём.

Вынужденное кислородное голодание не идёт на пользу молодому организму, кружится голова, а ком застрял в горле, кажется, что скудный завтрак вот-вот попросится наружу, но Нильс держится, старается отвлекаться на мелочи, считая их уже про себя, тихо бубня себе под нос.

Сколько пуговиц на его рубашке?

Сколько родинок на плече у Томаса?

Сколько пальцев на его руке?

При осознании, что их всего четыре, снова становится не по себе. Он искалечен душой и телом, уродлив внутри, прогнил, забыл какового это – быть настоящим.

Быть собой.

Если бы Том не сжимал его локти, то Нил точно попробовал бы спрятаться в углу, забиться за шкафчики точно также, как делал это снова и снова с Августом, заведомо зная, что ни к чему хорошему это не приведёт. Глупый ребёнок, который не учится на своих ошибках. Однако присутствие другого человека, не того, воспоминания о котором тесно переплетены с чувствами боли и трепетного ужаса, будто подталкивает в спину, вперёд. Сделать шаг на непослушных ногах, а следом ещё один. Будто невидимый кукловод дергает за нити, переставляя его слабые конечности в направлении душевых кабинок, где весь пол ещё залит водой, не до конца убежавшей в канализацию.

Тонкие тряпичные кеды моментально промокают, брызги шлепков падают на джинсы, заметно висящие на худых ногах и едва удерживаемые ремнём брата.

-Ради меня?

Первый осознанный вопрос.

Первые дошедшие до его сознания слова, сумевшие пробить твёрдую скорлупу охватившей его целиком и полностью истерики.

Первый шепот, звучащий как тихое эхо того фальшиво Нила, которого знали и любили все без исключения.

Под тяжестью руки на своём затылке мальчишка наклоняется вниз и кричит, когда ледяные струи воды бьют по спине и загривку. Хотя дело вовсе не в холоде. Грубые каменные стены проглатывают этот крик, отчаянный и жалкий, как последний вопль утопающего, который в следующий же миг хлебнет воды и пойдёт ко дну.

Крик медленно затихает, теряясь вслед за дыханием, которого не хватает.

Слишком долго Нильс был на грани. Слишком долго пытался вести игру в притворство, из которой не имел ни единого шанса выйти победителем.

Дыхания не хватает, отчаяние становится сухим хрипом, когда мальчишку уже буквально бьёт от озноба. Он цепляется белыми пальцами за руки Мэйсона и выпрямляется рывком, втягивает голову в плечи и сиплым голосом просит: - Хватит, - но в глаза его наконец возвращается осознанность, понимание того кто он, где и что происходит. Даже уголок губ дергается вверх в некотором подобие улыбки, и хотя зуб на зуб едва попадает он настойчиво бормочет: - А ты не такая уж гнида, а, Томас?

Сомнительный комплимент от юнца, который выглядит как вытащенный из колодца тонущий щенок, трясётся и ведёт головой, стряхивая с кончиков волос и лица тяжелые капли.

Ещё утром Нильс и подумать не мог, что скажет такое, но едва слышное за шумом воды: - Спасибо, - само собой слетает с посиневших губ.

+4

8

Столько удивления и сомнения в голосе молодого человека, когда он повторяет сказанные Томасом слова, превращая их в риторический вопрос. Ему хочется встряхнуть его еще сильнее, чтобы внутренности вздрогнули и перевернулись, и прокричать, глядя в эти чистые, невинные, ясные глаза и вцепляясь пальцами в оголенные плечи: «Ради тебя, придурок, ради тебя и ради себя...». И словно отголосок его мыслей, душевую заполняет пронзительных крик Фонтейна. Он рвет голосовые связки за двоих, позволяя боли вырваться из клетки, куда она была заперта, будто дикий зверь. Том пропускает всю глубину отчаяния через себя, позволяет брюнету устроить пляски на его воспаленной психике и истощенной душе. Он предвидит умиротворение, которое последует за истерическими воплями.

