РЕСТАРТ"следуй за нами"

Arkham

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Аркхемская история » если бы мы не забыли оставить следы


если бы мы не забыли оставить следы

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

http://s7.uploads.ru/2DEXq.png http://sd.uploads.ru/vyhWV.gif http://s5.uploads.ru/nW8Q9.gif http://s9.uploads.ru/p3Vrv.png

Berthold Ackermann & Elias Moore
7 июня 2017 г., пожарная часть Аркхема


знаешь, я так соскучился

Отредактировано Elias Moore (24-01-2019 23:50:02)

+6

2

День прошел максимально ебано.
Дни бывали разные: насыщенные работой и не очень, трудные и долгие и невообразимо короткие, но наполненные максимально разными событиями. Любой из этих дней Бертольд встречал стойко - после почти полуторавекового пребывания на этой земле его вообще было сложно чем-то удивить.
Сегодня просто все как-то смешалось. Утром позвонил Отис и сказал, что мать госпитализировали. Собственно, ничего удивительного - Хелен было уже 82, она, по мнению Берта, и так прожила более чем насыщенную жизнь, да и он уже давно не питал к ней решительно никакой симпатии, так что не сильно расстроился. А вот Отис с сестрой явно были подавлены - он понял это по голосу и ощутил, кк неприятно сжимается сердце. Мелкие мать любили самозабвенно, да и, положа руку на сердце, матерью она всегда была хорошей. Даже почти не втягивала их в разборки с отцом. Позволила им видеться. Хелен можно было не любить, но уважать все равно стоило.
Бертольд не придумал, что сказать сыну. "Все будет хорошо"?-  глупо, она умрет. Может, не сегодня, может, не завтра и даже не в этом году, но она всего лишь человек и рано или поздно это случится. Предложить помощь? А что он может сделать? Ничего. Он это знал, и Отис это знал. Отис давно привык, что отец у него, в общем-то, бесполезный.
Потом Бертольд решил, что будет уместно набрать дочь, но она. разумеется, трубку не взяла. Он уж было начал набирать ей сообщение с вопросом, как она держится, но его отвлекли по работе, а она в это время уже прислала "отвали". Посыл был ему вполне ясен.
Как бы он ни старался не обращать на это внимания - отчужденность детей давила на него. Когда Хелен показала ему два кулька, назвав их "наши дети", он и не думал, что спустя сорок лет будет переживать за их благополучие, но он переживал. Издалека. Осторожно. Близкое общение не пошло бы никому из них на пользу, он прекрасно это понимал.
Дневной вызов был ужасен - машину, под завязку набитую студентами, вынесло с шоссе за городом и впечатало в старый дуб. Водитель погиб на месте, первый пассажир умер, когда его грузили в скорую. Остальные по-разному: один ухитрился даже сотрясения мозга избежать.
Бертольда чужие жизни не то чтобы сильно волновали, но каждую смерть он воспринимал как личное поражение. Мог, но не успел. Мог, но не подумал. Мог, всегда точно мог, только вот не сделал. К тому же, не успели они увези тела, как вдруг приехали родители потерпевших, и тихие загородные поля разразились безудержными рыданиями. Бертольд, и так чувствовавший себя не слишком хорошо из-за большого числа людей, запаха крови и смерти, а также безудержной злости на самого себя, почувствовал, как закипает еще до того, как заболело запястье. В машину он запрыгнул первым, закрыв глаза и стиснув зубы, притворяясь, что он не здесь и не сейчас. Коллеги понимающе не лезли.
Остаток дня прошел относительно спокойно- Аккерман принял холодный душ, немного помедитировал, чтобы успокоиться, и это, о чудо, и правда помогло. Демонстративно подержал салат за щекой и поулыбался с коллегами - просто чтобы не задавали лишних вопросов. Он и так уже пару раз чуть не нарвался на поход к психологу, а попасть в тот кабинет для него означало бы конец карьеры, если конечно он не захочет повторить историю с Хелен. А он не хотел, так что старался себя вести как обычный человек.
Ближе к вечеру он решил заняться самой успокаивающей нервы работой на свете - мойкой машины. Этому его научили еще в первый месяц работы: когда чувствуешь, что земля уходит из-под ног, просто бери ведро с тряпкой и три что есть сил. Вы видели когда-нибудь грязную машину? Нет. А все потому что земля из-под ног уходит у пожарных довольно часто. Чувствуешь, что некуда девать ярость - раскрути шланг и скрути его обратно. Побей грушу в спортзале, побегай на дорожке. Делай что угодно, но не дай втоим эмоциям тебя сожрать.
Работа здесь и правда помогала. Не всегда конечно - периодически Бертольд все равно чувствовал, как его начинает клинить и все мысли сосредотачиваются вокруг какой-нибудь ерунды, вызывая конкретный перегрев всей системы в целом, но в общем и целом - здесь и правда было очень хорошо.
Он как раз рассматривает свое отражение в бампере, когда его окликают.
-Аккерман, к тебе пришли, - Луис, один из самых молодых парней здесь и слышать обращение по фамилии было неизменно смешно, когда обращался к нему именно он.
-Кто? - коротко спрашивает он, даже не посмотрев на парня.
-Не знаю, чувак какой-то, - очень полезная информация.
Отис? Больше, в общем-то придти особо и некому. Вернее, совсем некому.
Бертольд откладывает тряпку, полагая, что елен все-таки умерла и сын пришел за порцией утешений. Бертольд морально не готов их предоставить, но кто бы его стал спрашивать.
Он снимает резиновые перчатки и идет ко входу - встречать "чувака".

+3

3

Наверное, он должен был сделать это раньше. Если не в первый день, так хотя бы в первую неделю после переезда. Ведь он хотел этого, жаждал всем сердцем, приехал в этот чёртов городок только ради того, чтобы его наконец увидеть. Чтобы не ждать десятилетиями возле почтового ящика уже без всякой надежды на то, что письмо когда-нибудь придёт. Но он не смог. Не смог себя заставить, не решился, не продумал слова, да и если честно, просто-напросто струсил. Побоялся, что он прогонит его, не станет разговаривать или, что хуже всего, и вовсе не узнает. Илай совершенно не был уверен, что он не забыл о нём, что все эти годы действительно получал от него письма. Он сбежал так неожиданно, будто и вовсе никогда больше не хочет его видеть, и ведь с тех пор так и не вернулся. Наверное, это что-нибудь да значит. Наверное, Илай пытается поймать руками уже давно растворившуюся дымку.
Но желание увидеть его – не просто прихоть, это жизненная необходимость. Мур безнадёжно раздавлен, он проиграл, спустил всё, что только было можно и теперь окончательно запутался. Он чувствует свою вину перед детьми, перед Вивьен, но признаваться в этом совсем не хочет, да и некому. Отец никогда не жалуется, отец никогда не сдаётся, отец всегда предмет для подражания для своих детей, пусть даже подражать кому-то им вовсе и не требуется. Просто он не знает, что делать дальше. Чего желать, в какую сторону двигаться и что, собственно, со всем этим делать. Отсутствие душевного равновесия выбивает почву из-под ног. А рядом нет крепкого плеча, за которое можно было ухватиться, чтобы просто не упасть. Не свалиться ещё ниже, когда кажется, что ниже уже просто некуда.
Он почему-то всегда думал, что, если Бертольд не найдёт его первым, он обязательно будет готов к этой встрече. У него будет мысленный план действий, запас нужных вопросов и обвинений, он будет заведомо знать, чем кончится эта поистине долгожданный момент. Сколько он его не видел? Лет девяносто или может быть уже все сто? Наверное, он не сильно изменился. По крайней мере Илаю хочется в это верить. Хочется встретить того самого парнишку, что когда-то заботливо тушил в его комнате свечи перед сном, а не совершенно незнакомого человека, даже не способного назвать его по имени.
Наверное, впервые после прибытия в этот город Мур искренне рад тому, что собрать всех домашних разом дома – это то ещё испытание. И почему он только теперь начал замечать, как быстро способно опустеть жилище после восхода солнца. Дети выросли, расползаются по своим делам в неизвестных направлениях, а останавливать их было бы настоящей ошибкой. И ведь у такой жизни тоже была своя высокая цена. А стоило ли оно того, действительно ли стило?
Его ухода, кажется, никто и не заметил, а если и заметил, то не подал виду. Когда Илай выходил из дома, сумерки только начинали окутывать город, а теперь уже темнота полностью окутала узкие улочки. От дома до пожарной части ехать недолго, минут пятнадцать от силы, но он едет намеренно медленно, максимально растягивая время, давая себя себе шанс всё-таки подобрать слова. Выяснить его место работы было совсем не трудно. Порой мужчине и вовсе кажется, что в этом городке все и каждый друг друга прекрасно знают, а от того ему становится ещё более тошно. Периодически он пытается вслушиваться во звучащую из колонок музыку, но в какой-то момент нажимает большую чёрную кнопку и всю оставшуюся дорогу наслаждается тишиной.
Он останавливается в паре метров от высокого, нового здания и никак не может выйти из машины. Откидывается на сидение, смотрит в какую-то неопределённую даль через лобовое стекло и думает, думает, думает.
Конечно, это было его спонтанное решение. Когда кончился очередной листок бумаги, он понял, что должен немедленно его увидеть. Откладывать больше никак нельзя, ведь слишком многое нужно ему сказать, слишком за многое попросить у него прощения. Изорвав в клочья несчастный лист, он прямо-таки выбежал из дома, чтобы затем старательно оттягивать неизбежное и ожидать чего-то, сидя прямо возле своей заветной цели.
Уговорить себя выйти из машины оказывается не так уж и просто. Но он делает это, а потом уверенными шагами направляется в сторону пожарной части. Ловит себя на мысли, что готов немедленно повернуть назад, сбежать домой и больше никогда даже и не пробовать приблизиться к этому месту. Но до двери остаётся всего пара метров, а он просто обязан его сегодня увидеть.
В приёмной? на входе? или как вообще называется место, в которое попадаешь сразу же, как только войдёшь в пожарную часть? Правильного ответа Илай не знает, да и название, в принципе, сути не меняет. Здесь его встречает довольно приятный на вид, широкоплечий молодой человек с простецкой и непосредственной улыбкой. Он спрашивает, чего Мур, собственно, от него хочет, а Мур сам толком-то и не знает.
- Бертольд Аккерман здесь работает? – парень кивает ему вместо ответа. – А Вы не могли бы его позвать?
Молодой пожарный неодобрительно косится, но вновь кивает и выходит в противоположную дверь.
Илай нервно зажимает рот рукой, но дышит всё равно слишком громко. Начинает расхаживать по маленькой комнатке взад и вперёд, но лишь заслышав звук открывающейся двери, резко останавливается на месте.
Он не может отвести от него взгляд, а ноги будто бы в миг становятся ватными.
- Знаешь, - голос предательски дрожит, – я так соскучился.

Отредактировано Elias Moore (25-01-2019 00:57:58)

+2

4

Можно ли жить, когда сердце разорвали на две части, вернув одну в грудь, а другую бессовестно растоптав и выкинув?
Бертольд не были ни романтиком, ни поэтом, но вопросом этим задавался часто, так как именно так себя и чувствовал - словно бы вместо сердца у него бьющийся кусок мяса, беспричинно и бесполезно гоняющий кровь по телу.
Первые лет 30 казалось, что жить так нельзя. Что все это - какая-то иллюзия. что он давно уже мертв и варится в адовом котле. Ад существует, вы знали? Вот же он, прямо тут. Везде, где нет Илая.
Он потратил так много времени на то, чтобы убедить себя, что жить дальше можно. Что есть в мире место, где ему будет не так больно. Где он не будет зол на себя 24/7, где не будет так страстно ненавидеть всех до одного Муров, кроме одного, того самого, которого ненавидеть никак нельзя. Хотел бы - не смог, бы а он и не хочет.
Может, в этом и была проблема? Может, стоило все это время ненавидеть его,  не себя? Ведь было же за что. За то, что поддался неумелым ухаживаниям. За то, что разрешил себя поцеловать. За то, что начал пускать в свою кровать, позволил раздевать себя снова и снова, целовать везде, до куда только можно дотянуться губами. За то, что позволил влюбиться в себя так сильно, так больно, так жестоко. За то, что ничего не сделал, чтобы быть с ним потом. Просил остаться тогда, когда нужно было прогнать, и уходил сам, когда был нужнее всего. Бертольд готов был покалечить любого, кто обидит Илая, но покалечился в итоге сам. Покалечился так, что уже никогда не заживет.
Правда понимает он это как-то неожиданно и прямо сейчас, когда менять уже что-либо поздно, да и бессмысленно как-то.
Бертольд его не ждал. Не ждал ни дня с тех пор, как ушел. Не ждал, что он все бросит и приедет к нему, не ждал, что сможет позабыть о семье. Он даже писем его чертовых не ждал.
Так какого хрена он здесь? Зачем теперь? Почему?
Позвать его по имени язык не поворачивается - человек перед ним совсем не тот Илай, которого он знал. Перед ним, мать его, Элиас Кристофер Мур, глава семейства Муров. Одетый с иголочки, воняющий чем-то вкусным даже на таком расстоянии. Бородатый, словно бы борода способна его девчачьему лицу придать мужественности, хотя на деле лишь жутко старит его.
Великий маг. Наследник огромного состояния. Чем там сейчас увлекается аристократия? Элиас Мур наверняка в курсе всех трендов, спросите у него, если интересно.
Раньше, чем Аккерман осознает это, он заглядывает ему за спину, словно бы ожидая увидеть там если не весь их ирландский выводок, то уж Вивьен точно. Это ведь не дело - без жены к бывшему ебырю ездить. Куда же Элиас, мать его, Мур пойдет без жены?
Боги, какой же бред. Мысли путаются. они глупы, они - просто злость, в них нет никакого смысла, в них нет ни одной настоящей эмоции, но они так навязчивы, они так раздражают...Зудят в черепной коробке, пытаются вырваться наружу, хотят обжечь все вокруг своей яростью, хотят задеть Илая. Но Бертольд им не даст, пусть хоть голова взорвется - а ему он ничего не скажет. Ни одного дурного слова.
Не появлялся сотню лет - ну и пускай, дело твое. Подумаешь. Аккерману тоже было, чем заняться. Ничего ведь страшного не случилось, правда что.
Скучал. Он скучал. Скучаскучалскучал. Это как? Когда часто пишешь письма, в каждом говоришь, что любишь и сожалеешь, чо его нет рядом? Это так надо скучать? Тогда Бертольду не надо скучать. Таких мук, какие он испытывал, читая его письма, Илай не заслужил, да и сил ему не хватит и вынести. Это Берт у них всегда быль сильным. Мур хорошо писал стихи.
Боги, кака чушь. Чушь весь этот, чушь этот момент. Чушь. Чушь? Зачем это все? Сердце - усок мяса, гоняющий кровь, во имя Отца и Сна...что? О чем он? Ах да. скучал. Он скучал. Правда скучал?
Он ведь не первый день в городе, черт его дери. А почему пришел сюда только сейчас?
Черт его дери, черт его дери..Да? Нет, никаких чертов. Ничего такого.
Боги, какой же бардак. Вся его голова-  один большой бардак, чертов лабиринт без выхода. Вошел - готовься сгореть. Сгореть. Огонь. Что, пожар? Да нет же, черт возьми, Илай скучал. Он скучал. Сосредоточься уже.
Он задыхается? Нет, просто перестал дышать.
Наверно с этого можно начать - просто сделать вдох и выдох. Просто дать телу понять, что они не умирают. Что мир никуда не девается, что все еще на своих местах. Кроме Илая. Он, какого-то хрена, прямо перед ним. Он же перед ним? Он ведь не сон? Да какой сон, черт возьми, что а сопливый бред.
Мозг кипит. Мозг плавится. Ему так больно, ему так горячо. Он не отдает себе отчета уже ни в чем.
Он срывается с места так резко, чо голова едва не начинает кружиться. Подходит близко-близко, нависает, смотрит сверху вниз, глаза-в-глаза. Смотри-ка, все еще не боится. Неплохо для старта, да? Старта чего?
Он берет его за руку. Хватает - слово более верное, но он абсолютно точно не делает Илаю больно, лишь, возможно, смущает его своей напористостью. Отвык небось за столько лет-то.
Укладывает руку Мура на голову так, что средний палец упирается в висок, а ладонь касается губ.
Хорошо. Прохладно. А на улице вроде лето.
Вот Илай. Прямо тут, прямо перед ним. Пришел сам. Чувствуешь его ладонь на своей лице? Это все еще его ладонь, хоть и выглядит он ужасно. Но и ты ведь не лучше, знаешь? Какая вообще разница? Смотри, он сказал, что скучал. Ты знаешь, что это значит. Знаешь-знаешь, не теряй нить.
-Не то, - он прикрывает глаза и выдыхает устало. Говорить тяжело. Стоять ровно тоже, - скажи правильно.
Скажи как раньше, скажи как всегда, пока мозг Бертольда не вылетел в потолок и не убил парочку космонавтов.

+2

5

Пусть сейчас же все страны мира объявят друг другу ядерную войну, пусть наступит Второе пришествие, час Страшного Суда и да начнётся Апокалипсис – он не сможет отвести от него взгляд. Сколько раз в самых потаённых, самых трепетных местах он представлял эту встречу у себя в голове? Сколько раз представлял его лицо перед сном, сколько раз пытался вновь вспомнить его тёплый голос? Ущипните, дайте подзатыльник, тресните, да лучше бы посильнее. Только, чтобы убедиться. Чтобы заставить себя поверить, что это никакой не сон, что это самая реальная из реальностей, что всё это происходит на самом деле.
Ему кажется, что в комнате слишком жарко, будто где-то за его спиной неожиданно возникла огромная, раскалённая печка, что наполняет жаром всё это маленькое помещение, что заставляет плавиться изнутри. Он чувствует, что начинает задыхаться, потому что давно уже не может позволить себе сделать вдох или выдох, потому что забыл, как и зачем это в принципе делается. Да и можно ли вообще глотать столь жаркий воздух, опаляющий лёгкие, выжигающих их дотла. Ему кажется, что он горит. И даже охваченный пламенем, он никак не может двинуться с места, будто ноги его припаяли к полу и шагу ему отныне больше и не ступить.
И всё-таки он совершенно не изменился. Всё те же широкие плечи, растрёпанные волосы, неопрятная щетина и затравленный взгляд. Мелкие морщины, рассыпавшиеся по лицу? Их-то Илай и вовсе не замечает. Не увидит даже под микроскопом, даже если от этого будет зависеть вся его жизнь. Никаких внешних изменений он совершенно не хочет видеть, а о внутренних вовсе запрещает себе думать. Он здесь, он совсем рядом, он вернулся к нему из мира далёких воспоминаний и самых сладких снов, но он всё тот же, тот самый Бертольд что оставил его так много лет назад. Конечно, он всё ещё его помнит. Конечно, что всё ещё его любит. Ведь это же он, он прежний. Ведь правда?
Почему с каждой новой проведённой с ним рядом секундой он всё более ощутимо чувствует, как жизненные силы покидают его? Почему решительность так безжалостно капитулировала? Он снова открывает рот, чтобы что-то сказать, но теперь слова просто отказываются выходить наружу, голос не способен подчиняться. Он чувствует, что горло его пересохло. Тело отказывается подчиняться, а так сильно хочется его коснуться. Удостоверится, что он действительно рядом, а не иллюзия, вымысел, бред отчаявшегося человека.
Он не способен даже дёрнуться, сделать шаг назад, отступить, когда Бертольд подходит так близко и резко, что кажется, будто бы столкновения уже не миновать. Будто бы они вот-вот разобьются и рассыплются тысячами осколков.
Он берёт его за руку.
Берёт за руку.
Он берёт.
Значит всё это правда. Значит он действительно здесь. Значит он всё-таки существует.
И только теперь Илай вновь вспоминает о том, как принято дышать. Вдох маленький, совсем незаметный, будто боится, что он вот-вот исчезнет. Растворится как мираж.
Но он никуда не исчезает. Он тёплый и колкий на ощупь. Такой родной и такой знакомый. Онемевшие пальцы будто бы снова наполняются кровью, когда касаются этого дорогого, милого лица. Но он всё также не может отвести от него взгляд, смотрит прямо в глаза, словно пытается что-то в них разглядеть. Увидеть, что и внутри он всё точно такой же. Что он может больше не бояться.
Голос. Господи, это же действительно его голос. Смысл сказанных слов кажется чем-то второстепенным, чем-то совершенно неважным. Какая к чёрту разница, о чём вообще он будет с ним говорить, когда будет делать это с ним, когда он будет ему отвечать. Только ради этого стоило было переплыть через океан, затеряться в снегах Канады, а затеи перебраться в самую свободную страну. Просто, чтобы вновь услышать от него хоть что-то. Хоть одно самое нелепое слово.
И всё же он должен ему что-то ответить, и ответить правильно. Илай чувствует, как по спине его пробегает холодная дрожь. А что будет, если он скажет неправильно? Что, если он опять от него сбежит? Нет, ещё одной разлуки он никак не перенесёт. Не сейчас, когда всё и без того ужасно плохо, когда родной дом остался за тысячей километров, а семья не станет прощать за того чудовищную оплошность. Значит нужно сказать правильно. Значит это жизненно необходимо.
- Берт, пожалуйста.
Его имя выскальзывает как-то совершенно естественно, будто бы так и надо. Правда слышно его ужасно плохо, ибо голос всё никак не хочет повиноваться.
Сил, кажется, и вовсе не осталось. Стоять на ногах действительно тяжело, и он с трудом укладывает на его плечо будто бы в железо окованную руку. Наклоняется ближе, чтобы верхней частью головы коснуться его веска. Он больше не может на него смотреть. Ему так хочется его касаться.
- Пожалуйста, скажи, что тоже…
Он не договаривает. Он не знает, как должен закончить эту фразу. Тоже что? Скучал? Думал о тебе каждую минуту? Разговаривал с тобой мысленно? Молился о тебе перед сном каждую ночь? Ненавидел себя за то, что вовремя тебя не остановил? Что всё ещё любишь?
Он не знает, какой вопрос будет более правильным. Ему кажется, что он в принципе не знает как делать правильно.

+1

6

Чувствовать его настолько близко - не то, к чему Бертольд был готов.
Столько лет он был для него лишь чернилами на бумаге, воспоминаниями, серыми фантазиями и болью, что теперь, видя его во плоти, Бертольд не понимает, что делать. Он даже не может дойти до мысли, что надо сделать что-то. Он бы, наверно, и вечность бы вот так простоял, но какой глупой расточительностью была бы эта вечность.
Илая хочется обнять, стиснуть до хруста костей, до боли, так, чтобы даже не мог - чтобы понял, как сильно его не хватало. Чтобы почувствовал без слов, чтобы знал и был уверен. Он ведь никогда не бывает ни в чем уверенным до конца, всегда думает "а что если?" "а вдруг?". Не если и не вдруг. Правильно сделал, что пришел. Он бы без него еще дольше просто не смог.
Он ведь хотел уйти. Хотел позволить себя убить, хотел заснуть без сновидений, хотел остановить агонию, порожденную собственной головой. Хотел и, черт возьми, не смог, когда узнал, что Илай приехал. Пускай даже он ничего ему не обещал - от одной мысли о том, что он где-то рядом было уже не так уж и плохо жить, а теперь...Теперь он понимает, как этого, на самом деле, было мало. Ему всего мало, ему всего времени мира будет мало, и даже если они буквально срастутся, станут одним неделимым целым, он все еще будет хотеть быть к нему еще ближе. Илая хочется любить, с Илаем хочется жить, ради него только стоит существовать. Центр Вселенной, быть может, и не он, но пошла в жопу эта Вселенная.
Другой на его месте, быть может, почувствовал себя уязвленным. Вспомнил бы о гордости, о принципах. Испугался бы разрушения старого привычного мира и возвращения в далекое прошлое, в котором был еще счастлив, и не потому, что не хотел больше быть счастливым, а потому что уже не помнил, как это.
Но Бертольд не такой. Гордость, как и любое другое надменное аристократичное чувство никогда не брали над ним верх, если предположить. что вообще были ему знакомы.
Да, не поехал за ним, но он разве просил? Да, писал письма, рассказывал о своей распрекрасной семейной жизни, но разве Бертольд хоть раз написал в ответ, что стоит перестать? Он хоть раз  дал понять, что не нуждается больше в нем? Нет, потому что это было бы ложью. Нет, потому что он даже и не пытался "по-настоящему" его забыть. Для него это было бы равносильно лоботомии. Уж проще было уйти из жизни совсем, чем отсечь от себя его.
Поэтому нет ничего удивительного в том, что он никого из себя не строит. Даже не пытается изобразить, что за ним еще побегать придется - Илай ведь, в конце концов, почти с другого конца света приехал. И пускай причина переезда была не в нем - в город-то он точно приехал из-за него.
И даже если сегодня они проведут вместе ночь, а завтра утром он соберет всю свою семью и снова уедет - пускай. Значит, так надо.
Бертольду и без того рядом с ним больно, совершенно не к чему придумывать дополнительные поводы для мучений.
-Я тоже, - уверенно, словно бы это была не просьба. а приказ, говорит он, и повторяет чуть тише - тоже.
Он тоже. Что тоже? Все тоже. Тоже скучал, тоже все еще любит. Тоже  рад встречи. Тоже чувствует, как земля уходит из-под ног. Тоже хочет бросить прямо сейчас весь мир и раствориться в одном нем, потому что все остальное бессмысленно.
Он тоже. Тоже прыгнет с крыши, если Илай прыгнет. Тоже спалит к хренам весь город, если и Илай тоже. Он тоже. Всегда тоже. Всю жизнь тоже ради него одного.
Обнимать его, спустя столько лет, все же немного жутко. Бертольд никогда не отличался умением рассчитывать свою силу, а уж после того, как с ним произошло то, о чем Илаю лучше не узнать никогда, и подавно. Он не простит себе, если сделает ему больно. Обрубит обе руки, если сожмет слишком сильно. Или сломает себе спину. Вырвет пару ребер.
Бертольд и не думал, что сможет успокоиться вот так - просто потому что Мур рядом. Он все еще не вполне уверен, что получилось, но предпочитает думать, что да, раз не хочется крушить.
Поэтому он все-таки обнимает его. Осторожно, словно несет хрупкую вазу. Он младенцев с пожаров выносит в более крепких объятиях, честное слово, но какое ему дело до тех младенцев, даже если им и больно?
Пахнет от него все же раздражающе иначе. Наверно, все же пытается выглядеть старше. Отец семейства же. Сколько у него там детей? Четверо, пятеро? А, неважно. Сейчас совсем не до того.

+1

7

Верить всем и каждому, любому произнесённому слову было бы огромной ошибкой – в этом Илай убедился на своей собственной шкуре. Но быть может хоть раз, один единственный разочек можно было бы позволить себе столь непростительную слабость? И он верит ему. Верит без оглядки, будто ложь уже вымерла и в природе не встречается, как это было с праведностью и благочестием после распятия Христа. Он гонит от себя мысль о том, что ничто не мешает Бертольду ему соврать. Ведь он сам его попросил это сказать. Сказать что-то совершенно определённое, что нужно ему сейчас больше всего на свете. Нет, конечно он бы не стал лукавить. Аккерман всегда говорит прямо, не юлит и держится максимально честно – особенно, когда хочет кого-то ударить. В высшем обществе, в котором столько лет уже приходится крутиться графу Элиасу, подобное качество встречается крайне редко, если вообще хоть иногда встречается. Люди врут беспечно и самодовольно, а Бертольд никогда не врёт, чем всякий раз поражал Илая до глубины души. Ведь только с ним Мур быть до конца честным, мог быть просто самим собой.
Когда он ощущает, как его руки смыкаются у него за спиной, то жмётся к нему ещё ближе, насколько это вообще возможно. Обнимает его за шею, будто двигаться теперь наконец-то можно, будто произошло чудесное исцелениям и закостенелым конечностям всё же вернули былую подвижность. Кажется, только теперь, впервые за последние несколько лет, с тех пор как уехал из Ирландии, он наконец чувствует успокоение и безопасность. Будто бы он снова дома.
Его объятия не похожи на остальные, в них Илай всегда ощущает себя действительно ценным. Ни сидя во главе стола во время большого торжества, ни на большом собрании магов, ни выслушивая очередной доклад работающих на него людей – только с ним он кажется себе чем-то поистине важным. Чем-то, ради чего можно подраться с оравой мальчишек или стерпеть порку садового сторожа. Бертольд всегда был рядом, когда было нужно и когда не очень, рядом с ним Илай попросту знал, что способен на всё, даже на самые отчаянные глупости.
Наверное, предложи ему кто-нибудь провести в этом состоянии всю оставшуюся жизнь, он бы не теряя и лишней секунды согласился. Двигаться совершенно не хочется, хочется лишь сжимать его покрепче, слышать его дыхание где-то над ухом и больше ни о чём не думать. Но эта та, одна из немногих недоступных Муру роскошей, что не купишь ни за какие деньги. А потому именно она есть самая желанная, только за неё стоило бы действительно бороться.
Он не хочет его отпускать. Уже не потому, что боится, что Бертольд вмиг исчезнет, но суть нежелания от этого ни капли не меняется. Однако войти сюда кто-то может войти в любую секунду, а репутация семьи – то немногое, что у Илая ещё осталось. И пусть у него нет стоящей причины для беспокойства, пусть сомнения его безосновательны, всё же он уже не умеет жить иначе. Благо семьи всегда стоит на первом месте. Даже тогда, когда для того нужно поступиться собственным счастьем.
С большим трудом он разнимает свои собственные руки, с ещё большим отрывается от его головы и с невероятным усилием вырывается из его объятий. Делаешь шаг назад – максимально маленький, но достаточный, дабы в голове постороннего не возникло какой-нибудь странной мысли. Он вновь смотрит ему в глаза, боясь, что Бертольд поймёт мотивы его поведения, что подумает, будто он не может себе позволить его обнять. Пусть думает, что он просто хочет что-нибудь ему сказать. Ведь им действительно нужно столь о многом поговорить, верно? А если всё-таки всё поймёт, то может быть вспомнит, что этого права у них не было даже в день их знакомства, когда деревья ещё были такими большими.
- Где мы можем поговорить? – голос всё никак не хочет полноценно подчиняться, но выходит уже несколько лучше. – Я могу дождаться конца твоей смены или…
И делает всё это он довольно вовремя, ведь буквально через секунду дверь открывается, и в комнату возвращается тот самый молодой человек, которого Илай встретил, лишь только войдя в пожарную часть. Вид у него какой-то недовольный, но Муру, если честно, на это глубоко плевать. Но пожарный будто бы не обращает внимание на то, что прерывает Илая и беспардонно вмешивает в разговор.
- Аккерман, так ты будешь машину домывать?
Не так часто у Мура возникает желание кого-нибудь ударить, но это был именно тот редкий случай, когда даже у всегда спокойного и сдержанного мага зачесались кулаки. Но он никак не выдаёт своего раздражения – не этому его учили мама с папой, - и лишь тяжело вздыхает. Он всё ещё ждёт ответа от Бертольда. Ждёт с такой надеждой во взгляде, будто Аккерман его лечащий врач и вот-вот должен объявить о результатах безумно важных анализов. Будто от его слова зависит мирное существования всего человечества.

Отредактировано Elias Moore (25-01-2019 21:52:47)

+1

8

Его мало.
Его так мучительно мало, но он все равно отстраняется, и вовсе не нехотя, вовсе не через силу-  из чувства долга. Потому что так правильно. Это особый талант Илая - заставлять себя что-то делать, когда должен, не каждому это дано. У него в такие моменты совершенно необыкновенно и трудноописываемое выражение лица, но, увидев его вновь, Бертольд понимает, что никогда и не забывал.
Трудно быть тем, кто постоянно кому-то что-то должен. Еще труднее быть с ним.
Бертольд даже в лице не меняется, во всяком случае, ему самому так кажется. Ну а чего он ждал? Ничего не ждал. Ничего же не изменилось с тех пор. Даже в самой компрометирующей позе он должен оставаться главой семейства. Воспитанным мальчиком. Блестящим аристократом, черт его дери. Бертольд и не рассчитывал на что-то другое.
Ответить он не успевает, так как на сцене вновь появляется блистательный Луис. Вот уж кто сейчас был совершенно здесь не нужен, вот уж кого они действительно не ждали.
-Пошел нахуй. Прямо сейчас, - не оборачиваясь цедит Аккерман, сжав руки в кулаки. Только бы не сорваться. Только бы не вспылить. Сейчас никак нельзя, не здесь, не при нем. И ему ведь, в конце концов, здесь еще работать.
Луис ретируется, но Бертольд лопатками чувствует его немое возмущение. Ну вот, еще и извиняться придется.
Столько лет мирной жизни и посмотрите - стоит Илаю появиться на горизонте, и все опять возвращается на круги своя. Ничего необычного, все как всегда. Бертольду никто не интересен, когда рядом Мур. Уж сколько лет кто только не пытался заполучить его дружбу, покровительство, даже любовь - и все в пустую. Для других он нем, слеп, глух, обездвижен и мертв. Потому что он весь - только для одного. И никто больше ему не нужен.
Стоит звукам шагов отдалиться, Бертольд снова теряет способность просто стоять и смотреть. Он знает, что нельзя так делать, прекрасно знает, но он целых сотню лет сдерживался. Один раз, всего один раз он хочет поцеловать его не за крепко запертыми дверями спальни, а хоть где-нибудь еще. Тут нет никого, они одни, да, может, место и не самое безопасное, но они ведь одни. Он ведь позволит? Он ведь не станет отталкивать? Бертольд не вынесет, если станет, но прямо сейчас он готов рискнуть всем. Потому что так нельзя. Потому что так он больше не сможет, не когда он стоит прямо перед ним.
Он целует его просто с верой, что этот раз будет не последним. Что он чувствует такую же потребность, а если нет - хотя бы поймет его. Он ведь не каменный, в конце-концов.
Поцелуй получается смазанным - Бертольд словно бы успел забыть, каково это вообще - целовать того, кого так сильно любишь. Когда все познания словно бы пропали, словно бы и не жил до этого 140 лет, словно бы вообще касаешься чужих губ впервые, но очень хочешь, чтобы все получилось. Самому смешно от этой глупости, но это именно то, что он сейчас чувствует, прижимая Мура вплотную, не давая ему шанса выскользнуть.
Раз Миссисипи, два Миссисипи...Сколько он сможет продолжать, не потеряв самообладания? Вряд ли долго.
-Мне надо домыть машину, - почти по слогам чеканит он, оторвавшись от любимых губ, но не в силах выпустить Илая из объятий снова - а потом можем поехать ко мне, здесь недалеко.
И он его отпускает. Заставляет себя успокоиться и вспомнить, что они, мать его, взрослые люди, а не пубертатные подростки. У них все хорошо. У них много времени. Совсем необязательно было вот так на него бросаться, идиот, ты ведь поставил его в неловкое положение.
Идиот. Тупица. Озабоченный. Если он уйдет - сам будешь виноват.
-Можешь выпить с ребятами чаю, - бросает он - если конечно это не навредит репутации семьи, - он распахивает дверь и заходит обратно, громко захлопнув ее за собой. Он зол. Он снова так зол на себя, что едва это контролирует.
-Прости, бро, сорвался, - он хлопает Луиса по плечу. Он и правда чувствует себя паршиво. Все пожарные - одна семья. У них принято варить заболевшему товарищу суп. Собирать деньги на операции, напоминать купить жене открытку. Бертольд этого не совсем понимает, но ему это все даже как-то смутно нравится, хоть виду он и не подает.
-Чо за мужик-то? - чуть обиженно спрашивает Луис.
-Арендодатель, - не задумываясь врет Бертольд - баб велел прекратить водить, а то выселит нахер.
Луис издает понятливое "о-о-о-о" и отмахивается, мол, ладно, бывает.
Луис парень неплохой, только вот приучил Берта к этому дурацкому "бро". Берту вообще молодежный слэнг не нравится.
А Бертольд возвращается к машине. Собственно, он почти закончил, тут осталось буквально пара пятнышек. Надо только сосредоточиться и не думать об Илае. Совсем чуть-чуть, только сейчас. А потом можно снова думать о нем постоянно.

+1

9

Отвыкнуть от его грубости значило бы и вовсе отвыкнуть от Бертольда. А на это Илай, пожалуй, и вовсе не способен. Когда он слышит, как Аккермен довольно агрессивно посылает своего коллегу, маг неосознанно ухмыляется. Просто потому что ему кажется, будто он чудесными образом перенёсся на десятилетия назад, в то время, когда до их разлуки было так же далеко, как пешком до Солнца и обратно. Ведь он никогда его не боялся. Наверное, единственный, кто вообще мог себя позволить заявить об этом. Мур всегда находился вне радиуса поражения, он был неприкасаемым, пусть и в более положительном смысле. Он знал, что Бертольд скорее самолично ляжет под несущийся поезд, чем поднимет руку на Илая. В последний раз подобное происшествие случилось очень давно, а поводом для того послужило поведение маленького наследника. Мелкая пакость, после которой Мур собственноручно наложил на подобное табу. Ведь Бертольд просто не способен сделать ему больно, по крайней мере телесно. Он знал это и прекрасно помнит об этом сейчас.
Навязчивый пожарный как-то слишком быстро уходит в задверье, чему Илай, наверное, должен быть очень рад. Однако вот она, неловкая пауза, во время которой маг всё ещё ждёт от Аккермана ответа, правда момент уже бессовестно испорчен. Наверное, ему стоит что-то сказать, пожать плечами или как-то иначе показать свою интегрированность в продолжении разговора. Но Мур не успевает что-то предпринять, ведь Бертольд вновь всё уже решил за него.
Первое его желание, первая мысль – оттолкнуть подальше и скрыться с места преступления. Ведь сюда может войти абсолютно кто угодно, может парень вновь решит вернуться или нахлынет целая пожарная команда. Нет-нет, ни в коем случае, зачем ты это делаешь, ты ведь прекрасно понял, что нет никакой возможности, что сейчас не время, что нельзя.
Но он не может его оттолкнуть. Не теперь, когда наконец смог заставить себя прийти сюда, да и вообще никогда этого не мог.
Он целует его, но всё получается кто-то совершенно странно, как происходит всякий раз, когда чего-то очень ожидает и это что-то неожиданно настаёт. Илай привык целовать Вивьен, целовать свою жену, целовать женщину. Он пытался быть ей верен на столько, на сколько вообще способен быть верным человек, что всем сердцем любит кого-то совершенно иного. Он должен был быть показательным мужем и честно выполнял свою непростую обязанность. А Бертольду не нужно ничего доказывать, не нужно держаться и играть уже ставшую второй кожей роль.
Когда Аккерман всё-таки отстраняется, Илай ловит себя на том, что вот-вот готов потянуться к нему обратно. Но нельзя, никак нельзя, даже Берольд прекрасно понимает, что сейчас не время. Мур уже начинает мысленно ругает себя за то, что вообще позволил этому случиться, что вовремя не оборвал этот абсурдный порыв, но в душе, кажется, стало немного теплее.
- К тебе? – в его голосе звучит искреннее удивление. – Да, хорошо.
Если честно, об этом он как-то не задумывался. В принципе, он не заходил в своих размышлениях за стадию первых минут их встречу, что уж говорить о смене дислокации. А готов ли он сейчас куда-то ехать? Что, собственно, он собирается делать дальше?
- Я подожду тебя в машине, ладно? Она тут, буквально в паре шагов от входа, как выйдешь – сразу меня увидишь.
Бертольд выходит из комнаты, а Илай так и продолжает стоять на месте. Он засовывает руки в передние карманы джинсов и вскидывает голову. А что, если это просто предлог и он больше не вернётся? Сбежит через заднюю дверь, уедет и не пришёл даже спасательной открытки. Нет, об этом думать нельзя ни в коем случае, Берт никогда этого не сделает. Так подло он никогда с Илаем не поступит.
Он выходит из здания и останавливается возле самых его дверей. Прохладный ночной ветер пробирается под лёгкую рубашку, но это вовсе не страшно – идти до машины действительно всего пару метров. Он вглядывается в дом, что стоит напротив, в горящие окна и думает о том, что не так далеко в её комнатах его собственного жилища тоже включен свет. Он думает о детях, что вряд ли вообще заметили его отсутствие, о Вивьен, которая, должно быть, рано или поздно всё-таки станет волноваться. В столь поздний час он тоже должен быть дома. У него есть семья, которую он действительно любит, ради которой, пожалуй, готов примерно на всё. И всё-таки он не может сейчас же вернуться обратно. Не теперь, когда вновь услышал его голос, оказался настолько рядом. Теперь он должен его дождаться.
Илай возвращается в машину и откидывается на кресле, упираясь в подголовник. Он всё ещё не знает, что станет делать дальше, как далеко согласен зайти, как далеко согласен вернуться. Может быть ему и вовсе не стоило этого делать? Приходить сюда, бередить старые раны. Он столько лет держался, чтобы не приехать, чтобы позволить Бертольду жить своей собственное, наверняка счастливой жизнью. Илай размышляю, он думает об этом, задаётся вопросами, в то время как время неумолимо бежит вперёд, а значит Аккерман уже гораздо скорее вернётся.

0

10

Разумеется, он за ним не идет. Стоило ли считать, что будет иначе? Нет конечно, Бертольд и не думал, что он так поступит.
Бертольд не торопится-  работа есть работа, взялся делать, будь добро закончить. Конечно можно было попросить кого-нибудь, но он не любил быть в долгу, да и не было похоже, что Илай торопится, так что смысла скинуть свою работу на другого особо не было.
Да и вообще надо было немного подумать. Бертольд. конечно, не был в этом силен, но в конце концов. он же не полный придурок. Нужно было обозначить для себя сложившуюся ситуацию. Составить хотя бы краткий план действий, решить, стоит ли что-то спрашивать и, если да, то что.
Что вообще положено делать спустя стольких лет разлуки? Есть где-то инструкция, справочник? Берт готов купить его прямо сейчас. Прочитает от коки для корки. Дважды. чтобы точно закрепить успех.
Берт не знает, что будет говорить. Разговоры всегда давались ему хуже действий, а вот к действиям, судя по всему, Мур не был готов.
А может, он вообще не за тем пришел? Может, за все эти годы он уже не чувствует их связь так остро, как раньше? Не видит больше в Аккермане того, что видел раньше? Тогда ведь и поцелуй был ошибкой, но, видят боги, если Илай ответил ему просто из вежливости, он его выгонит. Пускай только заикнется о том, что они должны быть друзьями, и он пойдет нахер, потому что вот к этому Бертольд очно не готов. Пусть лучше тогда не появлялся бы совсем, потому что быть рядом с ним, не обладая им - даже думать об этом невыносимо больно. Один раз Бертольд уже сбежал от такой перспективы, сбежит и снова.
Машина привычно блестит от чистоты.
Бертольд возвращает в салон аптечку и рации, заталкивает носилки. Проверяет на наличие трупные мешки. Все по плану, все как положено. Словно бы он и мысли тут, а не только физически.
Отчитывается капитану о завершении смены. Тот традиционно спрашивает, в порядке ли он после случившегося. Нет, черт возьми, он совершенно не в порядке, но совсем не из-за мертвых студентов. Тут случилась авария пострашнее. Бертольд отвечает, что просто очень устал. Послезавтра уже будет в норме, ничего критичного.
Если конечно сегодня ночью не пойдет плавать на дно морское или не вернется к плану с ритуалом. Время покажет.
Он, в общем-то, ко всему готов, кроме главного.
Машину он находит легко. Подходит уверенно, словно бы и правда знает, что делает и совсем не волнуется.
-Три перекрестка прямо, затем налево и еще через два направо, - диктует привычно и, вспомнив, добавляет - дома только молоко для кота. Если голоден - надо куда-нибудь заехать.
Они ведь взрослые люди, да? Взрослые. Взрослые люди так и поступают, так и общаются. Все равно он не знает, чего еще сказать.
Машина, разумеется, очень дорогая. Наверно дороже всей квартиры Бертольда в целом, но эй, когда они виделись в последний раз, у него вообще жилья своего не было. Нормальны прогресс за сотню лет, да? Чего-то он все-таки добился.
Он боится даже смотреть на него, потому что знает - себе доверять нельзя. Посмотрит - и сегодня не только двух стужентов увезут в морг из-за аварии. Он-то, скорее всего, выживет, а вот Илая вряд ли. Поэтому лучше продолжать вид, что все хорошо. Все идет по плану. Маршрут верный. Дорога ровная. Светофоры горят зеленым, как всегда это бывает в позднее время. Все хорошо. У них все тоже хорошо. Хорошо ведь? Что вообще есть "хорошо"?
Они паркуются. Район здесь конечно не самый лучший, но об угонах Бертольд ничего не слышал, так что не беспокоится на этот счет.
Открывает ключом входную дверь, пропускает внутрь Мура. Закрывает дверь. Топает на второй этаж - к входной двери уже в квартиру.
Квартира у него старенькая, ветхая. Никакой изысканности в ней нет, разве что порядок. Порядок Бертольд всегда умел поддерживать и делал это уже много лет чисто по привычке. Ему комфортно было в любых условиях, но, если можно их улучшить, почему нет?
Одна комната, скромная прокуренная кухня. Малюсенькая ванная и туалет. Вместо ванны - душевая кабина. Даже стиралки нет, только корзина для белья. Вместо кровати - скрипучий раскладной диван. Бертольд давно мог бы его поменять, но как-то уже и привык к этому.
-Я сейчас, - бросает он, разуваясь и проходя на кухню. Открывает холодильник, доставая молоко. Затем высовывается из окна - туда, где лестница. Подливает молока в блюдце и закрывает за собой окно. Кота этого дикого он любит, но в квартиру пускать не хочет - не хватало еще вшей подцепить.
Убирает молоко обратно. Мура в коридоре уже нет, так что он идет за ним в комнату. Замирает в дверном проеме, скрестив руки на груди и смотрит на нго бесконечно долго.
-Чего хотел-то? - спрашивает он. Даже ему самому вопрос кажется слишком грубым, но по-другому он не может. "Поговорить" не звучало как что-то приятное, так что Бертольд готовился к худшему.

+2

11

И всё-таки что-то делать, что решить, ограничить вариативность своих действий чётким планом. Ведь когда они приедут к нему, Илай вряд ли сможет правильно и спокойно мыслить – он уже успел показать свою чувственность и неспособность действовать в эмоционально насыщенных ситуациях, когда встал столбом перед Бертольдом и даже не смог пошевелиться. Или всё дело в том, что это была их первая встреча после стольких лет и теперь Мур сможет действовать более благоразумно? Илай ни в чём уже не был уверен. Наверное, он просто переволновался, разнервничался, а потому повёл себя как последняя тряпка. Не подобает отцу семейства так растекаться при встрече со старым другом. Он ругает себя, но тут же пытается оправдаться в собственных глазах – а разве могло что-то пойти иначе?
Ни к какому определённому решению он прийти так и не успевает – Бертольд показывается у выхода из здания, и Илай снова ловит себя на том, что не может отвести от него глаз. Нет, нужно взять себя в руки. Хватит распускать сопли, ведь давно уже не маленький мальчик, что неприкаянным слоняется по дому и всё ждёт, пока кто-нибудь согласится с ним поиграть. Он взрослый, степенный мужчина, что не может позволить себе подобные слабости.
Но он тут же с треском проваливается, стоит только Аккерману усесться к нему в машину. Услышав указания относительно маршрута, Илай кивает головой – мол, понял – а затем заводит автомобиль.
- Да нет, я не голоден.
Он бы сильно удивился, если бы смог сейчас проглотить хоть маленький кусочек хлеба. Есть не хочется от слова совсем, а всё потому что нервы да беспокойство – как здесь вообще может идти речь о еде?
На самого Бертольда он очень старается не смотреть, мысленно пытаясь всё-таки собраться и больше не давать волю чувствам. И всё же раз за разом он скашивает взгляд в сторону, чтобы просто убедиться, что он действительно здесь. Сложно, поистине сложно убедить себя в происходящем, когда происходящее так сильно походит на несбыточный плод воображения.
В этом районе города Илай прежде, наверное, никогда и не был. Правда состояние улицы и стоящих на ней домов его мало волнует. Его в целом мало что сейчас волнует, кроме сидящего в его машине человека. Он послушно следует на Бретольдом к зданию, заходит внутрь, поднимается на второй этаж. Может быть, только теперь, своим привыкшем к совсем иным видам взглядом он подмечает расхождение между его собственным жилищем и этим. Однако это ничего не меняет.
Его квартира непривычно маленькая, заметно старая. Даже запах стоит соответствующий – всегда спёртый, сколько ни проветривай. Но в комнате на удивление чисто, что приятным пунктом укладывается у Илая в голове. Проходя внутрь квартиры, он представляет себе Бертольда, что день за днём проходит через эти двери, ступает по этим половицам, спит на этом диване. Во взаимодействии человека с предметами всегда есть что-то сакральное. Аккерман может об этом даже и не задумываться, когда берётся за дверную ручку или укладывается головой на подушку. Но проходя внутрь комнаты, а на кухню за Бертом Илай не пошёл, он внимательно рассматривает каждый встреченный предмет и всё думает о том, что его касался он.
Он подходит к окну, что всё не отличается степенью чистоты от остального состояния квартиры, и пытается разглядеть что-то за пределами этого дома. Наверное, он просто хочет отвлечься от зудящих в голове мыслей, от неопределённости и собственной неспособности хоть как-то контролировать ситуацию. Пока его нет рядом, Илай способен рационально думать. Но стоит Бертольду появиться – эмоции непременно берут верх.
Поворачивается к нему лицом, как только слышит адресованный ему вопрос.
Действительно, а чего он от него, собственно-то, хотел. У него было столько времени, дабы придумать правильный ответ. Чтобы хотя бы для самого себя решить, чего он добивается своим неожиданным вторжением в чужую жизнь. Но Илай не знает. Никак не может прийти к соглашению с тем, что «надо» и тем, что так сильно «хочется». От мысли о том, что сто лет назад он был куда более решительным, хочется рассмеяться. Но ведь в то пору было гораздо легче – за него всё давно продумали другие, обозначали невесту и выстроили чёткий алгоритм действий. Теперь же он вынужден действовать сам и никто не переложит на себя его груз ответственности.
- Не знаю, - честно. Столько честности он порой не находит даже для разговора с сами собой. – Наверное, хотел тебя увидеть. Спросить, почему никогда не отвечаешь на мои письма, ведь сделать это на бумаге было бы очень проблематично.
Усмехается замкнутому кругу проблеме безответных писем и своей глупости. Что за ерунду он несёт? Почему не может прямо сказать прямо, что пришёл к нему потому, что он ему просто нужен, как нужен человеку кислород, банально для продолжения собственного существования.
Он неловко опускает взгляд в пол и делает неровный шаг по направлению к Бертольду. Илай совсем не уверен, что ему хватит сил на то, чтобы подойти к нему самостоятельно. Пусть даже вновь поцеловать его до смерти хочется – всё, что он способен ему сейчас предложить, это медлительность и неуверенность. Ведь это так сложно – договориться с собственным Я.

+2

12

Аккерман лишь вздыхает.
Приехали. Сотню лет не виделись, и это вот об этом он с ним хочет поговорить? О письмах?
Хотя, собственно, а какая тема ему бы показалась достойной и важной после стольких лет разлуки?
-Брешешь, - он ведет плечом - не из-за писем ты ко мне пришел. Но если тебя это правда интересует...
В горле как-то вдруг пересыхает. Молчать об этом столько лет и вдруг в одночасье получить возможность, нет, услышать об этом вопрос - кажется, к этому он тоже был совсем не готов.
-Рассказывать особо не о чем было. Я переехал - я прислал открытку, а так...Ну вот пожарным стал лет тридцать назад. У меня, знаешь, жизнь без изысков.
И не врет же. За все эти годы он и правда не нашелся. что ответить. "Привет, я жив" - единственное, что он мог написать, но это, кажется, и из открыток было ясно. "Я рад, что твоя жена пережила еще одни роды"? "Здорово, это уже твой второй ребенок"? Чушь. Не рад он. Смирился, но не примет никогда. Да, семья, долг, жена, дети, магия - это все отлично, но не за это он его полюбил. Класть ему и на магию и на детей, а уж на жену и подавно.
Что происходило у него? Ну, где-то в сороковых он едва не умер от голода. Был такой период, когда денег не было совсем, и Бертольд реально думал, что завтра уже не проснется. Пятидесятые прошли под эгидой "притворись, что ты не немец", потому что немцев тогда нигде не жаловали. Что еще интересного? Да вот и все. Пару-тройку десятков ловил такие припадки тоски по Илаю, что думал наложить на себя руки. Это уже совсем лишние подробности, не надо ему о таком слышать, вдруг еще виноватым себя чувствовать начнет.
-Да ты присядь хоть, я же не кусаюсь, - о, кусается, и еще как, но б этом он тоже не скажет. Об этом Илай не должен узнать никогда, да и не должно это его волновать - на отношении Аккермана к нему это никак не скажется, а остальное - ерунда.
Он чувствует его неуверенность в себе, и это раздражает. Словно бы он не уверен, что стило приходить, потому что...Потому что - что? Думал, что Бертольд его забыл? Потому что сам пытался забыть? Потому что если ему не нашлось места в его жизни уже тогда, то сейчас его и вовсе будет не найти?
Чушь. Просто брехня. Не может он, не должен так себя вести. Должен ведь понимать, что Бертольд не врет, никогда не врет, а уж тем более - ему. И аз пришел - значит правда хотел, никто ведь его не звал, даже не пытался позвать, на аркане тоже не тащил. Его жизнь прекрасна и удивительна, полна трогательных семейных моментов. Он, черт возьми, богатый человек, и к призраку прошлого его может привести только одно - чувство неудовлетворенности. Незакрытых гештальт, может быть. Он уж точно нео чертовых письмах болтать пришел.
-Давай так, - он устало трет лицо - либо говори, зачем пришел, либо уходи. Просто смотреть на тебя спустя столько это..знаешь...как тогда. А сейчас уже не тогда. И если ты сам не понимаешь, зачем пришел, я у тебя в мозгу лопатой копаться не буду. Мы здесь одни. Никто тебя не подслушает, а я болтать не стану. Так что давай уже разберемся с этим и решим, что теперь делать.
Бертольд не знает, правильно ли делает, ставя Илая перед таким выбором - говори или уходи, но он чувствует, чо  по-другому у них все равно не выйдет. Слишком много всего накопилось для простого обмена любезностями за чаем, да и чая у него нет. Природа Мура сводилась к нерешительности и робости, каким бы там главой семьи он ни был - это должно было остаться прежним. Иногда он нуждался в том, чтобы ему задали направление, помогли найти слова. Задали верные вопросы, в конце концов. Бертольд психологом не был, но знал его когда-то как облупленного, так что знал, что и как надо сказать, чтобы слова действительно были услышаны.
Сам Бертольд - открытая книга.Ну практически, но до запретной темы они вряд ли дойдут. Ему и самом есть, наверно, что сказать, но дело ведь не в нем. Это не он пришел к нему, это Илай пришел. И, как бы он не был этому рад, это мало для того, что выяснить отношения. Как бы он не не любил долгие беседы, сейчас ему действительно надо его послушать.

+2

13

Сердце со стремительной скоростью скатывается в пятки – всё-таки не попал. Сказал не то, что стоило было сказать. Бертольд никогда не отличался вычурностью речи или умением играть словами, но его «брешешь» режет без ножа, потому что означает, что он ни капельки ему не верит. Его вынужденный ответ на вопрос о письмах не без основания кажется Илаю поверхностным. Не то, нужно было сказать что-то совершенно другое. Неужто у него была всего одна единственная попытка для правильного ответа, и её то он с треском провалил? От страха, что Аккерман его сейчас прогонит, не удовлетворившись выбранными словами, говорить дальше как-то совсем не получается. Илай ждёт, Илай не знает, что дальше делать, Илай не двигается с места и больше похож на статую, что выволокли из музея, а вернуть на место позабыли.
- Нет, спасибо.
В его голосе слишком много поставленной вежливости – иначе произносить эти слова он просто разучился. И всё-таки это уже хорошо. Хорошо, что Бертольд предлагает ему присесть, а не настойчиво просит выйти за дверь. Илай всё ещё искренне надеется, что Аккерман сам подберёт нужные слова и выведет столь странную ситуацию в правильное русло.  У него всегда гораздо лучше получилось угадывать его желания, нежели у самого Мура.
И всё-таки ни на какую помощь со стороны Бертольда можно и не надеяться. Вернее, он действительно избавляет его от права выбора, избирает за него дальнейший путь, но решает оставить именно тот самый вариант, которого Илаю так сильно хотелось бы избежать. Почему было бы просто не отправиться в какой-нибудь бар, не выпить по стаканчику дерьмового пива и не обсудить последние новости в дружеской беседе? Ведь это было бы гораздо проще, чем выискивать на дне подсознания слова, которые бы Бертольд согласился бы принять как истинные. Можно было бы просто насладиться компанией друг друга, вспомнить старые времена, посмеяться над какой-нибудь глупой шуткой. А что, в принципе-то, ещё нужно двум давно не видевшемся товарищам? Хорошим, даже самым лучшим друзьям этого было бы более чем достаточно. Да вот проблема, Бертольд никогда не был его другом. Ни названным братом не был, ни любовником. Он был для него лишь только всем. Какой-то неотделимой частицей собственной сущности, которая может оказаться на противоположной части земного шара, и всё равно будет рядом. Так близко, как не будут близко те, до которых можно без особых усилий дотянуться рукой. Илай прекрасно знает, что не нужны ему ни пиво, ни бары. Что ему вполне достаточно этой маленькой квартирки на окраине города, да Бертольда под боком. Что если бы у него была вторая жизнь, если бы он не был Элиасом Муром, а был бы кем-то другим, он никогда бы не позволил бы ему уехать. И тогда сейчас бы ему не приходилось стоять посреди комнаты, закрывая лицо руками – потому что тогда бы не приходилось бы клещами вырывать из себя правду, что столько лет покорно таилась за закрытыми дверями одержавшего победу разума.
- А что, если я действительно не знаю, зачем к тебе пришёл? – наверное, впервые за вечер его голос ровен и полон невесть откуда взявшейся силы. Наверное, ему решительно всё равно, сочтёт ли Бертольд его слова очередной брехняёй или наконец-таки ему поверит. Когда говоришь правду, как-то и вовсе не верится, что кто-то может усомниться в её истинности. – Я вообще не понимаю, что ты хочешь от меня услышать. Что просто оказался в городе и решил к тебе заглянуть от нечего делать? Прости, но это так. Да, мне совершенно нечего делать, я приехал сюда в связи не с самыми приятными обстоятельствами и решил, что встреча со старым другом могла бы пойти мне на пользу. Да, я просто хотел тебя увидеть. Сколько прошло лет, Бертольд, сто? Ты вообще понимаешь, что прошла уже чёртова сотня лет, а ты так ни разу, прошу обратить внимание, ни разу мне не ответил? Ты считаешь, что присылать открытки из нового места жительства – это достаточно? Достаточно раз в полвека всё-таки оповещать меня о том, что всё ещё жив? Что не отвечаешь мне не потому, что не сгнил в какой-нибудь премерзкой канаве, а просто потому, что тебе банально не хочется мне ответить. Ты вообще можешь себе представить, сколько раз я задумывался о том, что ты давно уже умер? Как сложно было мне отгонять от себя эту мысль, заставлять себя брать в руку ручку и писать это дурацкое письмо? Или, что ещё хуже, не умер, но совершенно забыл обо мне и больше не хочешь меня видеть. Признайся, ты ведь даже не задумывался об этом, да? Наверняка считал, что поступаешь правильно. Что мне просто не с кем поделиться, а потому я год за годом трачу время на эти дурацкие письма, просто чтобы похвастаться? Или нет, ещё лучше, чтобы показать, как всё у меня хорошо.
Казалось бы, монументальную платину срывает поток накопившейся обиды и искренности. Он всё говорит, говорит и никак не может заставить себя остановиться. Выливает на него всё, что копил все эти годы, что боялся произнести вслух, боялся написать в письме, в получении которого был вовсе не уверен. С каждым новым произнесённым словом говориться становится всё легче, жить становится легче. Илай даже не замечает, что начинает расхаживать по комнате – до окна и обратно. Сплёвывает слова, повышая голос, будто от этого может что-нибудь завесить. Прервать его, кажется, совершенно невозможно, он смотрит на Бертольда, но, кажется, вовсе его не видит. Пытается ли он вставить что-то в этот не поддающийся контролю монолог – да какая вообще разница? Он хочет от него услышать, ради чего к нему пришёл, так пусть вдоволь наслушается.
Илай резко останавливается посреди комнаты. На губах её появляется самая мерзкая улыбка, что только можно было представить. Обычно с такой улыбкой говорят о вещах самых низменных, не стоящих даже того, чтобы быть озвученными. Вещах самых гадких, вызывающих лишь желаний заехать посильнее, лишь бы поскорее прекратить эту неимоверную дурость.
- Хотя нет, я понял. Я знаю, о чём ты сейчас думаешь. Ты верно полагаешь, что я просто пришёл к тебе поразвлечься. Мол, устал от своей распрекрасной жизни с красавицей-женой и оравой детишек, что хочу почувствовать что-нибудь новенькое, что-нибудь дискредитирующее, так сказать, пощекотать себе нервы. Решил освежить в памяти грехи молодости, по члену твоему соскучился, стариной захотел тряхнуть – побунтовать. А знаешь, ты прав. Ты ведь считаешь, что ты был моим способом пощекотать нервы родителям, верно? Зачем ещё богатенькому мальчику нужен такой никчёмыш, как ты. Только чтобы кому-нибудь напакостить, а как же иначе? Это ведь всегда было принято, а значит нужно соответствовать неугасающей моде. Такой ответ тебя устроит? Вот тебе самая чистая правда. Я пришёл к тебе затем, чтобы ты хорошенько меня оттрахал.
Он судорожно, чрезмерно резко начинает расстёгивать пуговицы на своей рубашке. Одна, вторая, третья… на Бертольда он больше не смотрит – для этого он чувствует себя слишком гадко. Всё его внимание уделяется исключительно несчастному предмету одежды, вынужденному стать объектом издевательств всепоглощающей злобы. Злобы на самого себя, за то что гнусно врёт, за то что знает, что большего бреда в жизни не произносил, и чистейшей ненависти к себе за то, что сделал всё это в отношении Бертольда.

Отредактировано Elias Moore (26-01-2019 22:55:16)

+2

14

Пластырь лучше срывать рывком. Как и вправлять кость, например.
Бертольд не врач и не костоправ, но все-таки кое-что понимает.
Он сорвал чертовски огромный пластырь, на котором, кажется, держалось все самообладание по отношению к Бертольду.
Он знал, что Илай злится - это было довольно логично. Как бы он к нему не относился, по факту Аккерман всегда был цпрской игрушкой. Да, любовь, уважение, преданность - все это было и все это было ценно, но по сути у Бертольда выбора и не было. Ему велели играть с хозяйским ребенком - и он играл. Так все и началось. Он был его партнером по играм, потом стал другом, потом любовником. Все было постепенно, но ни разу у Бертольда не было выбора. Выбор был ему и не нужен, если честно. Так что Илай привык им обладать, почти что как обладал своими солдатиками. И да, ему не могло быть небольно, когда Бертольд ушел. Бертольду тоже было больно. Он не мог не обижаться, и Аккерман тоже ушел из-за обиды. Он не просо понимал все его эмоции, но и полностью их разделял.
Многочисленные книжки по психологии говорили, что нет худшей вещи для здоровья, чем подавление агрессии. Но конкретно в их ситуации - какой еще способ оставался? Берт бы сорвался, рассказал, как ему не хочется, чтобы Илай женился и трахал какую-то бабу "из чувства долга". Илай бы сорвался и сказал, как ему не хочется, чтобы Берт уезжал. А смысл? Илай бы все равно женился, Бертольд бы все равно уехал. В этой игре все было решено без них, им оставалось только вовремя выкладывать карты.
Так что злость Илая вполне понятна. Бертольд даже не собирается кричать в ответ - у него-то была целая сотня лет, чтобы научиться жить со своей обидой. Илай был слишком занят своей семьей, да и не в характере его было бороться с агрессией как-то иначе, кроме как подавляя ее в себе.
Поэтому пусть кричит. Все идет как надо.
В конце концов, зачем еще нужны старые друзья, да? Их и потерять можно, они ведь старые. Новые друзья всегда лучше старых. Как перчатки.
-Илай, - он впервые за вечер зовет ео по имени, когда логика мужчины уходит куда-то совсем уж не туда. Бертольд с трудом не меняется в лице, лишь опускает глаза и вздыхает - ты же знаешь, что я слишком туп для таких логических цепочек. Прекрати ради бога, я не буду тебя трахать, я знаю, что ты здесь не за этим.
Илай реагирует как-то не сразу, так что приходится все же вмешаться - он подходит к нему и, несильно стукнув по рукам, начинает застегивать пуговицы обратно.
-Да, я мудак, - соглашается он - мудак, что не писал тебе в ответ. Но я чувствовал тоже, что ты сейчас на протяжении всех этих лет, только...Ты ведь знаешь, насколько сильнее я все ощущаю. Даже если бы я написал письмо, я бы сам его и съел и для верности подпалил бы место, в котором его писал. У тебя своя жизнь,у меня своя - так я решил. Ты сделал свой выбор, я не мог позволить тебе сомневаться. Ответить на письмо - означало бы дать повод считать, что я скучаю по тебе. А я не хотел, чтобы ты так думал. Я не хотел, чтобы ты думал обо мне вообще, но и попросить тебя замолчать не мог, - пуговицы заканчиваются - так вот сто лет и прошли.
Бертольд сам немного поражен тому, насколько спокоен сейчас, но это, очевидно, полярности просто поменялись - должен же кто-то в этой квартире мыслить здраво. Хотя бы во имя сохранности квартиры.
Он проводит рукой по пуговицам, несмотря на то, что поправлять рубашку и не нужно. Затем доходит рукой до плеча, и уже не может ее с него убрать.
-Так что злись. Ты целых сто лет сдерживался, - он грустно усмехается - но даже не думай так искажать мои...чувства к тебе. Правда тебе известна давно, так что я ни на секунду не поверю, что ты сам веришь во всю эту ахинею.
И он обнимает его. Знает, что, может, слишком рано, учитывая, что Илай сейчас очень зол, но он никогда не боялся попасть под горячую руку кому угодно, а вот упустить его сейчас он боится. Пусть лучше оттолкнет и пошлет, тогда у Бертольда хотя бы на память останется ощущение его тела рядом. Какая-никакая, а все-таки близость.
-Я здесь, и я никуда не денусь. Я устал бегать от тебя и твоей семьи. И наконец понял, насколько это бесполезно, если честно. Так что, полагаю... - он не договаривает. Сейчас они вряд ли решат, что им делать дальше - слишком много всего происходит. Он ругает себя мысленно за то, что вообще начал эту фразу - в общем, нам просто нужно время, чтобы...привыкнуть.

+1

15

И нет в мире большей глупости, чем недооценивать силу имени. Названия, что не только является отражением всех качеств предмета одновременно, но и всей его сути. О важности имени ведутся толки с начала времён, велись они в самые тёмные часы человеческого аскетизма, ведутся и сейчас. Имя всегда есть что-то большее, нежели простое сотрясение воздуха. Она позволяет чему-то получить определённую материализацию, стать здесь и сейчас, вернуться к своему органичному существованию.
Именно услышанное собственное имя заставляет Илая временно остановиться. Последняя не расстёгнутая пуговица так и остаётся болтаться в петельке, а его пальцы замирают буквально в миллиметре от неё. Никто не зовёт его по имени так, как это делает он. Почему-то людей, употребляющих это детское имя, с каждым годом становится всё меньше и меньше, а для именования старшего Мура находятся всё новые прозвища – папа, граф и всё в этом духе. Мало кто хочет видеть в нём просто человека, для людей он всегда играет какую-то сложную роль, всегда чем-то кому-то обязан. И лишь Бертольд никогда не требовал от него чего-то особенного, что делать пришлось бы через силу и с чувством долга. Он звал его по имени так, что Илай легко мог согласиться бросить все свои заботы, и выполнить любую его, пусть даже самую глупую просьбу.
Он искренне не понимает, как ему вообще удаётся держаться. Не понимает, откуда берётся в нём столько самоотверженности, когда даже Мур готов броситься на Бертольда с кулаками. Наверное, именно это спокойствие и становится винтиком в огромной поломавшейся машине сдержанности, что восстанавливает привычный порядок вещей. Илай чувствует себя маленьким нашкодившим ребёнком, что не смог сдержать своего негодования и позволил выплеснуться ему наружу. Нельзя, никак нельзя. Ему стыдно и так хочется поскорее выскользнуть из этой квартиры, скрыться подальше от его прекрасных глаз и больше никогда его не видеть. И всё-таки он расстёгивает последнюю пуговицу, потому что вкус свободы слишком сладок, и он должен хотя бы завершить начатое.
Бертольд ударяет его по пальцам, и только теперь Илай наконец вскидывает голову. Он застёгивает пуговицу за одну за одной так ловко, что именно это работа всей его жизни, а ни какое-нибудь там тушение пожаров. Мур даже не пытается его остановить, он всё слушает его, слушает внимательно, вдумываясь в каждое произнесённое им слово. Ему горько, а больше всего за невозвратно ушедшее время, что они могли провести хотя бы относительно рядом, а не каждый наедине со своей обидой.
- Ты не должен был решать за меня, что мне думать. Вообще не должен был за меня ничего решать, - пытается вставить своё оправдание хоть куда-нибудь, да вот только Бертольд, кажется и вовсе его не слушает. Но так это к лучшему. Всё это не имеет никакого значения.
И он снова его обнимает. И в этот момент теряют своё значение не только слова, но и весь оставшийся мир. Илай просто не может, не способен на него злиться, когда он настолько рядом. Когда обнимает его, даже не смотря на все произнесённые им гнусности, потому что Аккерман даже лучше самого Мура знает, что он всем этим хотел ему сказать. Ему кажется, что он не заслуживает этого. Вот так просто, взял и обнял его, будто это ничего ему и не стоит. Будто это какая-то незаметная мелочь. Илай жмётся к нему поближе, в кулаках стискивает его футболку на спине.
- Да, ты прав, нужно привыкнуть, - вроде бы успокоившись, вроде бы вновь заимев самообладание. – Я верю тебе, что больше не убежишь. Я верю, правда.
Просто у него не остаётся иного выбора, Бертольд не оставляет ему выбора. Если он вдруг вновь исчезнет, Илай не сможет с этим справиться. Просто потому, что теперь он гораздо старше и любые потрясения принимаются более болезненно. А если говорить начистоту, потому что ещё одного его бегства он просто не вытерпит. Слишком устал себя за всё это винить. Слишком надоело разрываться на две части.
Он тянется к нему робко, будто снова мальчишка, а в соседней комнате спят родители, чей покой ни в коем случае нельзя нарушить. Он так сильно хочет его поцеловать и разрешает себе это сделать потому, что больше нету сил делать то, что требуется.

+1

16

Вот такие двое они всегда и существовали. Рослый слуга и маленький хозяин. Злобная псина и ангельский ребенок.
Всегда вместе, всегда вдвоем. Не стоило, наверно, удивляться, что в итоге Вселенная вернула все на свои места и притянула их друг к другу. Бертольд не особо верит в знаки судьбы, но черт возьми, готов подумать об этом еще разок.
Обнимать кого-то вот так все-таки странно. Он уже давно не питал ни к кому нежности - страсть, ярость, похоть, что угодно, но не нежность. Он по природе своей не нежный, но Илай всегда ставил все с ног на голову и мог отыскать в нем что-то..живое. Атрофированное обычно. Находил только для себя, а потом прятал обратно.
Он отвечает на поцелуй, отчаянно сдерживая улыбку, потому что моменты, когда маленький робкий Илай наконец преодолевает себя и делает первый шаг бесценны, даже если ему за сотню лет и его борода щекочет щеки и подбородок. К этому, к слову, кажется придется привыкать.
Он кладет обе ладони ему на затылок, чтобы даже не думал отстраниться раньше, чем Аккерман насладится моментом. Сейчас это не импульс, не минутное помешательство, не отчаянная попытка стать еще ближе - сейчас он просто хочет целовать его так долго, как только сможет. Их никто не застукает, никто не прервет и не помешает. Эта квартира - зона безопасности. Здесь нет графа Мура, здесь нет слуги Аккермана. И пускай их новых личный уголок выглядит гораздо скромнее, чем прежний, мир ведь тоже изменился. И они оба тоже изменились. Хотя конечно будет ли тут графу Муру также комфортно, как тогда - вопрос, но они обсудят это потом.
Он целует его без намека на похоть или желание - сейчас все не об этом, сейчас это поцелуй "привет". Я скучал по тебе. Скучал по твоему теплу и по тому, когда ты рядом. Скучал по твоему лицу, скучал по твоим губам, скучал по влажному рту и ровным зубам, скучал по твоему языку, робкому, как ты сам, но, как и ты сам, сводящему меня с ума. Я так чертовски скучал. По тебе. По нам. Черт возьми, я не думал, что "мы" - вообще возможно теперь.
Он отстраняется лишь на секунду, чтобы перевести дыхание, но касается его губ своим уже на полувдохе - и плевать, если он сейчас задохнется, это будет лучшая из всех возможных, мать ее, смертей, и он даже попросит написать это на его надгробии. Что-нибудь вроде "умер от счастья". Или нет, слишком приторно. "Умер, отдав дыхание". Да, достаточно завуалированно, никаких разговор точно не пойдет, а люди будут смотреть на могильный камень и думать "здесь похоронен настоящий поэт". Идеально.
Когда он, наконец, чувствует, что пора остановиться, прошла, кажется, целая вечность. Он слегка красный и его немного ведет, а еще безумно хочется смеяться. Когда он смеялся последний раз? В прошлом веке хотя бы? А, теперь и не вспомнишь.
-Останься со мной сегодня, - он опускает руки, чтобы переплести их пальцы - просто...здесь. Как раньше. Как в самом начале.
Он не знает, как сейчас остаться без него. Прямо сейчас существуют скорее они без мира, чем мир, где он не держит его за руки и не просит остаться на ночь. Он понимает, что так нельзя. Он знает - честь семьи, жена, дети...Он знает, но ему так плохо даже от мысли о том, чтобы закрыть за ним дверь. Посмотреть в окно, когда он будет садиться в машину. Да и что потом? Договорятся встретиться "когда-нибудь"? Нет ж, это когда-нибудь может не наступит никогда. Они есть только здесь и сейчас, и Бертольд не может позволить этому моменту пропасть впустую.
-Я тебя никогда ни о чем не просил, а сейчас прошу. Останься со мной.
Позвони и соври. Не звони совсем, заявись утром без объяснений. Делай как хочешь, только останься. Спи на диване и выгони меня на пол или разреши спать рядом. Сходи в душ или побрезгуй - господи, делай что угодно, только не уходи сейчас. Я молчал, когда ты сказал о невесте, я молчал всю вашу чертову свадьбу. Я брал то, что мог взять и даже не смотрел на то, что мне не принадлежало и принадлежать не могло, но видишь? Я изменился. Я уже не такой сильный, не такой терпеливый. Меня не станет, если ты уедешь. Утром просыпаться - а я уже не существо, а лишь набор косточек и высохшего мяса. Не будет у меня завтра, если ты не останешься сегодня.
Так что. Просто. Не. Уходи.
-Илай, я...-он качает гловой, не зная, как высказать все, о чем думает. Как высказать, чтобы он не остался из жалости или из страха, что Бертольд что-то с собой сделает. Это все-таки должно быть его решение, иначе ничего не получится.

+1

17

Даже за закрытыми дверьми и заколоченными дверями он не может чувствовать себя в полной безопасности. Страх быть застуканным, страх сделать что-то неправильно поселился слишком глубоко, впился в каждую клеточку его тела. Даже чувствуя обволакивающее счастье, он не способен не думать об опасности всё испортить. Эту навязчивую мысль не вывести даже самым едким отбеливателем, она впиталась в него с молоком матери, расставила в голове рамки, выходить за которые строго-настрого запрещается. Ни что так не сковывает общественного человека, как общественное мнение. Будь ему сто, двести, триста лет – он не перестанет оглядываться по сторонам, в страхе заметить в лицах окружающих осуждение и разочарование. Это неизлечимая болезнь, что душит крепкими пальцами и не позволяет забыться даже тогда, когда граница дозволенного невозвратима пройдена.
Несправедлива, совершенно несправедлива та жизнь, что раз за разом позволяет этому случаться. Для кого-то «нельзя» рано или поздно становится запретным плодом, за которым так и не терпится протянуть руку. Но кого-то «нельзя» жжёт раскалёнными железом, подвергая губительным мукам, без вынужденного противостояния которым жизнь, кажется, так и вовсе теряет свой главный смысл. Он целует его, целует самозабвенно, потому что вовсе не уверен, что в следующую их встречу ему хватит мужества вновь пойти против своей собственной природы. Илай не падок на спонтанные решения, ему всегда требуется надёжный, продолжительный план, в угоду которому уже можно было сделать многое. Встреча с Бертольдом никак не может подходить под это описание, она была яркой вспышкой, к которой он так и не успел себя подготовить. Успокоить мыслью, что никто ни о чём не узнает, что это так и останется их маленьким секретом.
Он обнимает его за шею, зарывается пальцами в волосы, потому что если всё-таки остановится, вряд ли сможет потом заставить себя вновь к этому вернуться. Он боится останавливаться, потому что страх потерять всё это, с таким трудом возвращённое, гложет сильнее страха быть застигнутым. Время, кажется, и вовсе останавливается или бежит со скоростью вечности, ибо момент радости всегда растворяется, теряет понятия о начале и конце.
И никакие деньги, никакие капиталы и семейные ценности не заменят ему этой близости. Так соскучился, соскучился с такой силой что мгновение за мгновением старательно топчет вопящую над ухом необходимость выбежать поскорее из этой полуживой квартирки и никогда сюда больше не возвращаться. Сейчас, ещё одну секундочку. А потом ещё секундочку, и ещё.
Воздуха снова решительно не хватает, но теперь это происходит по диаметрально противоположной причине, ради которой можно не только согласится жить в вакуумном пространстве, но и вовсе согласится не жить. И когда он всё-таки останавливается, Илай дышит слишком часто, в принципе без способности надышаться, находясь рядом с ним.
Остаться? Ты действительно предлагаешь мне остаться? Зная, чем я рискую, чего мне стоит просто находиться рядом с тобой?
Хочется лезть на стену и выть волком, ведь его просьбе отказать он просто не способен. Бертольд в принципе никогда ни о чём его не просил, вовсе ничего за то неимоверно многое, что отдавал просто так, просто потому. Злые языки трепали, что мальчишка Аккерман бегает за графским сыном, потому что тот хорошенько ему платит. Всегда находились те, кто отказывался понимать этот неудобный принцип «просто возьми у меня». Это как-то не принято, отвечать не услугой за услугу, а просто потому что большего ничего и не требуется.
Конечно, он должен вернуться домой. Он и так ушёл, не сказав куда отправился, а значит у Вивьен обязательно возникнут вопросы, на которые он не сможет дать честные ответы. Ему так не хочется врать, врать своей собственной жене, потому что очень много лет назад зарёкся всегда говорить ей правду.
И всё-таки он не может ему отказать. Да и к чему уж тут врать, он в принципе не хочет ему отказывать. Он в нём нуждается как никогда раньше, всем сердцем желает провести ночь именно здесь, с ним рядом, когда даже шаговая доступность – это неимоверно огромное расстояние. Разум кричит, разум всё пытается что-то сделать, а Илай утыкается носом ему в щёку, коротко целует и больше вовсе не хочет двигаться с этого самого места.
- Конечно. Конечно, я останусь.

+2


Вы здесь » Arkham » Аркхемская история » если бы мы не забыли оставить следы


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC