РЕСТАРТ"следуй за нами"

Arkham

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Аркхемская история » das letzte Streichholz


das letzte Streichholz

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

http://funkyimg.com/i/2R4BC.jpg http://funkyimg.com/i/2R4BD.jpg

Victor Sage & Richard Bolem
11 апреля 1957, Любляна, Словения


Damit ihr wisst, wie es ist
In der Hölle zu sein
Damit ihr wisst, wie es ist
Nach Erlösung zu schrein.

Отредактировано Victor Sage (07-02-2019 12:11:57)

+1

2

soundtrack

Люди боялись темноты. Всегда.

В новом веке с ней начали бороться, сражаться, как с врагом. Цеплялись за электрические огоньки, зажигали восковые свечи, почти каждое окно, обрамленное рамами, разделенное на квадраты горело, ярко или приглушенно, зажигались фонари, силясь осветить кому-то дорогу, давая ложное, обманчивое ощущение безопасности. Думали, что из-за включенных абажуров или горящих, как в церкви, расставленных по подоконникам свечей тьма отступает, а вместе с ней и все страхи, которые она приносит. Раньше ей давали ей имена, приносили ей жертвы, соотносили с божествами, поклонялись. Виктору нравилась тьма - она была милосердна. Вместо того, что делает свет - выжигает, выставляет на показ, высвечивает графично и резко, - она укрывает и прячет. Сейджу становится интересно - боится ли тот, к кому он сейчас идет, темноты? Вглядывается ли в силуэты привычных вещей уставшими за день глазами, видя вместо них - врагов, столпившихся у постели? Он надеялся.

Запоздалый прохожий торопливо пересек улицу, кутаясь в шерсть плаща, ночь апреля была промерзлая и добирающаяся до костей сыростью от долго идущих дождей. Виктор, одетый в один из своих темно-синих костюмов, этого не замечает, погруженный в изучение дома перед них; внутри стен шли трещины, как у больного хлопьями пошла краска, щели выдували тепло, а где-то в одной из многочисленных комнат, разделенных перегородками, забитыми людьми так тесно, что они сами задыхались, умирал ребенок. И почти у каждого горит свет, несмотря на поздний час - как если бы они все разом почувствовали, как приближается к ним тьма. Сейдж дает им еще несколько минут, пусть лгут себе, прячутся за смешные робкие огоньки. Страх перед темнотой, который испытывают дети и в котором не признаются себе взрослые, не случаен, но они уже забыли. Он почтительно склоняет не привыкшую к поклонам голову, поднимает ноющие от предвкушения ладони, произносит нужные слова - одна за одной захлебывались воском свечи, лопались лампочки, перегорали нити гирлянд, гасли и дергались зажженные на максимум отапливающие воздух газовые конфорки. Он позаботился даже о том, чтобы ни один маг в этом доме в бедном, полуразрушенном квартале Любляны, не смог воспользоваться даже простым заклинанием для создания огня, не обжигающего пальцы. Виктору стало интересно, о чем думал Рихард, когда выбрал это место, этот бедный, задушенный Советами, город, и эту комнату на четвертом этаже с подтеками влаги на стенах, с копошащимися в стенах насекомыми и жуками, питающимися деревянной трухой. Он следил за своим сомнительной ценности приобретением все эти годы, наблюдая, как Болем себя наказывает подобными местами, а потом поощряет дорогими отелями и роскошью. Сейдж с большим удовольствием бы поговорил с ним в номере австрийского Steffner-Wallner, а не в этой дыре, но тьма за его плечом насмешливо смеется, подталкивает вперед.

Ему приходится переступить через собственную брезгливость и войти в темный провал двери. Когда-то у этого дома был красивый главный вход и витражные окна, но их перебили, а двухметровую дверь заколотили, сделав из этого очередную комнату - в ней сейчас трясется от страха мужчина и пытается вспомнить молитвы. Виктор поднимается по лестнице медленно, растягивая этот момент, кладет руку над перилами, но не прикасается. В общих коридорах висит белье и пахнет тушеной капустой и дешевым мясом, подрастающими детьми, грязью. Плаксивым голосом кто-то кричит, что опять нет света, крику вторит вопль ребенка. Сейджу любопытно - так суетятся, так суматошаться, разве не они говорят своим детям, что в темноте ничего нет? Размножаются, плодятся как муравьи, заполняя комнаты, так много людей на одном квадратном метре, и все боятся.
Болем защищает свой временный приют в Любляне вполне сносными ловушками, которые могут отпугнуть нищую старуху, приходящую просить денег, но не Виктора. Одну из печатей он ломает, вторую - игнорирует, она причиняет несущественную боль, к которой за долгие годы Сейдж привык. Он поправляет сползшие на кончик носа очки, закрывает за собой дверь, поворачивая ключ в замке так, как было - на два оборота. Виктор спокойно ориентируется внутри маленького и забитого хламом помещения, носящего на себе отпечатки своих прежних владельцев, расслабленно расстегивает ряд пуговиц на пиджаке, поправляет воротник рубашки. Болем спит спокойно - во сне ему ничего не угрожает, во сне смерти он не боится, и это заставляет много лет глубоко не спавшего Сейджа дернуться. Он садится на край постели в ногах, расслабленно закидывает ногу на ногу.