Даже морской шторм затихает по утру, выплеснув всю соль, от которой так щиплет раны, на берег. Нильс - море, которое настигла стихия в лице безжалостного насильника, а Том готов стать его берегом, что выдержит любые обрушившиеся волны.

Он позволяет бледной тени некогда живого и яркого юноши выбраться из-под ледяного потока воды и ослабляет принудительную, настойчивую хватку. Пальцы больше не зарываются в его черных мокрых волосах и не сжимают затылок. Взгляд Нильса приобретает осмысленность, какая встречается через несколько минут после пробуждения, когда против собственной воли выдернутый из сновидения человек после замешательства и мысленного пребывания в ускользающих отрывках цветных картинок вдруг осознает свое нахождение на вполне реальной земле.

- Все позади, пацан, ты справился, - он произносит с хрипом, словно он раздирал горло в кровь также, как Нильс. Может быть, сегодня два крика сливались в один, который навсегда проглотят и запомнят эти стены?

Том, несогласный с заявлением парня, отрицательно качает головой. Он перегнул палку, нанес удар со спины, едва не сломил осанку, а он утверждает, что Мейсон не гнида. Чертов брюнет со своей природной добротой даже после столь бесчестного и низкого поступка Томаса находит в нем нечто хорошее. Тому хочется поверить ему.

- А ты не везунчик и не поверхностный обладатель золотой ложки во рту, оказывается, - на губах появляется горькая усмешка. Почему требуется разбить все колени и содрать локти в кровь, пробираясь сквозь лесную чащу, чтобы проложить путь друг к другу? Том так долго и так искренне, с самоотдачей и полным погружением испытывал неприязнь к однокласснику, что упавший на жуткую историю свет (совсем не солнца, а перегорающей под неприятное пощелкивание лампочки) переворачивает весь его внутренний мирок. Он уже никогда не сможет бросить презрительный взгляд на Фонтейна, потому что презрение стерла вынужденная близость и силой выпотрошенная минута доверия. - С водой... оно всегда помогает. Физическая боль тоже, но в твоем... случае я посчитал рукоприкладство неуместным. Ты меня извини, я права не имел судить о тебе, не зная ничего. Просто последние недели выдались напряженные, а ты так попал под руку, что вспомнились все годы учебы. Я вспылил. Но... наверное, я должен тебя тоже поблагодарить. Мне встряска пошла на пользу.

Мейсон чувствует некоторое облегчение, словно ему самому не терпелось подвергнуть себя душевным истязаниям, пережить истерику на двоих и выдохнуть. Из тисков окончательно выбраться не удалось, но желание рвать и метать было подавлено по крайней мере на ближайшие дни. Голову Томаса отныне занимают мысли куда более тяжкие и давящее, нежели новоявленный конкурент в команде по плаванию, отцовские сдвиги и необходимость совмещать подготовку к соревнованиям с удвоенными часами тренировок, домашние задания и работенку. Его мир сужается до мира Фонтейна, отношение к которому изменилось с такой крутизной, что он теперь не знает, как поступить. Весь ужас истерзанной кожи, искренности истерики и пронзающих острыми кинжалами слов оставляет глубочайший отпечаток в сознании Мейсона. Он видит пред собой не зазнавшегося мальчика-паиньку, которого целуют в лобик и расплываются в умилительной улыбке, а взрослого и сильного юношу, волю и личность которого пытались сломить, но который смог подняться на собственным прахом и пытается жить дальше. Том может помочь ему сделать следующий шаг, выступая электрическим предохранителем. Даже если Нильс пошлет его, что вполне заслуженно, учитывая, как по-свински Мейсон с ним поступил, какие грязные комментарии, бьющие по больным точкам, отпустил, он продолжит приглядывать за ним, оставаясь в тени, но готовый в любой момент оказаться рядом.

