17.03 Открыта запись в первую мафию Аркхема. Успейте записаться, начнём совсем скоро!
14.02 Новое объявление администрации, поздравительное. Непосредственно поздравления и признания ищите в блокноте приятностей.
11.02 Новое объявление: у нас праздник, но подарок, кажется, будет завтра ^^
Дорогие гости, добро пожаловать в «Аркхем». Мы играем мистику, фэнтези, ужасы и приключения в авторском мире, вдохновленном мистическими подростковыми сериалами, вроде «Волчонка» и «Леденящих душу приключений Сабрины», и произведениями Г. Ф. Лавкрафта.

На форуме может присутствовать контент 18+
Friday

Richard Bolem & Owen Cruijff
Активисты недели:
Лучший рекорд Аркхема:
Немного юмора от Анджелы: Рой делал в квартире уборку и нашел два черных мешка для мусора, один большой, второй маленький. Раскрыл большой, а он битком набит купюрами по 20 баксов.
— Это мое, — говорит Калеб.
— Но откуда?..
— Понимаешь, у нас за музеем есть такой закоулок, куда постоянно забредают отлить мужики из бара. Я выставляю садовые ножницы и говорю: двадцать баксов или отрежу!
— Хм. А в маленьком что?!
— Встречаются и скупердяи.

И многое другое можно прочитать здесь!
Элиас Кристофер Мур,
выходи за меня. /сердечко из свечек по 30 рублей/
от Ласкового Зверя
полезные ссылки

Arkham

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Прошлое » god's gonna cut you down


god's gonna cut you down

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

http://s3.uploads.ru/t/OaXZJ.gif

Isaac Kovacs & Richard Bolem
3 dec 2004, Europe, London

+1

2

«Когда я стою здесь перед вами в суде, я стою здесь ни один. Вместе со мной здесь находятся шесть миллионов обвинителей, но они не могут встать на ноги и указать на человека, сидящего в кабине на скамье подсудимых и плачущего, со словами: «Виновен!». Их прах развеян над холмами «Освенцима» и над полями «Треблинки», их останки разбросаны по всей Европе. Их слезы были выплаканы, но их голоса так и не были услышаны. Но я здесь и, следовательно, я буду говорить за них всех, и в память о них будет принят обвинительный акт»
(11 апреля 1961 года
Гидеон Хаузнер, генеральный прокурор на процессе А.Эйхмана в Иерусалиме)

10 ноября 2004 г.
Венгрия, Секешфехервар, окраина города.

Он не мог говорить за шесть миллионов. Более того, некие порывы максимализма под соусом из гуманизма слишком давно уже были чужды мужчине. Он знал и понимал, что не имеет никакого морального права взваливать на себя неподъемную ношу, однако имеет самое что ни на есть полнейшее право вернуть свое. А еще он имеет право на месть. Столь деструктивную, как считают продвинутые психологи и доморощенные философы, что так и хочется прижать их к стенке, заглядывая в искрящиеся любовью к ближнему глаза, много ли они потеряли за свою жизнь? И какова доля этих потерь по вине других? Вряд ли они смогу дать удовлетворительный ответ.
Исаак Ковач не был зациклен на мести, отдавая всего себя только ей одной. Но и нельзя сказать, что он был от нее свободен. Скорее она стала некой частью сложного паззла, в виде которого можно было представить всю его долгую жизнь, длиною в сто шестнадцать лет. И все же не вендетта вела его в небольшой дом на окраине венгерского города  Секешфехервар. Стены из потемневшего от времени камня скрывали за своей толщей двух людей, о которых маг успел узнать достаточно, чтобы более не сомневаться. Господа Зильбер и Рауш, наверное, обладая Исаак феноменальной памятью, он бы смог вспомнить их лица, увиденные шестьдесят лет назад. Но у него были способности иного рода, а в данном случае фамилий, которые они так не удосужились сменить, и прочих биографических данных было достаточно с лихвой.

Ковач шел к ним разговаривать. Он не был обвинителем, пусть и испытывал к бывшим австрийским солдатам ничто иное как омерзение. Возможно, это было неправильно, но мужчине было плевать. Это их грязные руки касались того, что было нажито родом Ковачей долгим и упорным трудом. И сейчас он, как потомок, имеет полное право на свои чувства, какими бы негативными последние не были. Но, можно повторять снова и снова, он шел разговаривать. Много лет назад эти люди присвоили некоторые вещи, хозяевами которых не были и никогда стать не смогут. И он направлялся к ним исключительно ради того, чтобы забрать свое. Более того, стоит отметить, что мужчина готов был заплатить за эти вещи немалую сумму, убеждая себя, что это плата за хранение, за то, что предметы не были за эти годы уничтожены и сто раз перепроданы, за то, что ему не составило большого труда после получения определенной информации распутать очередной клубок до его логического конца. Какие-то чувства, все еще жившие в душе мага, робко пытались дать о себе знать глухой болью и виной, что даже когда историческая справедливость давно восторжествовала в полной мере, он вынужден договариваться с теми, кого вовремя не отправили на эшафот. А еще лучше – не расстреляли. В спину. Им же самим и уподобляясь. Под звуки фрейлекса, что играют, сходящие от голода с ума, музыканты. Под лай овчарок и крики воронья.

Исаак остановил автомобиль примерно за квартал от нужного места, несколько минут просто просидев не шевелясь. Затем помотал головой, отгоняя эфемерных призраков прошлого, сейчас они могли сослужить ему плохую службу. Он неспешным прогулочным шагом шел по тенистой аллее, которая, даже несмотря на то, что листва с деревьев уже облетела, все равно казалась лишенной даже тусклого лунного света. Дым от сигареты утопал в темноте, смешивался с паром от дыхания, все же ночью уже становилось ощутимо холоднее. Прежде, чем прикоснуться к ручке двери, Исаак в очередной раз мысленно повторил для самого себя, что он идет лишь разговаривать.

И они разговаривали. И ничего не изменилось. Ковач не помнил лично этих двоих, но помнил их как собирательный образ той сволочи, что готова была марать руки в крови своих земляков, лишь бы принять позу повыгоднее, ложась под новую сильную власть. Озлобленные марионетки, до сих пор пытающиеся самоутвердиться. Их не устраивала цена, они спорили, отвратительно то и дело смеялись. Ковач старался вести себя достойно, нацепив маску отрешенности и непроницаемости. Он повышал цену, видя, что несметными богатствами эти двое не обладают, и рано или поздно должны проявить свою алчность во всей красе. Но, кажется, они шли на принцип, чем вызывали все новые и новые волны раздражения. Исаак слушал их, сидя в кресле их гостиной, и пытаясь отделаться от навязчивой мысли, что костюм теперь придется сжечь, после соприкосновения с обивкой этих кресел, после того, как ткань пропиталась этим воздухом. Пожалуй, временами он был излишне брезглив, хоть и мог себе это позволить.

Нет, им не казалось, что они проявляют излишнюю наглость, не желая получать большие деньги за то, что по идее должны были отдать бесплатно, да еще и принести свои глубочайшие и искренние извинения. Они цеплялись к словам, и Ковачу было все сложнее сдерживаться. Он знал, что был сильнее и старше их. И на его стороне была не только справедливость, но и хладнокровие, правда, последнее улетучивалось все сильнее и сильнее. Он не пытался предстать перед ними в лучшем свете, но терпение было на исходе, а уйти с пустыми руками мужчина бы себе никогда не позволил.

Аффект. Странное и тяжелое понятие, с которым ранее, кажется, Исаак был лично не знаком. Он не помнил, что именно послужило катализатором, какое слово, жест или выражение лица спустило пусковой крючок, но, кажется, все случилось достаточно быстро. Он никогда не был первоклассным боевым магом, но видимо в ситуации наивысшего эмоционального всплеска, какие-то былые познания проявились сами собой. Как и вполне человеческое оружие. Пелена спала, когда Ковач стоял посреди гостиной с разломанной мебелью, а на полу перед ним лежало два тела с зияющими чернотой отверстиями во лбах.

Мужчина в строгом костюме сидел на берегу реки, отрешенно наблюдая за пламенем большого костра. Ему пришлось постараться, чтобы оградить это место от любопытных глаз, но тем и отличаются магические способности от простых человеческих. На заднем сидении его машины заботливо завернутые в плотную ткань, лежали те вещи, за которые он готов был заплатить баснословные деньги тем, кто теперь лежал, объятый очистительным огнем. Исаак не испытывал ни малейших угрызений совести, и не считал даже это поводом для какого-либо беспокойства. Он слишком давно уже научился мирно жить с той трагедией, что случилась шесть десятков лет назад с теми, кого он по-настоящему любил. И кого не смог спасти. Он научился договариваться со своим огромным чувством вины. Он научился забываться, но ни в коем случае не забывать. И сейчас, смотря в темные силуэты деревьев, тонущих во мраке ночи на том берегу реки, сквозь языки пламени, он проваливался в то крайне редкое состояние, когда ему отчаянно хотелось мести. И он творил ее своими руками. У него была своя правда, свои мотивы и свои методы. И, что самое главное, он слишком давно уже разучился сожалеть о содеянном.

«Было бы естественно, чтобы чувства мщения и ненависти перевесили все. Но так не произошло. Даже после Катастрофы молодежь стала искать другие пути»
(1985 г.
Интервью Гидеона Хаузнера израильскому молодежному журналу «Сабра»)

3 декабря 2004 г.
Великобритания, Лондон, антикварный салон «Kovacs antiques»

Ничего необычного не было в этом звонке, по крайней мере так изначально показалось Исааку, сразу же после того как он повесил трубку. Подумаешь, он не виделись с Рихардом Болемом некоторое количество лет. Так ведь и близкими друзьями, да и друзьями вообще, их вряд ли можно было назвать. Исключительно рабочие отношения, пожалуй так. И точно также было и в это декабрьское утро. Ковач не привык отказываться от работы, особенно понимая, что она наверняка будет выгодна и ему самому. Они договорились встретиться в пять вечера в одном из его антикварных салонов в центре столицы.

Исаак не планировал надолго оставаться в Лондоне, просто будучи в Европе заехал проверить, как идут дела, и затем сразу же вернуться обратно в Соединенные штаты. Почти два года, проведенные им по большей части в Венгрии, одновременно радовали возможностью общения с сестрой и племянницей, с которыми так долго была потеряна всякая связь. И в тоже время опустошила. Исаак не пытался быть идеальным, не претендовал на райские кущи и вопиющую безгрешность. Но ранее ему не приходилось убивать. Тем более, по сути, в условиях, напрямую не угрожающих его собственной жизни и благополучию. Будучи уже далеко не ребенком, он умел справляться с внутренними переживаниями, как минимум, не вынося их на всеобщее обозрение. И все, кто знали мужчину, точно также знали и то, что по его внешнему виду крайне проблематично определить, о чем он думает и какие эмоции испытывает. Ковач считал это своим личным успехом и достижением.

Лондон мужчину успокаивал, потому он провел первую половину дня, сидя у окна в своей здешней квартире, с кофе, сигаретами и книгой. И это было, пожалуй, лучшим вариантом отдыха из всех возможных. В салоне он появился примерно за полчаса до времени встречи, неспеша осмотрел представленные на продажу предметы, с удовлетворением отметив, что дела идут хорошо, а значит он не зря платит всем этим людям. Рихарда он ждал в кабинете. Когда-то это был еще даже не салон, а просто маленькая лавка, первая из всех, которые впоследствии открывал Исаак. Потом он выкупил еще два помещения рядом, и в одном из них сделал рабочий кабинет. С тех пор тут лишь усердно производили уборку, но больше ничего не меняли и не трогали.

- Здравствуй, Рихард, - мужчина поднялся, когда дверь кабинета распахнулась, и выйдя из-за стола сделал несколько шагов навстречу, протягивая руку для обязательного рукопожатия. – Прошу, - он прошел к двум креслам и небольшому столику между ними, стоящими в другом конце помещения. Это явно лучше чем общение через большой письменный стол. Дождавшись, пока Болем сядет, Исаак опустился во второе кресло следом. – Будешь что-нибудь? Кофе, чай, алкоголь? – формальности, но все же обязательные к соблюдению. – Много лет прошло, - Ковач едва заметно улыбнулся, и после продолжил, - Что привело тебя ко мне? – он умел вести долгие светские беседы, вот только сейчас не видел в этом ни малейшего смысла, предпочитай перейти непосредственно к делу.

+3

3

- Здравствуй, Исаак.
Старый - чех примерно знает его возраст и не обманывается внешним видом - еврей предлагает рукопожатие, кресло и выпивку прежде, чем перейти к делу. Рихард совсем не против пропустить необязательную часть с взаимными расшаркиваниями и ответами на вопросы, которые никому из них двоих не интересны.
- 76-ой, - автоматически и без эмоций уточняет Болем, дотошный до подобных мелочей, пока разглядывает мага, сидящего напротив, доставая пачку сигарет и взглядом спрашивая, можно ли здесь курить. Он бы назвал другую дату, дату личной встречи до того, как Виктор переломал ему хребет в крошево и после кости срастались долго, болезненно и неровно в течение пары десятков лет. Проклятье и сейчас на нём, въевшееся в кости, сдавливающее колким и плотным кольцом шею, но книгу семьи Исаака чех продолжает искать совсем по другой причине, в какой-то момент перестав писать старому знакомому и прямому наследнику семейной реликвии который, кажется, не имел никаких шансов найти ее раньше самого чеха.

«Клуб восьми» расположен неподалеку от Франкфурта; герр Ланге держит более трёхста гектаров земли в Германии и пятиста в Монтане, часть из которых щедро предоставляет для нужд неформального объединения охотников, которое возглавляет, число которых в хорошие дни может перевалить за два десятка. Условия вступления просты: быть магом, иметь за плечами факт службы Третьему Рейху в любых войсках и не трепать языком о «восьмерке» кому не следует.
Рихард любил пострелять, но на охоту выбирался крайне редко - в лучшем случае раз или два в год, попадая на одно из собраний "восьмерки". Обхохотаться можно, над растиражированным в масс медиа штампом - клуб бывших нацистов, каково, а?!.. Сказал бы кто судетскому немцу, избежавшему принудительной депортации из Чехословакии и участия в Малых Нюрнбергских Процессах, что он будет так запросто тянуть коньяк в гостеприимном охотничьем доме с бывшими коллегами по цеху - не поверил бы. Впрочем, ностальгических вечеров здесь толком и не было. Никто не вдавался в неуместную ностальгию и не тряс скальпами убитых, как ценными трофеями.
- ...Зильбер?
- Верно. Он и его партнер. Возможно, они смогут тебе помочь.
Потасканные жизнью, хлещущие дорогой коньяк, как воду и не пойми как прижившиеся в "восьмерке", хотя у них не было ни внушительных капиталов, ни страсти к охоте, ни особой идейности - только бесконечная наглость, жадность и умение достать что угодно. Прейскурант на их услуги всегда был завышен, но получая очередной артефакт, книгу, ингредиенты, материал, Рихард не жалел о потраченном. Потом герр Зильберг сказал - интересует венгерский раритет; и чех ответил - что конкретно; а когда услышал, задал вопрос, состоящий только из одного слова - сколько.
Фолиант, написанный одним из предков Исаака, так и не был доставлен. Герр Зильбер и герр Рауш перестают отвечать на вежливые звонки - нельзя сказать, что Рихард в ярости, он может и подождать прежде, чем обратился к знакомым из "Восьмерки".
Как оказалось, подвел герр Зильбер и его компаньон не одного Рихарда.
Пока венгерская полиция прорабатывает версию за версией [на деле заходя в тупик], а "восьмерка" ищет обоих австрийцев [предполагая, что ушлые ублюдки просто залегли на дно, сколотив небольшое состояние за десяток лет], Рихард наблюдает за происходящим со стороны. Герр Кёллер присылает ему отсканированные материалы дела. Чех читает их не то чтобы сильно внимательно, и почти пропускает Ковача - небольшую аккуратную пометку на полях напротив имени. Он даже не свидетель, отработанный вариант, пустышка, тупик. Венгры наверняка долго извинялись перед уважаемым мистером Ковачем, что посмели потревожить его подобной мелочью, недоразумением.

А что, если...

...австрийцы пытались выкупить книгу у него. Что, если книга до сих пор у Исаак. Или, еще интереснее, что, если Исаак попытался выкупить ее у австрийцев? Те были как крысы, держали в своем дома не один магический тайник и согласно информации, полученной от "восьмерки", только часть из них была пуста, из дома австрийцев вынесли только часть артефактов. Деньги и материальные ценности остались нетронуты, что ставило под сомнение версию с бегством и выводило в приоритет другую - убийство.
Или его имитацию.
Рихард нервно вгрызается в большой палец, отрывая кусок кожи, раздраженно выдыхает и лезет в карман пиджака за монетой. Рельеф под подушечкой пальца успокаивает - один, два, три, четыре, пять... Под счет.
- Мистер Ковач? - спрашивает Рихард позже, слушая в ответ безупречный британский в противовес своему неровному американскому. Исаак его узнал, и чех переходит к основному, игнорируя два десятка лет, за которые обычные смертные забывают имена, лица и даты друг друга, - Мы можем встретиться?..

Он не берет с собой документы - Рихард Болем не покидает США, не пересекает таможенный контроль, не пользуется кредитными картами на другом континенте и не звонит со своего телефона. Маг, сидящий напротив Исаака, не имеет имени, фамилии, гражданства и любого из информационных айди современного мира.

Короткий кивок головы в качестве благодарности за предложенное кресло, короткий отрицательный жест пальцами - нет, нет и нет - в ответ на "чай-кофе-алкоголь". Он рад, что еврей не стал размениваться на долгие прелюдии.
Два старика с выцветшими от прожитых лет глазами в оболочках не по возрасту, сидящие напротив друг друга.
- Мистер Ковач, вижу, у нас обоих нет лишнего времени, поэтому начну с первостепенного. «Szabályok összegyűjtése», больше известный, - особенно тебе, Исаак, - как «Трактат о частицах и потоках». Из своих источников информации мне стало известно, что в данный момент времени он находится у тебя.
Рука на автомате потянулась к карману пиджака, выуживая монету-артефакт. Исаак знал, насколько это книга была важна для Болема, по долгой переписке, в конце каждого из писем чех спрашивал об одном, нашел ли Ковач если не сам фолиант, то следы, ведущие к нему.
- Обычно я не раскрываю имен своих информаторов. Но так как я уверен в том, что ты умеешь держать язык за зубами - их имена герр Зильбер и герр Рауш.
Чех вгрызается взглядом в Исаака, перекатывая между фалангами долларовую монету.

+2

4

Проблема с Эйхманом заключалась именно в том, что таких, как он, было много, и многие не были ни извращенцами, ни садистами — они были и есть ужасно и ужасающе нормальными. С точки зрения наших юридических институтов и наших норм юридической морали эта нормальность была более страшной, чем все зверства, вместе взятые, поскольку она подразумевала — как неустанно повторяли в Нюрнберге подсудимые и их адвокаты,  — что этот новый тип преступника, являющегося в действительности «врагом человечества», совершает свои преступления при таких обстоятельствах, что он практически не может знать или чувствовать, что поступает неправильно.
(Ханна Ардент "Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме")

18 ноября 2004 года
Будапешт, Венгрия. Отель "Four Seasons Hotel Gresham Palace Budapest"

Представитель Министерства иностранных дел Венгрии, в осанке которого угадывалась военная выправка, потому что потерять таковую невозможно, даже если человек окажется прикован к инвалидному креслу, одаривал вопросительно-укоризненным взглядом стоящего рядом с ним детектива венгерской полиции. Оба они только что переступили порог просторного номера в одном из лучших отелей столицы. Временный хозяин данного номера стоял напротив, ровно на том состоянии, чтобы можно было спокойно разглядывать незванных гостей. Он предполагал, что они придут, хотя настойчиво просил сотрудника посольства Соединенных штатов Америки не делать из мухи слона, и не устраивать цирк абсурда, подавая всяческие ноты протеста по поводу незаконного, по их мнению, допроса американского гражданина. Но сделали они, вероятно, по-своему, в противном случае эти двое мужчин сейчас здесь не стояли бы, чувствуя себя явно не самым лучшим образом.
- Не стоило, господа, - Исаак чуть улыбнулся, выслушав речь с извинениями, складывалось впечатление, что детектив придумывал ее не сам, по крайней мере, разговор с ним в его кабинете был построен совершенно иначе. - Это Ваша работа, я все понимаю, и у меня нет никаких претензий. - Ковач протянул руку, как знак того, что на этом можно закончить разговор, а также, что он точно не держит зла или обиды на правоохранительные органы своей Родины. Многие в процессе получения очередных документов, соответствующих визуальному возрасту, старались обозначить место рождения той страной, в которой жили на данный момент. У Исаака, хоть он и имел на данный момент американское гражданство, место рождения было указано настоящее. Возможно, причиной тому была ностальгия по тем временем, когда в этом городе и стране он был абсолютно счастлив. Все, что от этого осталось - лишь название величественного города, и два языка, на которых он до сих пор может свободно разговаривать, с той лишь разницей, что на идиш говорить теперь уже банально не с кем. - Всего доброго.
Выборочное ограбление - очень странное словосочетание было произнесено, но Ковач предпочел списать это на волнение говорившего, за которым только что захлопнулась дверь гостиничного номера. Конечно, у него не могло быть ни одного, мало-мальски адекватного мотива, грабить двух зажиточных граждан, да еще и похищать их. По крайней мере сейчас полиция отчего-то усиленно цеплялась именно за версию похищения. Хотел бы Ковач посмотреть на тех, кому бы понадобились два эти выродка. Просто два недалеких человека, всю свою жизнь идущие путем наименьшего сопротивления, ища лишь выгоду, и далеко не всегда думающих о ее цене. И таких, как Рауш и Зильбер было много, во все времена, сколько вообще существует человечество. К сожалению.
Он подошел к окну, на ходу закуривая, потому что когда ты платишь достаточно - можно попрать правила приличия и пожаробезопасности. Исаак видел, как эти двое покинули здание отеля, коротко кивнув друг другу, и разошлись в разные стороны. Представитель министерства сел в машину, а детектив пошел пешком, под накрапывающим дождем. Мужчина затушил сигарету и задернул шторы. Пройдя в другой конец комнаты, он достал из чемодана сверток, осторожно снял слои ткани, извлекая на свет увесистую старую книгу, и с ней опустился в мягкое и массивное кресло. Ему предстояло найти еще достаточно много. А пока существует цель - человек жив.

3 декабря 2004 г.
Великобритания, Лондон, антикварный салон «Kovacs antiques»

Что ж, пусть будет семьдесят шестой, Исаак не видел смысла спорить, как и не считал необходимым запоминать все даты. Некоторые он помнил слишком хорошо, настолько, что предпочел бы забыть их вовсе, но это было невозможно сделать. Порою мужчине казалось, что даже обратись он к какому-нибудь другому магу, с просьбой стереть ему память, все равно не получилось бы. Она была бы девственно чиста, как белый лист бумаги, и лишь в некоторых местах, темными, растекающимися чернильными кляксами, зияли бы эти даты, стремительно заполняя темно-синим весь лист от края до края. Дата их последней встречи с Рихардом в это число не входило, зато обстоятельства Ковач прекрасно помнил. И потому ему было вдвойне интересно, что сподвигло мужчину сначала позвонить, а затем - прийти на эту встречу.
- «Szabályok összegyűjtése»? - Исаак размеренно повторил название прекрасно известного ему трактата, спокойно, но со скрытым интересом разглядывая собеседника, - У меня? - Ковач едва заметно кивает, параллельно с Рихардом доставая портсигар. Небольшие клубы сигаретного дыма поднимаются к потолку, пока он выдерживает небольшую паузу после вопроса, по сути своей риторического.
Достопочтенные господа герр Зильбер и герр Рауш. Пепел не умеет говорить. Уж я-то знаю это, как никто другой.
Исаак знал, что эта книга имеет некое крайне важное для Болема значение. Как и то, где она на данный момент находилась. Если не упоминать о местонахождении информаторов, заодно. Отчасти, мужчине было даже любопытно, откуда его собеседник узнал Зильбера и Рауша. Впрочем... теперь это уже вряд ли имело какое-то значение.
О трактате Рихард спрашивал часто, в конце каждого отправляемого ему письма. И каждый раз Исаак отвечал отрицательно, нисколько не кривя душой. Данная книга впервые за очень долгие годы попала в его руки менее месяца назад, той ценой, которую он никогда не собирался платить. В ту ночь мужчину посетила странная мысль: а не стал ли он ближе к тем, кому принес смерть в своих собственных руках? Совершив убийство не защищаясь, не спасая себя или других, но ради своеобразной, пусть и совершенно по его мнению справедливой, выгоды? Но эта мысль исчезла также стремительно, как и возникла, утонув в других мыслях и эмоциях, куда более сильных, значимых и настоящих.
- Значит, ты не оставил надежды ее найти? - и снова риторический вопрос, ибо ответ был очевиден, и также был первопричиной их сегодняшней встречи. Интересно, зачем она тебе? Исаак верил, что Рихард понимал, что данную книгу он не готов будет ни отдать, ни продать, максимум, лишь дать ознакомиться. И в тоже время ему было интересно - откуда берется столь сильный интерес, не утихающий годами, и даже десятилетиями. - И эти господа, - за свою долгую жизнь Ковач научился умело скрывать эмоции, а потому на последнем слове не было ни единого акцента, выражающего его истинное отношение к этим двоим, ныне покойным. - Зильбер и Рауш, да? Они считают, что книга у меня. Занятно. - Исаак едва заметно улыбнулся и затушил сигарет о бронзовое дно старой пепельницы. Ненавязчивые элементы необязательной роскоши.
Исаак не демонстрирует испуга, да и страха в нем нет, как такового. Скорее некоторое удивление и интерес, что также точно запрятаны весьма глубоко, чтобы их нельзя было прочесть сходу на лице. - Хорошо. Допустим, что книга находится у меня, и твои информаторы тебя не обманули, - интересно, за сколько бы эти двое австрийцев готовы бы были продать книгу Болему? - И я лишь хочу спросить, что ты хочешь? Ознакомиться с ней? - вряд ли речь шла о получении копии, учитывая специфику самой книги. Но пока Исаак до конца не понимал, что именно является главной целью старого знакомого, он не мог говорить более прямо и открыто.

+2

5

Возможно. Допустим. Господа [заминка] Зильбер и Рауш, верно? Что, если так.
Напряжение выдает не поза, оставшаяся прежней, словно Исаак – хитрый, мать его, жид! – весь не из плоти и крови, как все ходящие по земле, а высечен из камня и оставлен неизвестным творцом здесь, в этом кабинете, в это кресле. Ни дергающаяся мышца под нижним веком, ни забегавший взгляд, ни судорожное и монотонное бум-бум-бум подушечками пальцев по подлокотнику, ни слишком резкая затяжка.
Ничего этого нет.
Сизый дым поднимается вверх от тлеющей сигареты, неторопливо сворачивается кольцами прежде, чем раствориться в воздухе.
Исаак непробиваемо спокоен. Исаак невозмутим. Его усталые черные глаза смотрят на мир все с тем же отрешенным и вежливым любопытством.
Что, если так. Допустим. Возможно.
Рихард чувствует, как вздрагивают его губы, оформляя на лице скупую улыбку.
- Ознакомиться, для начала. Изучить. Снять копию, если это возможно. Ты же понимаешь, что для меня ценность «Трактата» – в информации, которая содержится в нём, а не факте обладания твоей семейной реликвией.

Он бы, наверное, его сейчас убил, не задумываясь, за этот древний фолиант.
Если бы был уверен, что у жида в его доме, в его кабинете нет под рукой с пяток убойных артефактов и нет никакой защиты, которой любой маг защищает свою территорию. Исааку трактат без надобности – так, пополнить личную семейную коллекцию. Чеху книга жизненно необходимо, хотя без нее он и прожил последние несколько десятков лет.
Исаак мнется, выворачивается, осторожничает, словно взвешивает право Рихарда прикоснуться к тайне, словно пытается торговаться – чех раздраженно и резко тушит сигарету в пепельницу подается вперед из слишком, непозволительно удобного, расслабляющего кресла, трет ладони друг о друга, разминает кисти, цепко разглядывает Ковача, словно думает, с чего начать.
Не словно, так и есть.
Рихард пытается понять, торгуются ли они сейчас за книгу или нечто большее. Играют в карты или шахматы. Так или иначе, осторожность Исаака начинает его злить, будоража памяти о ярости прошлого, заставляющую его поднимать все выше и выше, вместе с десятками, сотнями других рук, красное знамя с черным злым колесом, перемоловшим Европу.
Можно сделать по-другому, аккуратно щупать друг друга, умалчивая о судьбе господина Зильбера и Рауша, смерть которых сама по себе не является чем-то интересным. Чех молчит, а после разворачивается с намеченного курса и рубит от плеча, отсекая долгие часы вежливых и фальшивых улыбок, с ходу скидывая с рук карты, которые могли оказаться козырями, но перестали иметь значение.
- Перстень Давида с формулой на семь, а не восемь лучей, как делают обычно. Золото, семь полудрагоценных камня в основе формулы. XVI век. Или XVII? Не помню точно, да и не особо разбираюсь в этом, если честно.
Изменить мир, потому что мир нуждается в переменах – а люди… Что люди? Вскрыв пару глоток на ритуалах начинаешь по-другому оценивать их значимость. Расходный материал, мясо, которое медленно гниет, до и после смерти, обрывающей бесполезную, зачастую, жизнь, потраченную ни на что.
- Сапфировая шкатулка, XVIII век. Серебро, ртуть и бронза. Шесть запирающих печатей, исполненных в традиционной манере гусситов. Не подделка. Идеальная реконструкция и исполнение, которые заставляла ранее накидывать этому артефакту несколько веков. Смешная история. Помню, как ты рассказывал мне ее.

///
- ...не знаю. Ну, сломайте ему обе ноги.
Рихард досадливо хмурится, пытаясь прикурить от спички, как в далеком 43-ем. Получается не особо - ветер на пустыре трепет язычок пламени и тушит его раньше, чем занимается рыжим кольцом табак и тонкая бумага.
- Так, чтобы следующие пару лет он не мог подняться с инвалидного кресла.
Да, разумеется, все можно решить магией, но перед Рихардом всего лишь человек. Не он берет в руки молоток и замахивается до чужого крика, до разможженной плоти и острых осколков костей, перекатывающихся под исходящей кровью кожей.
Не он исток и причина всего происходящего – он продолжение воли герр Сейджа, его интересов, его семьи. На его новом знамени нет лаконичного сочетания красного, белого и черного. С ним не та пламенная и едва оформленная ярость, которая раньше выжигала изнутри, заставляя желать перемен в мире.
///

- …пятьдесят четыре звена. Каждое отмечено формулой, в совокупности представляет собой готовую вязь для ритуала поднятия. Ручная работа. Стоимость для знающих гораздо выше, чем может быть у оловянной цепочки. Для практикующих некромантию артефакт и вовсе бесценен, хотя драгоценные камни, включенные в звенья, были изъяты вандалами. Чудо, что артефакт вообще сохранился, а не был утерян безвозвратно.
Маг надеется, что его голос звучит достаточно ровно и спокойно, и только  в глазах вздрагивает в глубине зрачка затаенная, неразличимая, первобытная злость. Рихард заканчивает перечислять то, что могло лежать в обчищенных тайниках – то, что ждали от Зильбера и Рауша его знакомые из «восьмерки», но так и не смогли получить, как чех не получил свою книгу. То, что попала в список семейных реликвий [который наверняка гораздо длиннее озвученного], о которых говорил сам Исаак на стыке далеких 40х и 50х.
- Значимые, сильные артефакты, которые смогли сохраниться до наших дней, не зря куют из драгоценных металлов и камней. Человеческая жадность – лучшая гарантия, что бесценная вещь для нас, магов будет сохранена. Меня не интересует чужая жадность и жажда наживы. Или желание завершить свою коллекцию.
В конце концов, он все еще не уверен в том, что произошло в доме Зильбера и Рауша, он не уверен что произошло с самими австрийцами, прогрызшими себе в какой-то момент не новую нору или путь отхода из нее, а, возможно, собственную смерть и могилу.

- Так что, Исаак, ты пополнил свою коллекцию этими артефактами, вернул их в свою семью? Приблизился к своей цели?

Чех едва шевелит пальцами, неосознанно, рефлекторно - так, словно в любой момент готов сбросить с ладони боевое заклинание. Он понимает, что хрипнет, потому что он говорил слишком много, слишком долго, произнеся невозможное количество слов для себя за последние полчаса. В этом кабинете за ним стоит не чужой бледный и невообразимый призрак чужого авторитета и не чужие сокрушающие идеи, сотрясающие мир, будто то целый континент или чьи-то неважные жизни – за ним его ярость, которая привела Рихарда к Исааку 3 декабря 2004 года.
Разгорающаяся робко, едва тлеющая долгие годы, вспыхнувшая жадным ревущим пламенем внутри только сейчас, когда возможная цель так близка и на пути находится последнее препятствие, которое не хочет отступить, шагнуть в сторону, добровольно.

Отредактировано Richard Bolem (13-03-2019 19:55:17)

+2

6

Шестнадцать лет назад, когда впечатления были еще свежи, бывший узник Бухенвальда Давид Руссе описал то, что, как мы теперь знаем, происходило во всех концлагерях: «Триумф СС требовал, чтобы истерзанная жертва дозволяла отвести себя к виселице, не выказывая никакого протеста, чтобы жертва отреклась от себя, забыла о себе, чтобы она утратила свою личность. И делалось это не просто так, не из чистого садизма, эсэсовцам было нужно, чтобы жертва признала свое поражение. Эсэсовцы понимали, что система, которая способна уничтожить жертву еще до того, как она взойдет на эшафот... является лучшей из всех возможных систем, призванной держать в рабстве целый народ. В рабстве. В подчинении. И нет страшнее зрелища, чем эта процессия человеческих существ, покорно, словно марионетки, бредущих к смерти»
(Ханна Ардент "Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме")

В первые дни, после возвращения из Секешфехервара, Исаак мысленно задавал себе этот вопрос - не пересек ли он ту невидимую черту, скрытую от взгляда, но четко ощущаемую? Не стал ли он вровень с теми, кто затем отвечал перед всем миром за свои страшные преступления? Когда в ту ночь поднял руку, когда нажал на курок, когда разжигал костер. Ответ был всегда один и тот же - нет. Он не чувствовал вины, как и не чувствовал себя чудовищем. Когда-то, он не смог пойти навстречу смерти, выбрав другой путь - куда более долгий, более сложный, но правильный. И продолжал идти по нему до сих пор. Даже если основной движущей силой остаются вещи многим не понятные и странные. Две цели, которые кажутся чем-то неважным, побочным, если смотреть со стороны, но только сам Ковач понимает, что не будь этих целей - не было бы и его самого.

Да, Исаак все прекрасно понимал. И сейчас был не тот случай, чтобы торговаться, это было без надобности. Точно также как он ни в коем случае не ждал каких-то слов, хотя бы мимолетно напоминающих просьбу. С обоих сторон это было бы потерей уважения. Мужчина просто слушал собеседника, пытаясь понять лишь то, к чему была вся эта предыстория с информаторами. Попытка узнать больше? Возможно, если бы Ковач действительно переживал по этому поводу, то реакция была бы заметна. Но маг был спокоен. Он готов был слушать, и слушал. Внимательно, вдумчиво, отчасти заинтересованно. Не соглашаясь и не опровергая.

- Ты прав. - Исаак сдержанно кивает, смотря на чеха, - Будь они сделаны из алюминия или обычной стали, сохранить их в случае чего было бы куда сложнее, - так уж сложилось, что создатели артефактов, даже если сами не страдали сей низменной чертой, то наверняка были прекрасно осведомлены о человеческой алчности. О той самой алчности, что не знает пределов. Золото, алмазы, рубины, изумруды - вот что способно заставить биться человеческое сердце чаще, и этот способ куда вернее, чем, к примеру, обещание мира во всем мире. Куда большее количество людей восхищается мировыми произведениями искусства, зная об их истинной цене, тем самым отодвигая на второй план гений Рембрандта или Куинджи. Мерзко ли это? Пожалуй, да. Но не ему судить других. Ковач знает те вещи, о которых сейчас говорит Болем. И знает их истинную цену. И для него эта цена всегда будет выше, чем у любого другого коллекционера или артефактолога. Настолько выше, что не хватит всех денег, имеющихся в мире, чтобы мужчину устроила цена.

Исааку восемь. Он открывает массивную дверь, украдкой бросая взгляд на мезузу, и проходит внутрь отцовской аптеки. Такой знакомый запах трав и настоек бьет в нос, заставляя невольно остановиться на несколько секунд, прислушаться. Здесь уютно. Свет проникает сквозь большое окно, выходящее на оживленную улицу, но в глубине - полумрак. Отец радостно улыбается ему, поправляя очки, и зовет подойти. Аптека выглядит небольшой, только если не знать, что за маленькой дверью есть и другие помещения - склад, комната для приготовления лекарств и зелий, и еще один склад - но другого толка. Все, что принадлежит древнему магическому роду Ковачей. Часть из этих вещей мать не давала держать дома, особенно при маленьких детях, так и норовящих схватить все, до чего только можно дотянуться. - Семнадцатый век? - Исаак округляет глаза, обращая взор к отцу, держащему в ладони красивый перстень. Оказывается, это не так уж и много. И есть вещи куда старше, даже древнее. Но ему всего восемь, девятнадцатый век вот-вот готов уступить бразды правления двадцатому, и мальчику кажется, что семнадцатый был настолько давно, что даже представить невозможно. Он очарован и безумно признателен отцу, который разрешает сыну взять перстень в руки, предварительно надев перчатки. Это Иштван научил Исаака всегда, в первую очередь, думать о своей собственной безопасности.
...
Ничего нельзя было сделать. То, что являло собой всю историю семьи Ковач, насчитывающую далеко не одно столетие, сейчас растаскивалось чужими руками. Они смеялись, переговаривались между собой, споро складируя все в ящики под строгие описи. С этим, что у немцев, что у австрийцев всегда все было в полном порядке. Двое молодых парней, они явно младше Исаака, ловко подхватывают очередной деревянный ящик, несут его к грузовику. - Слушай, Зильбер, мы можем прихватить тут кое-что... полезное, - на лице австрийца появляется заговорщеская ухмылка. Сейчас их никто не слышит. Но их лица, пусть и подверженные возрастным изменениям меньше, чем у обычных людей,  навсегда останутся в памяти. Теперь уже в вечной.

- Ты же знаешь, что до цели еще достаточно далеко, - его голос все также ровен и спокоен. Исаак мог бы поддержать анекдотичный образ, отвечая Рихарду вопросом на вопрос. Но это было бы не столько смешно, сколько глупо. Болем говорит много, но во всей этой речи мужчина слышит один-единственный лейтмотив. Ковач не имеет ни малейшего желания говорить о семье. Не сейчас, ни когда бы то ни было. Потому что здесь не место эмоциям, и это он прекрасно знает.
- Что ж, - Ковач поднимается на ноги, предварительно затушив сигарету, - Я могу обрадовать и огорчить тебя одновременно. Подожди минуту, - мужчина неспеша покидает кабинет, чтобы пройти через несколько других помещений антикварного салона, а затем вернуться обратно со свертком в руках. Минут семь-десять, не более. Но Болем все еще здесь, а другого Исаак и не ожидал.
В неизменных перчатках, протягивая Рихарду такие же, артефактолог разворачивает плотную ткань, слой за слоем, пока перед глазами не предстает она - «Szabályok összegyűjtése», во всей своей красе.
- У меня было время, чтобы изучить книгу, - Исаак и не думает препятствовать чеху в рассматривании трактата, - Но готов признаться, что пока я не знаю, как ее читать. - он никуда не торопится, предоставляя Болему самому коснуться обложки, самому перелистать страницы, которые девственно пусты. Старая, желтоватая, но весьма ровная бумага. Ни одного следа чернил или краски. Ни одно известное Исааку проявляющее заклинание не смогло дать нужного эффекта. - В одном я могу быть уверен - это оригинал.

+1


Вы здесь » Arkham » Прошлое » god's gonna cut you down