- Проснись, Рихард. - негромко просит он, и это действует на Болема как ледяная вода. Ему кажется, или в неясном после сна взгляде мелькнуло что-то похожее на удушливую панику. - Я даю тебе десять минут, чтобы собраться. О. И не думаю, что ты сможешь воспользоваться дверью. Как и выставить портал. Не мучай себя.
Здесь больше не было дверей и окон, только заложенные кирпичом их силуэты. И единственный источник света в руках у Виктора - слабый дерганный огонек, готовый в любую минуту погаснуть.

+3

3

В Словении Рихард оказывается так же случайно, как в любой другой стране до этого - он плывет по течению, следуя незримой красной нити, которая могла бы быть натянута между булавок, приколотых к карте Европы. В черно-белых снах маг видит эту карту и видит чужую руку, которая ведет по туго натянутому волокну. Кто-то следит за ним, наблюдает, постоянно, всегда.
После Болем просыпается и думает, что не сможет заснуть больше - когда чувствует чужой взгляд, впивающийся в спину между лопаток на промозглых улицах, утопающих в нищете и роскошных первых бульварах Европы, преследующий его неотступно.
Это не шизофрения и не невроз, не какое-то психическое расстройство, всё - бархатная удавка Виктора, натяжение которой Болем чувствует сквозь расстояние и время, разделяющее их, чувствует не всегда, но предсказать, когда чужой навязчивый взгляд снова скользнет по коже, чех не может.
В момент глухого отчаяния, серо-желтой апатии, случайно и яркой радости, уверенности, распрямляющей плечи.
И Рихард ищет способ избавиться от этого навязчивого внимания  - кажется, так давно, что начинает путаться в годах, городах и странах.

Он прибывает в Лондон, потому что семья Бьюкинен вела дела с его отцом еще до войны и у них, это Болем помнит точно, была хорошая библиотека, сплошь тяжелые фолианты из желтой бумаги, какой не делали нигде уже более трех веков.
Он отправляется во Францию, к потомственному алхимику, который коллекционирует не только рецепты философских камней, но и чужие проклятья - здесь, насколько он знает, когда-то давно родилась его мать, но игристое белое вино и устрицы в тени Эйфелевой башни идут хуже, чем дешевая сивуха в окопах.
Он пересекает границу Польши, потому что где-то здесь еще остались истинные мастера, которые прячут свою темную магию от мира - серб с половиной пожелтевших зубов смеется трескуче, как огонь лижет мокрое полено, и указывает ему на восток.
Шувани смеются так же заливисто, как румынские ведьмы, их юбки такие же яркие, а волосы - черные, как вороново крыло. Они указывают на юг - там, ближе к морю, осталась сила, дремучая и дикая, которую можно зачерпнуть ладонями, там остались знания, которые знающие люди уносят все дальше от вездесущего Ковена, не желая делиться сакральным с новым изменчивым миром.
Рихард углубляется все дальше на восток и на юг, огибает родную Чехословакию по дуге, меняя документы и паспорта, в которых постепенно отпадает всякая надобность. 
В дневнике, исписанном мелким убористым почерком, заканчиваются страницы. Все имущество Болема помещается в одном чемодане - несколько книг, артефакты, смена одежды. Словения затягивает мага, как трясина. Несмотря на то, что теперь он может в доли секунды пересекать едва ли не всю Европу, знак телепорта на ладони вспыхивает все реже.

Эва любила путешествовать, она исколесила весь мир, и побывала бы в каждом его уголке, если бы не умерла; если бы чертов Виктор не позволил ей умереть, оставив саламандрово пламя, заточенное в камне, при себе. Отдай Сейдж просимое - и сделка имела бы смысл.
Сейчас ни слово Рихарда, ни требования Сейджа, ни бархатная удавка проклятья не имеют больше никакого значения.
Появление Виктора не вызывает ничего, кроме раздражения и растерянности.
Эва, черт возьми, умерла, а значит он никому и ничего не должен.
Рихард меряет незваного гостя мутным с похмелья взглядом. В дешевых рыгальнях этого города подают огромные порции йоты, гуляша и безразмерные ломти хлеба к ним, а завершает все это великолепие стопка одной из местных настоек, название которых чех все еще не может закончить, но быстро привык пропускать не меньше пяти днем и столько же вечером.
Виктор безупречен. На чехе пропитанная потом, измятая и несвежая рубашка, и такие же штаны с изломанными стрелками. Запах перегара перебивает дорогой одеколон Сейджа и чеху хочется чихнуть от запаха, неуместного и приторного, в этом клоповнике.
- Хорошо, - хрипло тянет Рихард нейтральное, на деле не означающее ни его согласие с наглым вторжением Виктора на свою территорию, ни готовность куда-то идти.

Темнота вокруг пронизана холодом и чужой силой. Темнота никогда не была его стихией. Чех любит свет и тепло, а Виктору, похоже, до лампочки, где брать своего должника за горло, и чужое жилище не сделает его замешанную на [Болем в очередной раз морщится, различая за хлипкими стенами вздрагивающие от волнения высокие голоса] страхе магию слабее.
В прошлый раз в распоряжении Сейджа был только трясущийся от стыда и паники чех, пойманный за руку в чужом схроне, теперь в его распоряжении целый дом, под завязку забитый людьми, как тараканами.
Рихард сдавленно вскрикивает и шипит, встряхивая рукой, когда простой жест, призывающий "светлячка", выразительно ударяет по нервам до самого локтя, нервно прокручивает перстень на безымянном пальце, слушает отклик чужой силы и совсем не хочет начинать спор о долге прямо здесь и сейчас, вместо этого глухо, захлебывающееся кашляет - в этом городе сквозняками тянет из всех щелей - возится, садясь на краю кровати.
- Я собран, - с долей иронии сообщает чех. Собственный английский скребет по слуху неприятных акцентом. Он почти отвык от него за три месяца в окружении словенского, венгерского и совсем редко итальянского.
- Тебя долго не было. Зачем ты пришел сейчас?.. Черт. Верни свет! - искать на ощупь умывальник то еще удовольствие, а слабый огонек в ладонях Сейджа трепещет, едва дотягиваясь холодными отблесками до стен. Рихард неловко набирает в ладони прохладную воду, беззвучно шепчет над ней, плещет себе в лицо, тянет силу из знакомой и понятной стихии, свивая кольцами силы, похожими на пружину, консервируя в бессменной "батарейке", серебряном католическом кресте, висящем на шее столько же, сколько рядом с ним находится зугг, сейчас гуляющий где-то по астралу. У Эвы и Клауса были слишком разные представления о хороших подарках - оба Рихард использовал не так, как его наставляли в далеком отрочестве.
Под диафрагмой сжимается тугой ком льда, перекрывая возможность дышать и видеть, словно кто-то запускает руку ему под ребра и нетерпеливо скребет пальцами по внутренностям, выискивая ядро проклятья, до которого чех так и не смог добраться.
Он увидел.
Не ровные, строчка к строчке слои, состоящие из филигранных формул, а грубо, неумело перетянутые, разорванные, как дорогая бумага, схваченные поверх дешевой бечевкой, залатанный хлопковыми заплатами шелк, позолоченный античный рельеф, в который по-варварски вбили крепкие гвозди, переплавленные из шпал, лишь бы держало.
Рихард хапает ртом воздух раз за разом, повисая на скрипящей раковине, почти отрывая ее от стены, делает пасс ладонью, отработанным движением бросая себя через пространство прочь, подальше от этого места и Виктора.
То, как импульс, направленный за пределы этой улицы, тонет в темноте, рикошетит и гуляет гулким эхом по комнате, ощущается еще до того, как чех влетает спиной в угол и мотает головой, пытаясь прийти в себя. Вторая попытка не лучше первой - ребра ноют так, словно по ним от души напинала местная рабочая молодежь из активистов, Рихард снова кашляет, цепляется за стену, скребет по ней короткими обломанными ногтями, ищет точку опоры, поднимаясь не сразу. Сил остается еще на третью, четвертую и пятую попытку побега, но вместо этого чех выплевывает, перемежая английский с местными ругательствами:
- Я ничем не обязан тебе, Виктор, так что катись отсюда к черту!..

+1

4

soundtrack

В комнате наверху, под протекающей худой крышей, напоенный кислым бедным грудным молоком матери плакал младенец. Морщил свое гладкое личико, заливался плачем, багровела покрытая легким пушком кожа до цвета сырого мяса. Его пугала густая, насыщенная темнота, из которой тянулись к нему страшные вытянутые тени, стоило погаснуть нескольким свечам, зажженным специально для него его матерью (перед тем, как накинув тонкое пальто, она отправилась на ночную смену к станку), а глуховатая, измученная старуха спала, завернувшись в шаль и забывшись от всех звуков из-за ушей, набитых серными пробками и давно не различавшими ни голосов, ни шагов. Максимиллиан часто плакал в детстве на руках Антонии и плакал, когда Виктор забирал его из них, и по ночам, даже если он сидел с ним, отмеренным движением ладони в воздухе покачивая дорогую колыбель и приводя в движение закрепленный модуль с разноцветными планетами Солнечной системы. Сейдж не любил, когда плачут дети - он прикрывает пергаментные тонкие веки, чуть наклоняет голову. Темные, покрытые патиной звездочки, длинноногие гарцующие лошадки с едва различимыми в серебре лицами их наездников, забавные звери с огромными клыками, ведьмы, бросающиеся в бессмысленную погоню по кругу на своих серебряных метлах, танцующие мишки - мужчина дожидается, вслушивается, пока плач не замолкает, не становится любопытным молчанием, а потом не звучит радостный смех.

Темнота должна пугать, то, что прячется в ней должно пугать, но не безымянного младенца.
Этот урок для Рихарда.

Виктор мягко - и довольно, - улыбается смеху ребенка, но нервный, дергающийся на конце фраз голос Болема заставляет улыбку тут же исчезнуть. Мужчина не двигается со своего места, носком ботинка в воздухе расчерчивая фигуры, снимает очки и пальцами трет переносицу, терпеливо ожидая окончания истерики. Если в детстве Макс часто плакал, то Мортимер часто капризничал, Виктор привык иметь дело с маленькими, ничего не понимающими детьми, которые сами не понимают, чего желают. На вопли Рихарда вернуть свет мужчина чуть ведет плечом и вежливо интересуется:
- Вот так достаточно? - огонек, тлеющий на костяшках пальцев свободно лежащей руки, освещающий только пространство вокруг себя и дорогую ткань костюма Виктора, разрастается, теплые оттенки охряного, желтого и красного превращаются в расплавленный белый; белый, лишенный любой примеси, хирургически белый, режущий глаза, ослепляющий. Он заполняет собой все пространство, заливается в каждую щель и в каждый угол мертвенным свечением - поглощены предметы, очертания, другие цвета; пролезает Рихарду под зажмуренные веки, в глазные яблоки, надутые и наполненные, в черный зрачок, выбеляя его кислотой. Еще немного - и чех будет лишен возможности рассматривать материнскую фотографию, на которой Эва Болем, закутанная в мех и кружева, позирует фотографу в чьем-то доме. Еще немного, но Виктор считает, что пока этого достаточно, одним резким движением он тушит раскаленный шар, как тушат горящую спичку. В воздухе запахло чем-то паленным, чуть сожженным лаком с поверхности трюмо и истлевшей бумагой. - "Верните свет, пожалуйста, мистер Сейдж".

Слово "сделка" мечется в воспаленным сознании Рихарда, путается вместе с обрывочными воспоминаниями о матери, посещенных странах, детских страхах, выпитом и сожранном в неуемном количестве за последнее время, и звучит так громко, так отчаянно, что Виктор морщится. Он теряет терпение, вздыхает и наблюдает за попытками Рихарда вырваться из этой тюрьмы с раздраженным ожиданием - так смотрят на ребенка, который даже после нескольких замечаний не желает закончить игру. Каждое произнесенное слово Сейдж безошибочно вбивает между глухим эхом ударов тела о стену, пульсирующей волне полной паники и страха магии, жалкими попытками дрожащих губ и рук сказать или сделать что-то хоть немного достойное.
- С чего ты решил, что это была сделка? - он весело, молодо смеется; боль в изломленном теле чеха, которое он пытается поднять и, как проигравший генерал, бросить в лобовую атаку на кирпичную вкладку, звучит для Сейджа отличной шуткой. Магия Болему уже не служит, он пытается плечами пробить стены, короткими ногтями расцарапать обои и выковырять швы. Они несколько минут назад казались ему хлипкими, тонкими, как бумага, а теперь превратились в крепость. - Я не предлагал тебе сделку, Рихард. Я тебя наказал. Ты действительно думал, что у тебя есть хоть что-то, что меня может заинтересовать? Что я спасу твою мамочку за твою жизнь и за не очень впечатляющие магические навыки? Я похож на того, кто разделяет мысли о христианском милосердии и всепрощении? Отвечай мне!

Невидимая рука продавливает трахею чеха с такой силой, что из-за рта вырывается не звучащий человеческим звук, мало похожий на ответ, потом с брезгливой небрежностью отбрасывает тело Болема от себя, на пол. Виктор медленно встает (коротко, без слов, пожимает плечами, легким извиняющимся "не сдержался"), оправляя лацканы на рукавах пиджака и застегивая пуговицы - он услышал достаточно, чтобы понять, что в спиртовых настойках и расплавленном сале гуляшей Рихард потерял последние крупицы своего воспитания и почтительности.
- Достаточно. Еще одно ругательство, Рихард, и я вытащу твоего фамильяра с изнанки и сломаю ему шею. Жаль будет лишиться подарка отца.
Сейдж пересекает комнату в несколько шагов, кладет ладонь на плечо чеха и чуть сжимает пальцы. Ткань рубашки вся пропитана потом и грязью. Рихард сам - потный и грязный, трясущийся, глубоко изъеденный самим собой, кожа кажется продолжением ткани, липкая и белая. Ошейник, наброшенный на его шею Виктором тогда ночью в Лозанне, еще даже не был затянут.
- Ты не мой должник, Рихард. - Сейдж проверяет, насколько крепко держится удавка вокруг Болема, только слегка поврежденная его бездарным вмешательством. Он освободиться не смог бы все равно, но вполне мог повеситься на ней. Хорошо, что ни того, ни того не случилось. - Ты моя собственность. Это проклятье придумала Лорна Сейдж, моя бабушка, и оно было предназначено для защиты нашего дома от воров. От таких, как ты. Дом в Лозанне даже не был моим домом, Рихард, но я давно уже изменил то, что придумала она, слишком простым мне показался принцип наказания. Выбор между жизнью или смертью обычно не является достаточной мотивацией, поэтому мне нет интереса тебя убивать, даже несмотря на то, во что ты себя превратил.
Рука Виктора все еще по-отцовски сжимает расплывающееся болью плечо. Он наклоняет голову, ориентируясь во тьме безошибочно, смотрит во влажные, больные глаза чеха.
- Ты думал, что ты привязан ко мне. Это не так. Я привязал тебя к своим детям, которым ты достанешься, если что-то со мной произойдет, и к сотне мест по всему миру, если с ними. Эта вонючая дыра в Любляне покажется тебе восхитительным курортом по сравнению с тем, что я для тебя нашел. Никаких больше поездок, телепортов и дорогих отелей, любовников, войн, сувениров от мертвых родителей. Ты будешь сидеть на цепи в этой комнате столько, сколько будет стоять этот дом. Вырвешься отсюда, разрушатся стены - натянется другой поводок. Собираешь вещи, закрываешь рот и больше мне не дерзишь, или "Катись отсюда к черту" твой окончательный ответ?

+1

5

Не одна константа, не две, не три, не классический пятиугольник или октаэдр - гораздо больше. То, что Рихард принимал за обманки, пытаясь вычеркнуть лишние переменные из уравнения, оказалось единой системой, единым проклятьем. Невозможно обрезать все нити разом - не с его знаниями сейчас. Невозможно разделить мешанину, в которой он едва угадывал закономерности, на составляющие. Так же, как незримое переплетение нитей, опутывающих комнату сейчас. Кольцо на пальце вспыхивало то теплом, то холодом, позволяя ощущать тугое биение чужого заклятья, пока самого чеха швыряло по всей комнате.

А значит, мистер Сейдж и дальше будет держать его за горло, во всех смыслах.

Мысль тяжело ворочалась в сознании, пока чех глухо, сдавленно кашлял, почти выплевывая собственные легкие и царапающее удушье из глотки на грязный пол. Лучше бы так и случилось. От накатывающего похмелья и будущих гематом, растекающихся под кожей багровой ноющей болью, морозило, и чех с трудом поднялся, упираясь дрожащей, подгибающейся рукой в пол.
- Верните свет, герр Сейдж, - наконец произносит Болем. Язык едва ворочается во рту, голова гудит и звуки выходят скомканными. Чех проглатывает их, как недоваренную кашу, и пробует еще раз, - Пожалуйста, верните свет, герр Сейдж.
Он знать не хочет, что будет, если запальчивое - да, блять, катись отсюда нахер! - вырвется из горла. Что еще, обжигающий свет, после которого темнота кажется еще гуще, материальнее, осуществленная угроза или обидные слова, от которых хочется забиться в угол и долго, глухо выть, или и впрямь, долгое заточение в четырех черных стенах, что из этого всего может его ждать.
Неизвестность пугает больше темноты.

От собственного малодушия и страха начинает тошнить - Рихард сглатывает привкус желчи раз, второй, третий, крепко зажмуриваясь.
Католический крест под рубашкой совсем холодный, пустой, словно в нем не осталось никакой силы, вытянутой из живой воды, пропахшей ржавчиной и хлоркой. Там, где раньше билось ощущение дара, пугающая пустота, но Болем не сомневается, что у герра Сейджа сил в избытке - надо же, даже думать начал правильно, без дерзости, какой ты молодец, малыш-Рихард!
"Сколько ему лет?" - из того, что успел раскопать чех, следовало, что своей первой сотни Виктор не достиг. В два раза старше, в два раза опытнее, в два раза сильнее. Связываться с Сейджем не хотел никто, а значит, "два" - слишком оптимистичное число.

Клаус всегда говорил, что нельзя переступать через свои принципы и нужно проявлять твердость характера, иначе тебя сомнут.
"Чуть больше гибкости, мой дорогой."
То, что происходило сейчас, переходило за рамки житейской мудрости и лисьей хитрости Эвы, которую она пыталась ему привить.
Нужно смотреть на вещи трезво, принимать неизбежное и учиться с этим жить дальше.
Прямо сейчас, сгребая в потасканный баул свои дневники и книги с тумбочки, Рихард думал о том, что Сейдж его поимел, размазал, а то, что осталось от чеха, теперь защелкивало замки единственного чемодана, где помещалась вся его жизнь за последние десять лет, и натягивало на себя вязанный жилет поверх истрепанной рубашки, которой теперь недоставало пары пуговиц.
Дерганно, путаясь во внезапно ставшей неудобной одежде.
Откуда, мать его, этот гребанный герр Сейдж узнал, что зугг - подарок отца? Рихард никогда не афишировал этого, и, пожалуй, все, кто был в курсе, давно умерли, находились на пороге смерти или были признаны без вести пропавшими даже среди магов.
От беспомощной злости и паники снова начинало трясти.

Проще думать так, что это не он, кто-то другой, молчал, не возражая и не огрызаясь, пока Виктор говорил очевидную и горькую правду. Обещал свернуть шею зуггу. Запереть самого Рихарда в клетку, словно он какое-то животное.
Форменная дикость.
Глядя в не изменившееся, с момента их последней встречи, лицо Виктора, Рихарду так не казалось - ему казалось, что американец и впрямь может свернуть шею сначала зуггу, а потом ему самому без особых усилий, и ничего ему за это не будет.
Болем негромко свистнул, призывая фамильяра.
Как бы ни был силен Сейдж, кем бы он сам ни был, хоть дьяволом из преисподней, война научила Рихард одному - перед пулей все равны, а перед зачарованной пулей маг ничем не отличается от обычного человека. Он же не всегда настороже, этот Сейдж. Его дети не сразу найдут его труп. Будет время добраться до тайников, раскиданных по всей Европе или, возможно, к этому моменту, когда из раздробленного черепа Виктора будет сочиться темная кровь, а куски сизого мозга останутся на ближайшей стене, Рихард уже будет знать, как избавиться от своей удавки.
Кроме исписанных вдоль и поперек дневников, книг и смены одежды, в глубине чемодана лежал вальтер и восемь патронов, исчерченных колдовскими знаками.
Запасной план на случай, если с Виктором не удастся договориться.
Рихард понял, что его лихорадит, а сухие от жара, которым пылало лицо, глаза, хотелось закрыть и провалиться в сон. На Виктора он старался не смотреть впрямую, получалось как-то искоса, а когда тот приблизился, с трудом подавил желание дернуться в сторону.

+1

6

soundtrack

Nine circles of hell, division by three
And seven, you see
Repeat, repeat after me, repetition is key.

Он дрожал в подступившей лихорадке, сухие губы шли мельчайшими трещинками, руки дергано то пытались пригладить ворот пропитанной вонью и потом рубашки, то шарили в воздухе перед собой, в надежде почувствовать гладкую спину призванного фамильяра, то по-военному вытягивались вдоль туловища. Рихард задыхался от душащей паники, инстинктивно дергался на каждый шаг Виктора, в натянутой тишине звучащей ударом молота, дробящим ему позвонки, в какой-то момент кажется, чех рухнет бесполезным куском мяса снова на пол и больше не поднимется. Сейдж наклоняет голову, очки сползают с переносицы, он над ними пытается поймать его взгляд; Болем прячет его, Виктор дергает подбородком, заглядывая в опущенное лицо с другой стороны. Просто ребенок. Маленький, осиротевший мальчик, дорвавшийся до пустой и ненужной свободы, с которой он сам не знает, что делать - мечется по Европе, не находя себе нигде места, вытравливает себя, наказывает. Все эти годы ложатся на плечи Рихарда вместе с ладонями Виктора, тоскливо гаснут зеленые глаза (он мог бы быть его сыном, думает он, праздно и бездарно пьющим, жрущим и трахающим чужие тела), и Сейдж обнимает чеха, без брезгливости кладет пальцы ему на затылок, пропуская мягкие, жирные от грязи пряди сквозь. Разница в росте становится критичной от того, что Рихард горбится, ломается между лопаток, а Виктор стоит прямо; чех по-собачьи вынужден тыкаться носом в ворот рубашки и лацкан пиджака, пока он гладит его по голове в широком родительском жесте, утешая его горе и помогая принять его - он так успокаивал Макса, когда тому снился один из липких и страшных его кошмаров. Снисходительно. Всевластно - он избавит от дурных снов и от бесполезного якоря в виде полной слабостей матери, от печалей и страхов.
Сейдж выдыхает немного устало, словно ему надоело возиться с капризами Рихарда.

- Потом - обещает ему негромко Виктор, и в голове не звучит ни тени сомнения, что так действительно и будет, завтра, через год или успеет пройти декада, - ты поблагодаришь меня за это.

Он осторожно разрывает объятье, чуть подталкивая кончиками пальцев Болема в грудь от себя прочь. Невидимый, бывший лишь сгустком энергии зугг путается у Рихарда под ногами, Виктор грозит ему пальцем - пораженное, дергающееся желтыми желваками лицо Болема само выдает своего хозяина, случайная догадка оказывается верной. А на шее, значит, единственный из оставшихся подарков матери, плюшевые игрушки и коллекционные паровозики к железной дороге сын Эвы Болем Рихард, верно, растерял по дороге. Спрятаны ли где-нибудь на дне чемодана быстрые, полные нелюбви письма или пахнущие разложившимся трупом чулки матери? Чеху свойственна сентиментальность, защищая свое единственное наследство, Виктор не сомневается, он с большей готовностью отдаст за фамильяра и крестик собственную руку. Виктор достает из кармана пиджака белый платок и медленно вытирает ладони. Он использует простое заклинание, чтобы просмотреть комнату, почувствовать, есть ли здесь опасность - собранная сумка с небрежно запихнутыми книгами пульсирует ярким красным цветом, заливающимся Сейджу в глазницу. Это заставляет чуть потухшую злость, смягченную беззащитностью Рихарда, детским его потерянным взглядом, похожим на Макса, вновь вспыхнуть зажженной серой. Ему не нужен рядом с собой и своей семьей психованный, дерганный и неконтролируемый мальчишка; слепая благодарность и понимание, которое маг обещает чеху, обязательно придет к Болему чуть позже, а сейчас Виктор вновь вздыхает - шумно, разочарованно.

- Извини, Рихард. - взгляд чеха скользит по плечу, обжигает восхитительной вспышкой ужаса. Подобная энергия даже лучше той, которую Виктор понемногу вытягивал из обитателей этого дома, сбивающихся в маленькие стаи в узких коридорах и комнатах; где-то внизу кто-то достал настойку в бутылках и щедро угощал всех соседей, где-то немолодая женщина отчего-то шепотом рассказывает разномастным детям старую чешскую сказку. Они даже не чувствуют, что ими Виктор питает эту тюрьму для своего воспитанника, ими опутывает и связывает его руки, - Боюсь для того, чтобы ты понял, мне придется провести для тебя демонстрацию. Не волнуйся, я оставлю тебе твоего друга, и даже воду, и даже ту вонючую "спишскую похутьку", которой ты привык набивать желудок здесь. Когда ты действительно будешь готов...

Не чемодан с брошенными в голодный зев вещами, не наспех забитая, затоптанная гордость, не спрятанное до поры до времени непослушание - Сейджу не подходят полумеры, не подходят отведенные, чтобы не выдать ненависти, глаза. Он не хочет слышать голос, не умеющий звучать абсолютно нейтрально, не желает видеть тремором дергающихся рук, чувствовать в воздухе кислые пары алкоголя. Рихард храбрится, думает, что это место не отличается от других и можно наказать себя и здесь, оплакивая и упиваясь жалостью к себе, но Виктор знает - если бы горе чеха было настолько велико после смерти матери, он бы нашел способ умереть.
(Он видит по глазам Антонии, что она никогда не успокоится - абсолютное понимание приходит к нему, когда она смотрит на него мученицей, собирающейся принять любую кару; бей, закидай камнями, трави дикими животными, отдай, отдай мне моего сына, я не могу дышать)
Рихард живет и без нее.

- ... позови меня. Только один шанс, Рихард. - Виктор механически поправляет манжет рубашки, оставляет на трюмо одну свою запонку перед тем, как сделать шаг в портал, - Я даю тебе только один шанс.

Старуха все еще спит, прожевывая влажные губы. Младенец улыбается.  Виктор берет его на руки, осторожно удерживая ладонями мягкое беззащитное тельце под мышками, шепчет смазанные слова, легко подкидывает вверх, пока он не начинает заливисто радостно смеяться, тянутся пальчиками в лицу мужчины, чтобы сжать кончик носа. "Я принесу тебе игрушку" обещает ему Сейдж, "В следующий раз".

+3

7

Кран сломан и подтекает - у Рихарда вечно не доходили руки заняться его починкой раньше, а теперь это бесполезно. Редкие капли срываются и бьются о дно металлической раковины с душераздирающе звонким щелчком. Болем невольно считает каждую, повисающую на ободке крана, словно раздумывающую, падать ли вниз.
Какую-то часть времени, пока он спал или его не было в этом месте, которое зазорно называть домом, в доме отключали воду, и тогда в мертвой темноте наконец-то наступает тишина. Чех проваливается в недолгий и беспокойный сон. Зугг жмется к нему и, кажется, теперь вовсе не отходит, как будто боится потеряться в тьме, заполнившей все пятнадцать квадратов жилья мага.
- Всё хорошо, Йенс. Всё будет хорошо, - бормочет Болем в своем забытье и чуть двигает пальцами, перебирая по шерсти. Зугг не уходит в астрал, потому что не может этого сделать, и не меняет форму, оставаясь в своей естественной ипостаси. Чех чувствует, как плохо его зуггу от этого, но ничем не может ему помочь - так же, как и себе. Уродливая морда прижимается к руке и фамильяр, тревожно вздохнув худыми боками, замирает.

Кап-кап.

Болем никак не может вычислить цикл - его наручные часы каждый раз показывают разное время и секундная стрелка на них в какой-то момент перестает двигаться. Чех заводит их раз за разом, пишет время в одном из своих дневников, где осталось больше всего листов, прислушивается к неровному ходу механизма, звучащему так же оглушающе, как капающая вода.

- Господь Всемогущий... не дай мне сойти с ума.
Минуточку, он что, произнес это вслух, он, никогда не отличавшийся набожностью, на которой не настаивала Эва?
Господь. Всемогущий.
Чех нервно и обрывисто смеется.
Виктор Сейдж теперь его всемогущий-господь, а этот чертов подтекающий кран - персональное орудие пытки, до которого не додумался бы ни один средневековый заплечных дел мастер.
Чех давится смехом, встряхивает головой, но растрескавшиеся губы все шире растягивает искренний и веселый оскал, гаечный ключ соскальзывает с основания крана, гулко клацает, когда снова примеривается к основанию крана и срывает чертову резьбу - ледяная вода обдает фонтаном брызг, плюет тугой струей в лицо, Рихард закрывается от нее ладонью и уже не может остановиться, хохочет в голос, отбрасывая в сторону бесполезный ключ, словно только что услышал самую смешную шутку в своей жизни.
Виктор Сейдж - господь всемогущий, кто бы мог подумать!
Хорошо, что Болем не зальет соседей - внизу живет на редкость крикливая баба, которой, кажется, нипочем никакие чары, отваживающие незваных гостей от двери.
Чех тихо и прерывисто стонет, потому что смеяться больше нет никаких сил. От каждого вдоха болят фиолетовые от синяков ребра, мокрая рубашка мерзко липнет к телу, вызывая глубокую, трясучую дрожь и затяжные приступы захлебывающегося кашля. Тухнет опрокинутая свеча. Зугг забирается на письменный стол подальше от водного безумия.

Виктор Сейдж - господь всемогущий.

Он сделал так, что скоро кран снова будет целым и вода - кап-кап - продолжил испытывать терпение чеха.
Строчки в дневнике исчезнут и его снова придется доставать из закрытого чемодана.
Сухая рубашка будет вонять потом и грязью немытого тела, пропитавшего ткань.
Недоеденный кусок картофельного пирога - царское пиршество! - появится на полу, рядом с опрокинутой тарелкой, и чех схватит его жадно, проглатывая в несколько укусов, чтобы желудок смог выжать из съеденного максимум энергии. Зугг, привыкший к другой пище, принимает угощение не сразу. Рихард смеется и гладит его по недовольно вздрагивающей спине.
И, все же, они оба слабеют, день за днем.
Чертового пирога недостаточно, ржавая вода из сгнивших труб разъедает внутренности.

- Чего ты хочешь от меня?! - когда герр Сейдж шагает в портал, дергается, схватить, сбежать следом, но не успевает, - Чего! Ты! Хочешь!?.
Все, что у него остается - вода, похутька, зугг, липкий страх, стекающий между лопаток каплей вонючего пота, равнодушное извини и последний шанс с запонкой на трюмо. Чех думает об этом в темноте, прокручивает раз за разом в гудящей голове, чего хотел от него Сейдж, когда ему не удается зажечь огарок свечи ни с третьей, ни с пятой попытки. Спички заканчиваются раньше, чем разгорается робкий огонек на фитиле, едва позволяющий видеть кирпичную кладку на месте, где раньше были окно, дверь и неровно оштукатуренные стены.
Стены этой тюрьмы невозможно сломать.
Часы всегда показывают разное время, секундная стрелка замирает, хотя чех прокручивает завод на полные четыре оборота, строчки изчезают из дневника.
Кап-кап.
Невозможно сломать стены, которые остановили само время.