- Пошли..., - он осторожно опускает ладонь на острое плечо парня и ведет его обратно в раздевалку, ощущая дрожь худого тела. Фонтейн - мокрый, взъерошенный, потрепанный, с налитыми кровью веками и мурашками, бьющийся в ознобе, напоминает оставленного у порога зверька. Хочется обогреть и пообещать, что все образуется, но Тому известна суровая истина, что нихрена не образуется. Единожды хрустнувший хребет даже после идеальной операции руками искусного нейрохирурга будет напоминать о себе всю жизнь. Добравшись до шкафчика с той самой наклейкой волчонка заместо номера, Том роется в сумке и, наконец, достает большое полотенце. - Оно свежее. Вытирайся, пока не простудился. У тебя вон губы посинели. Пропускать занятия - не вариант, не так ли? Я слышал, что тебе приходится повторять программу. Глупое предложение, наверное, но, если нужны конспекты или объяснить что-то, обращайся.

Сам Томми уже успевает обсохнуть, потому, чувствуя себя на уровне инстинкта незащищенным (хоть защищаться по сути не перед кем, но подсознание привыкло выстраивать вокруг себя броню) без одежды (в бассейне оно совсем иначе), натягивает впопыхах боксеры, джинсы и свободную толстовку. Он избегает взглядов в сторону Нильса, давая ему возможность спокойно привести себя в порядок (насколько порядок при данных обстоятельствах возможен). Отчего-то Том уверен, что те шрамы, которые в расшатанном состоянии Фонтейн позволил ему лицезреть, парень предпочитает скрывать. И Мейсон никогда бы не узнал об их существовании, если бы не загнал его в угол.

- Я отказываюсь понимать, - Том вдруг сдается, завязав шнурки на втором кеде и напялив на лохматые волосы шапку, качает головой, садится вдруг на скамейку, сцепив руки в замок и упираясь в них лбом. - Что за тварь способна на подобное?

+4

9

- Серебряной, - пытается отшутиться Нильс, а губы кривятся в усмешке, однако по удивлённому взгляду Томаса Фонтейн понимает, что сострил не слишком удачно. Или же мальчишка просто не разобрал его слов, потому что у Нила зуб на зуб не попадает, - Серебряная ложка во рту, - поясняет устало, - У нас дома столовое серебро.

Говорят, что кости становятся крепче в тех точках, где были переломы. Человеческий организм таким образом адаптируется, защищает уже однажды травмированное место от повторного удара. Юноша чувствует себя сломанным от макушки до пят, будто каждую косточку в его теле перемололи и собрали обратно из крошечных обломков, которые теперь врезаются в мышцы и кожу изнутри, причиняют невыносимую боль, но никак не делают его сильнее. Не дарят такого желанного чувства безопасности.

Потому что оно не наступит никогда, пока Август жив. Или по крайней мере пока Нильс не будет знать наверняка, что он мёртв, потому что бежать от того, кто о нём забыл, равноценно как бежать от тени – рано или поздно преследователь появится вновь, ещё более обозлённый непослушанием, вольностью мысли, которую его жертва допустила, и будет снова то же самое, по кругу, подводя его шаг за шагом к моменту, когда выносить всё это уже не останется сил. Те, кто знают настоящую историю, наверняка считают его очень сильным, сам же юный маг уверен, что ему просто повезло, чуть больше, чем любому другому мальчишке, который бы мог оказаться на его месте, чем-то запал в душу вампиру, что позволило оставить ему жизнь. И за этой жизнью как за благом, которое причитается ему по праву, он вернётся. Нил даже не сомневается в этом и всегда ждёт этой встречи, стараясь перебороть страх внутри.

Капли воды стекают с волос по шее, теряются за воротом прилипшей к телу футболки, путаются в бровях и пропадают под точёной линией челюсти, которую в самом деле можно считать отличительной чертой семьи Фонтейн. Определённо эта встряска пошла ему на пользу, но как вести себя впредь с закадычным врагом Нильс не знал. Их негласное соревнование и сухие перепалки, редко переходящие во что-то большее, чем просто обмен колкостями, на которые юноша чаще отвечал сухой вежливой улыбкой, было своего рода клеем, что связывает их. Теперь же они ещё не друзья, но уже и не соперники.

- Идём, - охотно соглашается мальчишка, всё ещё не зная, что ответить на прозвучавшее до этого раскаяние. Неужели Мэйсону действительно жаль? Впрочем, какие ещё эмоции мог вызвать жалкого вида пацан, худосочное тело которого облепила футболка, глаза всё ещё пощипывает от слёз, а ком в горле никак не удаётся проглотить, он душит, не давая сделать глоток воздуха полной грудью.

Жалкий – самое подходящее слова для Нильса, если знаешь правдивую историю того, что с ним произошло в последние полгода жизни.

Кеды, залитые водой, громко чавкают при каждом шаге, в раздевалке ещё холоднее чем в душевой, где сохранилось тепло пара от горячей воды, и Фонтейн неосознанно обхватывает себя руками, пытаясь то ли согреться, то ли защититься. Может быть и то, и другое сразу. Но долго в своей оборонительной позиции пробыть не удаётся – приходится ослабить руки, чтобы словить брошенное ему полотенце, и с тихим: - Спасибо, - замотаться в него. Благодарил он сразу за всё – за очистивший хотя бы ненадолго голову душ, за махровую ткань, что моментально пропиталась влагой с волос и спины, за желание помочь, которое пока что принять Нил не готов. Ему не нужна эта вымученная тяга подсобить, жадный альтруизм для успокоения чужой души, явно не находящей себе места после всего того, что Томми наговорил ему и сделал.

Справляйся сам с чувством вины, малыш, или пусть оно придушит тебя навсегда. Учись договариваться с совестью или убеждай себя, что уже сделал достаточно.

Юноша отворачивается к Томасу спиной, пусть и всё равно чувствует его взгляд, который приятель так старательно прячет, снимает футболку и втягивает голову в плечи, сутулясь, из-за чего белые полосы шрамов на спине проступают сильнее обычного, горят на лопатках и пояснице, захватывая всё внимание. Горькое напоминание о собственной заносчивости, которое Август буквально высекал на его теле ремнём, занося руку для удара снова и снова, с отдачей опуская её вниз и вырывая из груди такой желанный его слуху крик, переходящий в всхлип. Следы, которые Нил не хочет никому показывать, но которые Мэйсону не посчастливилось увидеть. Острые рёбра с такими же яркими отметинами на обтягивающей их тонкой коже.

В спешке Фонтейн подхватывает свою байку со скамьи и надевает, обтягивает вниз рукава, пряча изувеченные пальцы. По правде, ему хочется уйти отсюда как можно быстрее, но пацан терпеливо дожидается, когда Томми прикроет наготу, которой так рьяно сверкал ещё недавно, и лишь затем берёт из шкафчика свой рюкзак.

Нил вздрагивает, то ли от холода, забравшегося в приоткрытую дверь и мазнувшая его вдоль влажного затылка, то ли от вопроса, который поднимает слишком много болезненных воспоминаний в голове разом. Как будто кто-то пробежал тяжёлыми ногами по иловому дну его мыслей, поднимая всю взвесь грязи вверх. Язык прилипает к сухому нёбу, мальчишка качает отрицательно головой и тихо просит: - Давай не будем говорить об этом? – подходит ближе, подтянув лямку рюкзака, и опускает дрожащую ладонь на плечо Мэйсону, совершенно искренне говоря: - Я просто надеюсь, что с тобой никогда такого не случится.

«И ни с кем другим,» - зависает недосказанным в воздухе. Молодой маг не жалеет себя и точно не пытается строить жертву, но достаточно одной сломанной жизни.
Хватит.

+2

10

Утонувший в бездне смешавшихся воедино увечий Фонтейна и собственных переживаний он не замечает приближения юноши. Опущенная на плечо ладонь становится причиной электрического тока, пожирающего каждую клеточку тела, отчего Том вздрагивает и поднимает затуманенный взгляд на парня. Прикосновения без скрытого контекста слишком редко случались на памяти Мейсона. Почти всегда за ними следовали, как тень, унижение и боль. Пользуясь детской наивностью, однажды отец гладил его по щеке, смазывая слезы, что заливали лицо из-за разбитых коленей (еще в Бостоне как-то летним днем он упал с горки на велосипеде, и старшие дети громко смеялись), а потом залепил пощечину, предупредив, что впредь никогда не желает видеть соплей сына. Именно протянутая некогда рука помощи становится той, что толкает в пропасть. Выдрессированное с годами недоверие вынуждает Томаса делать шаг назад при малейшем намеке на хорошее отношение. Он заливается смехом на школьной перемене, сидя в позе йога на траве во дворике и жуя тост с плавленным сыром (он ненавидит плавленный сыр, но матушка продолжает покупать его для мужа), и ребята, что располагаются по окружности, тоже смеются и шутят. Они кажутся друзьями, но лишь острый и проницательный взгляд заметит отстраненность Тома, который время от времени как бы погружается в свои мысли, оставаясь даже в компании сверстников наедине с самим собой.

Доверие - зыбкая плита под ногами, полагаться на которую ровняется самоубийству. В любой момент рискуя превратиться в крошку и лишить опоры, эта плита с трудом воздвигается, но легко рушится. Вверяя кому-то постороннему и чужому свои скелеты, приоткрывая потаенные уголки души мы как бы даем выбор, убить нас сразу на месте или обождать. Игра сопряжена с риском, как и все в мире, где нельзя быть уверенным даже в собственных поступках, потому что в порыве под воздействием эмоций и чувств мы наступаем на горло своим принципам, понятиям, гордости. Человек способен предать самого себя, что тогда говорить об окружающих? И Том читает сомнение в глазах брюнета, который подпустил его слишком близко к себе. Такое же сомнение можно разглядеть на дне его собственных зрачков. Они проложили мост через трещину, которая разделяла их долгие годы, но ступить на шаткие доски подвесного сооружения не решается ни один, ни другой. Сложно встретиться лицом к лицу и пожать друг другу ладонь, навсегда перечеркнув прошлое, когда неясно, что делать с внезапно обрушившимся настоящим и смутным будущим. Одно Томас знает точно, что, как прежде, уже не будет никогда.

- Ты небось думаешь, что мне тебя жалко? - Томми вскидывает брови и позволяет складкам образоваться под мокрой челкой. - Мне жалко утопленных котят и списанного по непригодности для охоты пса, которого к зиме выбрасывают на улицу. Мне жалко толстушку Энни, которую чуть не отымели на спор. И Джастина с его талантами в математике и полнейшей неспособностью устанавливать связь с окружающим миром, отчего его каждый понедельник поят водой из толчка. Я долбанный сочувствующий хлюпик, который пускает сопли на фильмы с трагическим концом, да-да, - мой папаша хоть в чем-то прав. Но тебя мне не жаль. Я также не скажу, что твоя... история вызывает восхищение, потому что лицемерно восхвалять грязь и боль. Это как танцевать на костях победителя. Я тебя уважаю. Уважаю не за то, ЧТО ты пережил, а за то, КАК ты это пережил.

Томми отчетливо понимает нежелание одноклассника вести разговоры о насилии. Жертвы предпочитают прятаться за возведенными стенами, теша себя надеждами, что впредь ни одна боль не сможет пробраться сквозь оборонительные сооружения. У Мейсона скулы сводит от картинок, которые воображение вырисовывает перед глазами, сменяя образ привязанного к кровати Нильса на возвышающееся горой тучное тело родного отца, затем, словно разыгрывая дурацкую шутку, вновь возвращаясь к сочащейся из свежих порезов на коже Фонтейна крови, и даже крик о помощи эхом звенит в ушах. Сопоставима ли боль Тома с болью Нильса? Можно ли взвешивать на весах отчаяние, безысходность, СТРАХ? Если счастье невозможно измерить ни в одной величине, то каковы критерии отбора у гематомы на лице или перелома кисти?

Он вынужден признать, что Фонтейн притягивает к себе некой невидимой ранее им харизмой и силой. Потребность впредь защищать и оберегать брюнета является не следствием возмущенной совести, а расположением, которое вызывает одноклассник. И все-таки ощущение, что следующий шаг должен быть за ним не покидает Томаса. Они все еще находятся не в равном положении. Он вынудил Нильса бросить ему в лицо самую страшную правду и теперь его очередь позволить ему заглянуть к нему в душу. Так будет честно и правильно.

Но слова застревают в горле - он не умеет говорить о наболевшем. Встречаться с кулаком отца проще, чем заставить признание слететь с языка, как нечто пагубное и постыдное. Томас качает головой, словно передумывая в последний момент, стряхивает руку Фонтейна с плеча и резко встает, следуя примеру брюнета и перебрасывая лямку рюкзака через плечо. Ему нужно возвращаться домой, чтобы проверить матушку. Впрочем, Томас понимает, что это просто повод сбежать от разговора, вновь спрятаться и не позволить никому узнать его настоящего. Ему вечно кажется, что за его слабость от него откажутся. Он отворачивается, желая быстрее покинуть раздевалку, но на половине пути замирает, прикрывает веки, считает до пяти, снова оборачивается и возвращается к оставшемуся стоять на том же месте потрепанному парню.

- Мне знакомо вот это..., - он прикасается к предплечью Фонтейна, где, как он помнит, под толстовкой проходит один из шрамов, затем проводит пальцами по ребрам, останавливается в области печени, несколько секунд держа ладонь на животе брюнета, потом обходит со спины, продолжая очерчивать узоры, едва касаясь пальцами. - И это. Тут тоже. Между лопаток. Поясница до копчика. Ягодицы.

Голос звучит совсем тихо, но нет необходимости кричать о том, что глухой и так не услышит, а умеющий слушать поймет без лишних слов. Томас медленно ступает на мост, делает пугающий шаг навстречу.

- Почки. Неделю назад мне отбили почки, - он констатирует факт безучастно и отстранено, как выносит свой вердикт судмедэксперт. Том так и замирает, держа руку на спине Нильса. - Обезболивающие не помогают. Наверное, уже выработался иммунитет. А в команде появился соперник. И любой пропуск тренировки норовит погубить все шансы на грант в университет, а без гранта мне не вырваться отсюда.

+1

11

Нильс боится. Он не зависим от чужого мнения, но совершенно не готов к тому, что его нового, изменившегося не примут таким какой он есть. Проще притворится и делать вид, что всё в порядке, продолжать наслаивать одну ложь поверх другой, путаясь в показаниях и уже напрочь забыв кому какую чушь он рассказывал. Да и рассказывал ли вообще.

Мир любит сильных, тех, кто идёт подняв высоко голову и смотрит прямо перед собой, а не прячется за хрупкими стенами обмана, пытаясь так нелепо и совершенно по-детски спрятать откровенную ложь. Да и захочет ли кто-то хотя бы попытаться понять его настоящего?

Фонтейн не готов к осуждению в глазах, к страху, что на него будут смотреть как на диковинку, особенного выжившего мальчика, чья жизнь из идеальной превратилась в кошмар так быстро. Многие без стеснения говорили ему в лицо, что его жизнь идеальна, как будто обвиняли его в том, кем он родился и в какой семье воспитан. Но это лишь обложка книги, внутрь которой никто из них даже не пытался заглянуть. Наверное, оно и к лучшему, потому что ждёт их там совсем не счастливая история с хорошим концом, а кошмар, от которого по телу бегут мурашки и волосы становятся дыбом.

Мэйсон осмелился.

Нил уверен, что он уже об этом пожалел, но старается делать вид, что всё в порядке. Быть может даже завтра ему будет проще притвориться, что не было этого душераздирающего крика, который слышали только они вдвоём и охранник, лениво обходящий школу по кругу, хотя если бы до его слуха донёсся хотя бы звук, то точно старый мистер Фоули уже был тут как тут. «Всё в порядке» и «нет, спасибо, мне не нужна помощь» - две самые большие лжи во спасение, которые придумало человечество, неброские фразы, которые притупляют чужую совесть, дают отмашку, как бы говоря «забей, все наладится», снимая со слушающего необходимость хоть как-то помочь. И Фонтейн не был готов к этой помощи. Или думал, что не готов, но ошибся?

Стало как минимум спокойнее. Будто груз, который давил на плечи, разделили надвое, теперь он не давит с такой силой и не вжимает лицом в землю, заставляя глотать сырую грязь, рыть её носом.

- Спасибо, - звучит тихо и очень глухо, голос ещё полностью не восстановился после ледяного душа.

Мальчишка и правда благодарен, хотя кто бы мог подумать, что всё так резко изменится. Говорит за всё сразу – за то что выслушал, но не стал задавать лишних вопросов, за то что не пытается выломать дверь, за которую Нильс ещё не готов его пустить. Каждое воспоминание о пережитом кошмаре даётся с трудом, а на глаза наворачиваются слёзы, стоит начать говорить об этом. Именно по этой причине на сеансах с врачом, который искренне желает помочь ему, юноша молчит, нервно постукивает ногой по полу или водит взглядом по скучному белому потолку, но не открывается, сколько бы терапевт не повторял, что будет легче, когда он кому-то расскажет правду. Не получается об этом говорить с той, на теле кого нет ни единого синяка, кто ни разу не чувствовала, что такое боль и унижение, давящий на горло страх, после которого испытываешь отвращение к себе, каждой клеткой своего тела, хочешь содрать заживо кожу, царапать ногтями до тех пор, пока всё тело не будут покрывать красные полосы.

Хочется отплатить той же монетой, но Фонтейн видит только растерянность, взгляд мечущегося подростка, за спиной которого не менее тяжёлая история, которую он пока что сомневается – рассказывать или нет.

- С-Стой! – тихо окликает и поднимается с лавки, но не идёт дальше. Боится надавить слишком сильно, чтобы сломать шаткое возникшее между ними доверие, но едва сдерживает улыбку, когда Томас возвращается к нему, подходит ближе и сам начинает рассказ.

Не нужно обладать богатой фантазией, чтобы ощутить удар в каждом месте, которого касается осторожно его ладонь, бережно. Нил знает, что кем бы ни был человек, избивавший Томми, он делал это не так, а опуская кулак оставлял всё новые синяки. Чтобы проучить? Чтобы вбить в сопляка трудный для усвоения урок? Страшно представить, что этим кем-то может быть самый близкий человек, тот, на кого ты должен положиться, кто обязан быть тебе поддержкой, а теперь нагонял только страх, заставляя запирать комнату на ночь.

- Том, - зовёт его по имени, не будучи до конца уверенным, что имеет право так его называть, но после того что было, после вывернутой наизнанку души, которую Нил буквально положил перед ним, он посчитал, что может. Мальчишка медленно оборачивается и, немного подумав, обнимает за плечи, прижимает к себе, стараясь отдать часть того тепла, которого ему самому катастрофически не хватало, - Ты сильный, ведь ты знаешь об этом? А теперь есть ещё моё плечо, на которое ты можешь опереться, рука, за которую схватиться, если снова начнёшь падать.

Улыбается. Наверное, впервые за долгое время естественно, не вымученно, чуть отдаляясь и заглядывая ему в глаза.
Знать, что ты не одинок – это уже даёт сил, которых зачастую не хватает

0


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » сегодня будет лучше чем вчера


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC