17.03 Открыта запись в первую мафию Аркхема. Успейте записаться, начнём совсем скоро!
14.02 Новое объявление администрации, поздравительное. Непосредственно поздравления и признания ищите в блокноте приятностей.
11.02 Новое объявление: у нас праздник, но подарок, кажется, будет завтра ^^
Дорогие гости, добро пожаловать в «Аркхем». Мы играем мистику, фэнтези, ужасы и приключения в авторском мире, вдохновленном мистическими подростковыми сериалами, вроде «Волчонка» и «Леденящих душу приключений Сабрины», и произведениями Г. Ф. Лавкрафта.

На форуме может присутствовать контент 18+
Friday

Richard Bolem & Owen Cruijff
Активисты недели:
Лучший рекорд Аркхема:
Немного юмора от Анджелы: Рой делал в квартире уборку и нашел два черных мешка для мусора, один большой, второй маленький. Раскрыл большой, а он битком набит купюрами по 20 баксов.
— Это мое, — говорит Калеб.
— Но откуда?..
— Понимаешь, у нас за музеем есть такой закоулок, куда постоянно забредают отлить мужики из бара. Я выставляю садовые ножницы и говорю: двадцать баксов или отрежу!
— Хм. А в маленьком что?!
— Встречаются и скупердяи.

И многое другое можно прочитать здесь!
Элиас Кристофер Мур,
выходи за меня. /сердечко из свечек по 30 рублей/
от Ласкового Зверя
полезные ссылки

Arkham

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Настоящее, ноябрь 2018 года » [home]ostasis


[home]ostasis

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

[indent][indent][indent][indent][indent][indent]The sweetest stare,
[indent] [indent] [indent][indent][indent] your hollow care – tiny game of truth or dare.

http://funkyimg.com/i/2RRoc.png http://funkyimg.com/i/2RRod.png

Shergar Burroughs & Veronica Todd
14 ноября, дом

+2

2

Она просыпается в случайный черный ночной час; пытается сделать вдох, но обрезанная трахея не заканчивается мягкой легочной тканью, разрезанную грудь холодит разряженный воздух, заставляя пузырьки лопаться между обломками костей, а кровь смешно щекочет ей ребра, заливаясь под белый бок, впитываясь в сбитые простыни и матрас, пропитывая наполнитель и пружины, медленно отсчитывая секунды с каждой новой падающей и разбивающейся каплей. Горлом идет что-то вязкое, черное, рвутся от напряжения межкольцевые связки трахеи, между зубами застревает лёгочная плевра - задушенный хрип похож на смех, раскрытая, выпотрошенная Ника смеется, оглаживая себя по животу, лаская еще не завязавшееся в ней беззащитное создание, а ее кровь находит щели между неплотными деревянными панелями, пропитывается пылью, и расцветает новым огромным пятном на потолке гостиной, рядом с бледными следами потопа и зеленоватой плесенью.

А потом она просыпается еще раз. Распущенные волосы приклеились к испарине на коже, колко забрались под веки и между сухих губ, и в первые секунды после пробуждения, еще ощущая под собой расползающуюся блестящую кровь, по которой можно рисовать неясные узоры, пока она свежая и тяжело пахнет медью, Ника распутывает их тяжелую сеть, убирает назад и дышит глубоко. Успокаивающе оглаживает себя по обнаженной груди, складывает ладони на плоском животе, прямо под белой лентой повязки. Вдавливает пальцы в собственное тело, пока что-то в глубине не отдается тупой болью в ответ - только тогда успокаивается, затихает. Уолтер не просыпается от беспокойного ее движения, его кажущееся тяжелым и мертвым тело - клетка; добротная двухспальная кровать его родителей с новым матрасом (старый тяжело пах могильной ямой, аммиаком и чьим-то животным сексом, словно на нем, искалывая спины вылезшими пружинами, совокуплялись два чудовища, разрывая друг друга на куски) подвигается к стене, он вдавливает ее в бумажные обои, которые она царапает ногтями, задыхаясь. Иногда кажется, что это хуже, чем закрытая на несколько замков кладовка в подвале внизу, в которой тишина напитана звуками, воем не выдерживающих нагрузки труб, мышиным писком и шевелением, она принадлежит ей - Ника мечтает о том, чтобы выбраться, открыть нараспашку окно, набить рот ледяным ночным воздухом, режущим и разряженным, чтобы он выстудил все внутри нее, лидокаином заморозил все тело, потому что она не может даже сказать, где у нее болит.

Может быть, вокруг истертой до кровавого украшения лодыжки, которую она, покрытую тонкой корочкой, с упорством расчесывала ногтями до грязных гнилых пятен на обивке дивана и простыни; или между бедер или ягодиц, она, желая задобрить светловолосого мужчину, сама переворачивалась на живот, принимала нужную, удобную зверям позу; или там, где должен быть кусок принадлежащего ей мяса, которое скрылось между крепких мужских зубов, тщательно пережевывалось, проглатывалось, переварилось где-то там, в звенящей голодной пустоте их животов; или там, где идеально ровным аккуратным швом расползалось ее лицо на несовершенные белые куски. От таблеток, которые дает ей Шергар, боль притупляется, становится ровной и постоянной. Крупные пилюли застревают, царапая, горло и пищевод, заставляя Нику морщиться, кривиться по-детски, втягивать голову в плечи, отворачиваться, и тогда он хорошо знакомыми ей пальцами - язык словно запомнил вычерченные линии, оставил в памяти пощипывающий вкус спирта под медово-сладким, телесным ее собственным соком, - давит на заживающий шов под повязкой, заставляя послушно открыть рот. Он знает точно ту часть, которая начала загнивать, там, где ключ вошел слишком глубоко, и боль отдается за глазницу, растекается по всему телу, растворяется вместе с выпитыми таблетками. Ника целует алебастровые костяшки Берроуза в молчаливой покорной благодарности.

Ричи уходит сегодня рано. Перед тем, как уйти, наклоняется к ней, чтобы поцеловать в голое плечо, оставить чувствительный щипок на набухшей ноющей груди - рыжеволосая с готовностью отзывается правильным болезненным стоном. Предупреждающе шепчет ей ласково что-то неразборчиво на ухо, прокусывает резким рывком нижнюю губу. Вероника слушает его шаги по лестнице вниз, скрипучее прощание входной двери и только тогда слизывает медную, медленно набухающую каплю. Она оставляет себя в неудобной, ломкой позе специально, будто ждет, сколько может вытерпеть собственный локоть остро давящий на повязку на ребрах, свою грудь, вдавленную в жесткий матрас. Прямо за картонной стеной, в соседней комнате Кэссиди Харт, она знает, спит рыжеволосый мужчина - Ника поднимается осторожно, заставляя свое тело через тупую костяную ломоту работать, не пытается даже натянуть распятую на спинке стула футболку.

Кэссиди Харт словно до сих пор осталась в этой комнате. Рыжеволосая во всем видит старость и беспомощное смертное увядание - в жутких коричневых обоях, на которых узор из переплетенных в венки роз кажется пигментными пятнами, в старой мрачной мебели сплошь из черного, под растрескавшимся мутным лаком, дерева, в желтых кружевах штор и старомодном секретере с тремя зеркалами. Пол здесь вытертый, вышарканный не поднимающимися ногами. Ника представляет, как пойманная сжимающимися стенами и низким потолком старуха пересекает комнату, ласкает, как детей, сложенные в комоды лавандовые тряпки, поглаживает фотографии, как мертвецов в гробах, и ложится на кровать с кованой - теперь заржавевшей и оставляющей на волосах Шергара мелкую незаметную пыль и хлопья краски, - спинкой, чтобы однажды не проснуться. Окно так и осталось здесь неплотно забито фанерой, и бесцветное утро просачивалось через выбитый в ней квадрат, запутываясь в сложном узоре штор. Черные стебли и шипы закручивались плотнее.

Она забирается с ногами на чужую постель - Кэссиди Харт лежит третьей на пустующей половине, - вытягивает грязные ступни, на которые за десяток шагов успела налипнуть мелкая грязь, сравнивает свою свежую рану с бледной белой кожей на голени Шергара; все свое тело переносит, раскладывает по его спине, прижимается грудью к острым лезвиям лопаток.

- Проснись. - просит она, слизывает языком маслянистые колкие крошки в уголке его глаз, одну руку располагает на сокращающихся мышцах его живота, - Ши, проснись. Снова болит.

+4

3

Он возвращается поздно - звук мотора, тихий, утробный, негромко рычащий, как засыпающий дикий кот, застревает в плотном уличном воздухе, пока бледные пальцы Ши не поворачивают с глухим щелчком ключ зажигания. Зверь отключается, замирает, облепленный со всех сторон только мерзлой ночной темнотой с запахом ветра, листьев и прогнившей речной тины. Температура уходит в минус, трется высокой влажностью о запотевшие стекла - мужчина сидит неподвижно, скрестив уставшие руки запястьями на руле и смотрит, как ленивые капли растекаются по черному лобовому стеклу.

Он чувствует, как к затекшим острым коленям, обтянутым мягкой антрацитовой тканью, подступает колкое онемение, но Шергар не двигается, продолжает безучастно вжиматься в водительское сидение, врастая задними стенками ребер, клиньями жестких лопаток, цепью крупных, костяных позвонков в широкую, удобную спинку - желание остаться здесь навсегда обнимает бедра, одетые в колкий свитер плечи, заползает под мелкую, петляющую вязь как едва ощутимый, легкий мороз по коже, бегущий гуськом от ключиц до грудной впадины и узких, крутых боков. Минуту-другую Ши ловит этот анабиотический кайф, расслабляется всем телом и почти не чувствует ног, незаметно и вязко падая в нервный, смазанный сон. Он длится всего несколько мгновений - густой, сбивчивый, непонятный, красными пятнами льнущий ко внутренней стороне век - и обрывается, словно тонкая нить, за собой оставляя лишь тяжелый морок, давящий на виски. В стекло неприветливо хмурится в полумраке призрачный дом - белый, массивный, словно пленник, лишенный зрения узкими досками на глазницах погашенных окон. Мужчина стирает с себя дрему, освобождается из плена автомобиля, чувствуя, как запястья вытягивает изнутри, и ноют затекшие ноги, возвращая нормальный приток крови - быстрым шагом он доходит до спящего дома, ощущая, как переступая порог, входит в пасть большого дряхлого монстра.

Ему нравится чувствовать прохладное, успокаивающее «ничего» - он проходится взглядом по запущенной, грязной, вывернутой наизнанку, как старая шлюха, гостиной, задерживается на прогнивших напольных досках и вспоминает свой собственный дом, почему-то все еще живущий в памяти, как маленький, въедливый, ставший родным рак головного мозга - его пол был точно таким же, испорченным еще задолго до того, как Шергар покинул его навсегда: залитый водой, кровью - его, чужой, кровью животных - облепленный плесенью, гнилью, трухой, желудочным соком, изрытый, пробитый, распотрошенный до самого фундамента. На нем мостились узконогие предметы мебели - низкие стулья, стол, вечно расправленная, скомканная постель, давно потерявшая свой изначальный цвет. В этой чахлой, замызганной пустоте родилось чудовище - выжившее, пережившее, вымытое и побритое, ждущее в чистоте и цивилизации возможности возвратиться в подобную, липкую клоаку сознательно и почти с ясным пониманием своей сути. Он вдыхает пыльный, чахоточный воздух, устало покачивает головой и идет наверх, в комнату, слыша, как за тонкой стеной бьются сразу два сердца, влепленные друг в друга. Одно из них - более слабое - трепыхается в своей клетке, в своей вечной, одомашненной тюрьме, послушно качает кровь; девушка дышит прерывисто, иногда сдавленно охает - наверное, задевает аккуратно прилаженные, вылизанные швы - и сквозь сон тихо хлюпает пересохшим горлом. Его приятное «ничего» уютно обнимает его изнутри; «ничего» - это самое верное, точное, утвердительное, самое правильное его ощущение, будто всё в его теле и голове лежит на правильном месте.

Не включая в комнате свет, Ши стаскивает с себя одежду, оставляя её, словно лишенную костей шкуру, послушно, но неопрятно, висеть на спинке старого стула Кэссиди Харт. Температура его тела на пару долей выше нормы, он укладывается на кровать, вдыхая землистый, устоявшийся запах постельного белья, сминает подушку под затылком и ищет удобную позу - все время хочется исказиться, вытянуть уставшие за день мышцы как можно сильнее, будто это поможет расслабиться, и заснуть раньше, чем одумавшееся тело поймет, что его обманули. Мужская рука ложится на примятую половину кровати рядом с его телом, - видно, на ней больше и чаще спали - путаясь пальцами в едва ощутимом, ненавязчивом холоде старой, иссохшейся, фантомной фигуры, чья часть кровати напоминает о ней лишь легкой прохладой  и затертым, почти выветрившимся запахом мертвечины. Он засыпает быстро, на спине, и просыпается лишь однажды, почти под самое утро, чтобы перевернуться на бок.

В какой-то момент с одной стороны становится жарко спать - сниженная температура сонного тела все еще продолжает студить и колоть кожу, но по спине, стекая большой, аккуратной каплей на живот, уже разливается теплый мед - он знает, как прикасается эта кожа - пусть больше она знакома по движениям яростным, резким, цепким - он ощущает саму текстуру, чувствует её запах, помнит даже на вкус. Комната плавает в бледном забродившем абрикосовом свете - слепое, выцветшее ноябрьское солнце настойчиво лезет в забитые окна сквозь старые желтые шторы и лижет теплые пятки Ники. «Снова болит».

- Так и должно быть, - его голос ему пока не принадлежит - тихий и хриплый, с застрявшим в гортани осколком забытого сна. На мгновение он накрывает её руку своей: то ли от прилипчивой полу-нежности, то ли желая проверить, постоянен ли её пульс. Сердце бьется послушно и ровно, блуждая покорным стуком под пальцами Ши, но тонкий, грязноватый запах бинтов щекочет ему ноздри, - С тобой нужно поработать, - он провожает взглядом рыжую прядь, скользнувшую по его плечу и садится, свешивая ноги на пол и упираясь в матрас ладонями.

- Пойдем.

Развернувшись, он замолкает на секунду, будто раздумывая или увидев что-то только ему ясное на стене, усыпанной умирающей вязью роз, укладывает измотанное бинтами, словно мумия, тонкое тело Ники на свои руки, проскальзывая мягким, изучающим взглядом по траектории от скулы, через широкие, скрытые ребра к тонкому рваному кровяному анкелету на тонкой голени - и только дойдя до ванной, опускает ее на холодный край ванной.

- Тебе нужно снять их и вымыться. Я подготовлю необходимое, - он чуть склоняет голову, указывая взглядом на шкафчик у раковины с уложенными в нем с недавних пор рядами инструментов и лекарств.

+5

4

Он негромким своим "Так и должно быть" придает смысл шипящей пузырящейся ране в содранном при падении колене, тупым менструальным болям, закручивающим внутренности внизу в тугие узлы, почти невыносимому ощущению давления внутри, когда член Уолтера впервые оказывается в ней, разрывая складки слизистой оболочки; кровяной пряной - в пустующем пока гнезде десны, когда вырвали молочный гладкий зуб, злобной, лишенной кислорода - в резиновом ожоге скакалки по бедру, сладковатой приторной - в глубине подкожного кровоизлияния браслетом вокруг ее запястий, когда Шергар даже не пытается сгладить звериную удерживающую хватку, словно она пыталась вырываться, а не далась ему с душащей, душной готовностью. Ника благодарно, сонно улыбается, вдавливая правую сторону своего лица в его очерченную скулу, в подходящей по форме провал под, в котором легли пустые пепельно-персиковые тени, и острые рыжие волоски сбривают постепенно мягкую улыбку, когда он начинает двигаться - она, забравшая, разместившаяся в его ровном спящем тепле, недовольно ерзает, сбрасывает ногами невидимое глазу мертвое старушечье тело, собирает вокруг себя складками худую выстиранную ткань, служившую ему покрывалом. Мужчина не позволяет ей и дальше остаться, питаться им, спуститься мягкими, знающими ладонями чуть ниже по косым мышцам живота, туда, где медные волоски закручиваются в жесткие и плотные узлы, все это не открывая глаз, не просыпаясь.

Ника встряхивает головой, отгоняя прочь из глаз бритвенно-тонкие пряди своих растрепанных ото сна волос, упирается коленями в скрипучий матрас, который покалывает ее в ответ вылезшими пружинами прямо в коленные чашечки, словно старомодная, высушенная миссис Харт даже после своей смерти не может смотреть на то, как перед чужими болотными внимательными - и ясными, будто не было спокойного, как смерть, сна, - Вероника поднимает руки, выворачивая собственные сплетенные пальцы, осторожно растягивая ноющие мышцы, жирные скопления крови в похожих на обморожение пятнах, идеальный, вычерченный хирургическими нитями шов под грудью; вдыхает так глубоко, что ложные ребра графически изнеможенно вычерчиваются над провалом пока еще плоского живота. Она не смотрит на Шергара, сквозь плотную ржавую вуаль волос видит вшитый в эту комнату силуэт бабушки Уолтера, мутный и бесплотный, лишенный своих сил, больше не поднимающий руку на осиротевшего ребенка, не запирая его в наказание в высасывающей, пугающей темноте подвала. Когда Берроуз поднимает ее на руки в слишком театральном, слишком искусственном жесте - так невест выносят из покрытых сепией старых церквей, придерживая одной рукой под горячий изгиб подколенной ямки, другую удерживая на полукруге грудной клетке, - она мелькает на периферии зрения бессильно, потому что Ника уже перевела взгляд с нее на рыжеволосого мужчину. Он несет ее в ванную с нечеловеческой легкостью, словно она не висит ничего вместе со своим мясом и костями, и она ловко, словно он - спортивный снаряд, - меняет позу; внутренней стороной бедер сжимает его бока, грудью прижимается к его груди, не спрятанной, не скрытой, обнаженной без обычного хлопкового слоя футболки, упирается локтями в чувствительные места на плечах, в которые обычно забивается едкая молочная кислота, вытягивается струной, рассматривая его лицо сверху вниз.

Она видит его; увидела, когда он прятался под синей формой, среди потерянных, перекошенных ужасом людей, смогла рассмотреть, когда в молчаливой глубине машины скорой помощи он за несколько минут заживо снял с нее тонкий слой кожи. Замечает в нем изменения, знает, что среди рыжих волосков на подбородке и абрисе лица можно найти те, которые потеряли свой пигмент и стали белыми, и что вокруг зрачка у него есть темные язвенные пятна иного оттенка, делающие его взгляд странным, за несколько дней изучает его шрамы, показывая ему свои. Шергар спускается к ней в подвал - ее тюрьма по размеру едва ли больше вытянутых широких носилок, на которых он вдавливал себя в нее, - Шергар остается после того, как Ричи решает, что достаточно. Ника грызет зеленые, легко окисляющиеся, яблоки, и они смотрят на нее двумя одинаковыми хищными взглядами, приклеившись телами к стенам, держась от нее на расстоянии в три-четыре шага. Она испытывает вящее, освободительное облегчение, когда видит, что Берроуз остался с ними, легко добавив к их незамысловатым вещам несколько сдержанных, скуповатых собственных. Четыре дня рыжеволосая спит на постели, а не на холодном, застеленным тряпками, полу, четыре дня они сосуществуют вместе; им нужно четыре дня, чтобы превратиться в сообщающийся единый организм.
Когда Уолтера нет рядом, Шергар не спускает с нее глаз, легко отказываясь от лишних часов сна, покоя, людей за деревянными, проеденными термитами и временем пределами их дома.

Ника с готовностью может предложить ему еще кусок от себя, лишь бы продлить это мгновение.

Чугунный край ванны обжигает голодом - она слегка дергается, когда соприкасается с расцарапанной поверхностью ягодицами, удерживая равновесие, когда руки Шергара прекращают удерживать ее жесткими скобами. Свет здесь сочится из продолговатого окна над самым потолком, но его достаточно, чтобы Вероника, машинально собирая волосы в распадающийся пучок, выбираясь из пропитавшегося потом и запахом ее тела за ночь шорт, с шипящим недовольством отрывая крепко приставшие к коже бинты, регулируя воду до ледяной, могла рассматривать голое его тело. Она удивляется выпирающим позвонкам и костям, всем заточенным углам, столь непохожим на рельефные мышцы Уолтера, и тому, что Шергар мог, не используя инструменты, вскрыть ее от шеи до живота одним своим телом.

Упругие удары ледяной воды заставляют нервную систему подавать отчаянные сигналы, идет рябью мурашек белая кожа, бусины сосков напрягаются до боли. Брызги летят в разные стороны, медленно пропитывают уродливый коврик, остаются бледными ранами на плитке; использованные бинты с пятнами лежат под ногами. Ника выгибает шею то в одну, то в другую сторону, чтобы вода не намочила ее волосы, а где-то под ее ногами - Уолтер не говорит, она сама выдумывает это, - когда-то лежала несколько часов в остывающей прозрачной ванне с хлопьями рвоты вокруг несчастная миссис Ричи.

- Если это снова те таблетки, я не буду их пить. - она не может не коснуться руками неровного шва на своем лице, следит за его неровным рисунком движением слепой. - Подойди, пожалуйста. Разве тебе не нужно помочь мне?

Когда он делает к ней шаг, Ника подается вперед, коленом упираясь о край ванной, выгибаясь в пояснице - вода теперь стекает по ее ягодицам с мертвенными застаревшими следами от отцовского ремня, - целует Ши влажным холодным ртом.

+2


Вы здесь » Arkham » Настоящее, ноябрь 2018 года » [home]ostasis