Он не плакал, когда умерла Эва.
Сколько времени прошло?
Рука, тянущаяся к обкусанному куску пирога, выглядит рукой нищего, выпрашивающего милостыню. Рихард не тратит время на треснувшее зеркало, он и без того знает, что увидит там - западающие щеки над отрастающей клочковатой бородой, и нездорово блестящие, стеклянные почти, глаза.
- Мы здесь оба умрем. И не будет ничего. Ни первых, ни вторых шансов. Никаких, Йенс.
Кашель раздирает грудную клетку изнутри, выламывает ребра и заставляет давиться мокротой, стоящей в горле, от которой на губах остается металлический солоноватый привкус. Чех никогда не был силен в целебной магии и когда он попытался что-то сделать - стало хуже. Стало так. Но, по крайней мере, его теперь не беспокоят сны и монотонный стук капель.

Кап-кап.
Во рту так сухо, что язык кажется наждачной бумагой, царапающей нёбо и лопнувшие губы.

Фамильяр тычется уродливой мордой в висок, настолько настойчиво, что чех прерывисто вздыхает, не отрывая головы от... На чем он там лежит? Что-то твердое. В ладони - запонка. Рихард медленно сжимает пальцы, чтобы не выронить ее.
- Я пытался. Никакой закономерности. Я даже посмотреть не могу. Понимаешь? Я пытался. Никаких шансов, ни первых, ни вторых... Никаких.
Зугг дрожит как-то нервно, сворачиваясь воротником на плече. Рихард думает, что знает, что бы тот ему сказал.
Последний шанс - магия крови. Неоткуда взять силу, зачерпни ее из своей утекающей жизни, потому что самые сильные проклятья - предсмертные, на своей крови. Чех примеривается к предплечью, но в последний момент не режет, пилит тупым лезвием поперек, а не вдоль. Недостаточно глубоко или организм уже настолько ослабел, пряча и стягивая вены, наполненные едва теплой кровью, что та еле сочится.
Ее едва хватает на половину фигуры, которая либо убьет чеха, вытянув остатки всех сил, во всех смыслах, либо пробьет стены этой тюрьмы. Когда Рихард начинает видеть смутное очертание чужого заклятья, он понимает, что никакого последнего шанса у него нет.
В чемодане лежит вальтер, о котором он столько думал, но сейчас Болем, раз за разом прикладывая тупое лезвие к предплечью, чтобы закончить начатое, разрезав правильно, но не решаясь, понимает, что не смог бы застрелиться.
Он не плакал, когда умерла Эва, но плачет от этого понимания сейчас, проваливается в поверхностное беспамятство, слушает темную тишину, не понимая, очнулся он или нет - и зовет Виктора, раз за разом, стискивая в окровавленной ладони прохладную запонку.

- Зер геерте... герр Сейдж.
Ему кажется, что он слышит шаги Виктора, что Виктор здесь, смотрит на него из темноты, залившей глазные яблоки через черный расширенный зрачок так, что в мире больше никогда не будет света. Или он окончательно провалился в горячечный бред и бормочет что-то себе под нос, не приходя в сознание.

Мир дробится на осколки, осыпается, смешивая прошлое и настоящее, оставляя на месте реальности пустые провалы.

- Верните свет, герр Сейдж. Пожалуйста, верните свет.
Мудрый и всемогущий, как Господь Бог, Виктор Сейдж, рядом, терпеливый, готовый снова обнять так... понимающе, что мысли о вальтере и восьми патронах кажутся мерзкими, низкими, и за них хочется просить прощения снова и снова.

Эва, я так скучал по тебе. Мне снился сон, что ты умерла, но я никогда не верил ему. Я все равно вернулся к тебе. Нашел. Я так рад видеть тебя снова! Обнимешь меня теперь, пожалуйста, Эва, почему нет, я же нашел тебя, я здесь, мама, почему нет, почему нет, скажи мне, почему нет, что я сделал не так, что ты опять уходишь от меня?..

Проклятье удушающе сжимается на горле.
- ...свет, герр Сейдж, - хрипит чех, - Я сделаю, всё, как Вы хотите. Я сделаю всё, что Вы хотите.
Кашель раздирает глотку и легкие. Впереди портал, чех не видит его, но безошибочно чувствует - раскачивающийся, как маятник, то влево, то вправо - как крысы чуят выход из западни.
- Йенс... Йенс! - зовет Рихард. Он не думает о чемодане и оставшихся в нем книгах и дневниках, когда-то казавшихся такими важными, но выйти отсюда одному - переступить черту, которую он не хочет переступать, и поэтому шумно выдыхает, когда фамильяр цепляется за его плечо. По глазам бьет ослепляюще-яркий свет и веки кажутся тонкими, как пергаментная бумага - вот-вот вспыхнут, как там, в черной комнате без единого окна и двери. Рихар закрывается от него рукой, в которой до сих пор стискивает запонку, не в силах разжать пальцы.
- Герр Сейдж! Пожалуйста, герр Се...
Голос у него слабый и скрипучий - тяжесть фамильяра перестает ощущаться на плече, чех снова и снова шепчет одними губами в темноту под зажмуренными веками, беззвучно зовет Йенса по имени, и тот не сразу откликается из астрала, куда наконец-то смог попасть после комнаты в Любляне, едва не ставшей их общей могилой.

Отредактировано Richard Bolem (08-02-2019 05:32:48)

+2


Вы здесь » Arkham » Аркхемская история » das letzte Streichholz


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC