Poenitentia: Sebastian Valentine до 25.05
Охота: Aiden Moss до 26.05
Ведьма: Elias Moore до 21.05
Сумерки: GM до 16.05
Атлантида: GM до 20.05
Аукцион: Lot Whitefern
Восточный экспресс: GM до 20.05
06.05 Перекличка и многие другие приятные новости с:
01.05 Первомайские новости и очередные изменения
24.04 Не проходим мимо, расширяем Аркхем описанием своих любимых мест
19.04 Любуемся трейлером к предстоящим событиям, а заодно спешим узнать новости о пополнении среди АМС
18.04 Недельное объявление. Не упустите возможность придумать свой стикер!
12.04 Просим всех обратить внимание на свежие новости и предстоящие события. Начинаем готовиться к переводу времени с:
01.04 Мы решили немножко пошалить ;) С 1 апреля!
25.03 Мы меняем дизайн и поздравляем Лота!!!
О всех найденных ошибках и пожеланиях можете сообщить в теме баг-репорта!
Дорогие гости, добро пожаловать в «Аркхем». Мы играем мистику, фэнтези, ужасы и приключения в авторском мире, вдохновленном мистическими подростковыми сериалами, вроде «Волчонка» и «Леденящих душу приключений Сабрины», и произведениями Г. Ф. Лавкрафта.
Unless you agree

Элора Фейн и Роберт Эстервуд
полезные ссылки

Arkham

Объявление


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Прошлое » god's gonna cut you down


god's gonna cut you down

Сообщений 1 страница 21 из 21

1

http://s3.uploads.ru/t/OaXZJ.gif

Isaac Kovacs & Richard Bolem
3 dec 2004, Europe, London

+2

2

«Когда я стою здесь перед вами в суде, я стою здесь ни один. Вместе со мной здесь находятся шесть миллионов обвинителей, но они не могут встать на ноги и указать на человека, сидящего в кабине на скамье подсудимых и плачущего, со словами: «Виновен!». Их прах развеян над холмами «Освенцима» и над полями «Треблинки», их останки разбросаны по всей Европе. Их слезы были выплаканы, но их голоса так и не были услышаны. Но я здесь и, следовательно, я буду говорить за них всех, и в память о них будет принят обвинительный акт»
(11 апреля 1961 года
Гидеон Хаузнер, генеральный прокурор на процессе А.Эйхмана в Иерусалиме)

10 ноября 2004 г.
Венгрия, Секешфехервар, окраина города.

Он не мог говорить за шесть миллионов. Более того, некие порывы максимализма под соусом из гуманизма слишком давно уже были чужды мужчине. Он знал и понимал, что не имеет никакого морального права взваливать на себя неподъемную ношу, однако имеет самое что ни на есть полнейшее право вернуть свое. А еще он имеет право на месть. Столь деструктивную, как считают продвинутые психологи и доморощенные философы, что так и хочется прижать их к стенке, заглядывая в искрящиеся любовью к ближнему глаза, много ли они потеряли за свою жизнь? И какова доля этих потерь по вине других? Вряд ли они смогу дать удовлетворительный ответ.
Исаак Ковач не был зациклен на мести, отдавая всего себя только ей одной. Но и нельзя сказать, что он был от нее свободен. Скорее она стала некой частью сложного паззла, в виде которого можно было представить всю его долгую жизнь, длиною в сто шестнадцать лет. И все же не вендетта вела его в небольшой дом на окраине венгерского города  Секешфехервар. Стены из потемневшего от времени камня скрывали за своей толщей двух людей, о которых маг успел узнать достаточно, чтобы более не сомневаться. Господа Зильбер и Рауш, наверное, обладая Исаак феноменальной памятью, он бы смог вспомнить их лица, увиденные шестьдесят лет назад. Но у него были способности иного рода, а в данном случае фамилий, которые они так не удосужились сменить, и прочих биографических данных было достаточно с лихвой.

Ковач шел к ним разговаривать. Он не был обвинителем, пусть и испытывал к бывшим австрийским солдатам ничто иное как омерзение. Возможно, это было неправильно, но мужчине было плевать. Это их грязные руки касались того, что было нажито родом Ковачей долгим и упорным трудом. И сейчас он, как потомок, имеет полное право на свои чувства, какими бы негативными последние не были. Но, можно повторять снова и снова, он шел разговаривать. Много лет назад эти люди присвоили некоторые вещи, хозяевами которых не были и никогда стать не смогут. И он направлялся к ним исключительно ради того, чтобы забрать свое. Более того, стоит отметить, что мужчина готов был заплатить за эти вещи немалую сумму, убеждая себя, что это плата за хранение, за то, что предметы не были за эти годы уничтожены и сто раз перепроданы, за то, что ему не составило большого труда после получения определенной информации распутать очередной клубок до его логического конца. Какие-то чувства, все еще жившие в душе мага, робко пытались дать о себе знать глухой болью и виной, что даже когда историческая справедливость давно восторжествовала в полной мере, он вынужден договариваться с теми, кого вовремя не отправили на эшафот. А еще лучше – не расстреляли. В спину. Им же самим и уподобляясь. Под звуки фрейлекса, что играют, сходящие от голода с ума, музыканты. Под лай овчарок и крики воронья.

Исаак остановил автомобиль примерно за квартал от нужного места, несколько минут просто просидев не шевелясь. Затем помотал головой, отгоняя эфемерных призраков прошлого, сейчас они могли сослужить ему плохую службу. Он неспешным прогулочным шагом шел по тенистой аллее, которая, даже несмотря на то, что листва с деревьев уже облетела, все равно казалась лишенной даже тусклого лунного света. Дым от сигареты утопал в темноте, смешивался с паром от дыхания, все же ночью уже становилось ощутимо холоднее. Прежде, чем прикоснуться к ручке двери, Исаак в очередной раз мысленно повторил для самого себя, что он идет лишь разговаривать.

И они разговаривали. И ничего не изменилось. Ковач не помнил лично этих двоих, но помнил их как собирательный образ той сволочи, что готова была марать руки в крови своих земляков, лишь бы принять позу повыгоднее, ложась под новую сильную власть. Озлобленные марионетки, до сих пор пытающиеся самоутвердиться. Их не устраивала цена, они спорили, отвратительно то и дело смеялись. Ковач старался вести себя достойно, нацепив маску отрешенности и непроницаемости. Он повышал цену, видя, что несметными богатствами эти двое не обладают, и рано или поздно должны проявить свою алчность во всей красе. Но, кажется, они шли на принцип, чем вызывали все новые и новые волны раздражения. Исаак слушал их, сидя в кресле их гостиной, и пытаясь отделаться от навязчивой мысли, что костюм теперь придется сжечь, после соприкосновения с обивкой этих кресел, после того, как ткань пропиталась этим воздухом. Пожалуй, временами он был излишне брезглив, хоть и мог себе это позволить.

Нет, им не казалось, что они проявляют излишнюю наглость, не желая получать большие деньги за то, что по идее должны были отдать бесплатно, да еще и принести свои глубочайшие и искренние извинения. Они цеплялись к словам, и Ковачу было все сложнее сдерживаться. Он знал, что был сильнее и старше их. И на его стороне была не только справедливость, но и хладнокровие, правда, последнее улетучивалось все сильнее и сильнее. Он не пытался предстать перед ними в лучшем свете, но терпение было на исходе, а уйти с пустыми руками мужчина бы себе никогда не позволил.

Аффект. Странное и тяжелое понятие, с которым ранее, кажется, Исаак был лично не знаком. Он не помнил, что именно послужило катализатором, какое слово, жест или выражение лица спустило пусковой крючок, но, кажется, все случилось достаточно быстро. Он никогда не был первоклассным боевым магом, но видимо в ситуации наивысшего эмоционального всплеска, какие-то былые познания проявились сами собой. Как и вполне человеческое оружие. Пелена спала, когда Ковач стоял посреди гостиной с разломанной мебелью, а на полу перед ним лежало два тела с зияющими чернотой отверстиями во лбах.

Мужчина в строгом костюме сидел на берегу реки, отрешенно наблюдая за пламенем большого костра. Ему пришлось постараться, чтобы оградить это место от любопытных глаз, но тем и отличаются магические способности от простых человеческих. На заднем сидении его машины заботливо завернутые в плотную ткань, лежали те вещи, за которые он готов был заплатить баснословные деньги тем, кто теперь лежал, объятый очистительным огнем. Исаак не испытывал ни малейших угрызений совести, и не считал даже это поводом для какого-либо беспокойства. Он слишком давно уже научился мирно жить с той трагедией, что случилась шесть десятков лет назад с теми, кого он по-настоящему любил. И кого не смог спасти. Он научился договариваться со своим огромным чувством вины. Он научился забываться, но ни в коем случае не забывать. И сейчас, смотря в темные силуэты деревьев, тонущих во мраке ночи на том берегу реки, сквозь языки пламени, он проваливался в то крайне редкое состояние, когда ему отчаянно хотелось мести. И он творил ее своими руками. У него была своя правда, свои мотивы и свои методы. И, что самое главное, он слишком давно уже разучился сожалеть о содеянном.

«Было бы естественно, чтобы чувства мщения и ненависти перевесили все. Но так не произошло. Даже после Катастрофы молодежь стала искать другие пути»
(1985 г.
Интервью Гидеона Хаузнера израильскому молодежному журналу «Сабра»)

3 декабря 2004 г.
Великобритания, Лондон, антикварный салон «Kovacs antiques»

Ничего необычного не было в этом звонке, по крайней мере так изначально показалось Исааку, сразу же после того как он повесил трубку. Подумаешь, он не виделись с Рихардом Болемом некоторое количество лет. Так ведь и близкими друзьями, да и друзьями вообще, их вряд ли можно было назвать. Исключительно рабочие отношения, пожалуй так. И точно также было и в это декабрьское утро. Ковач не привык отказываться от работы, особенно понимая, что она наверняка будет выгодна и ему самому. Они договорились встретиться в пять вечера в одном из его антикварных салонов в центре столицы.

Исаак не планировал надолго оставаться в Лондоне, просто будучи в Европе заехал проверить, как идут дела, и затем сразу же вернуться обратно в Соединенные штаты. Почти два года, проведенные им по большей части в Венгрии, одновременно радовали возможностью общения с сестрой и племянницей, с которыми так долго была потеряна всякая связь. И в тоже время опустошила. Исаак не пытался быть идеальным, не претендовал на райские кущи и вопиющую безгрешность. Но ранее ему не приходилось убивать. Тем более, по сути, в условиях, напрямую не угрожающих его собственной жизни и благополучию. Будучи уже далеко не ребенком, он умел справляться с внутренними переживаниями, как минимум, не вынося их на всеобщее обозрение. И все, кто знали мужчину, точно также знали и то, что по его внешнему виду крайне проблематично определить, о чем он думает и какие эмоции испытывает. Ковач считал это своим личным успехом и достижением.

Лондон мужчину успокаивал, потому он провел первую половину дня, сидя у окна в своей здешней квартире, с кофе, сигаретами и книгой. И это было, пожалуй, лучшим вариантом отдыха из всех возможных. В салоне он появился примерно за полчаса до времени встречи, неспеша осмотрел представленные на продажу предметы, с удовлетворением отметив, что дела идут хорошо, а значит он не зря платит всем этим людям. Рихарда он ждал в кабинете. Когда-то это был еще даже не салон, а просто маленькая лавка, первая из всех, которые впоследствии открывал Исаак. Потом он выкупил еще два помещения рядом, и в одном из них сделал рабочий кабинет. С тех пор тут лишь усердно производили уборку, но больше ничего не меняли и не трогали.

- Здравствуй, Рихард, - мужчина поднялся, когда дверь кабинета распахнулась, и выйдя из-за стола сделал несколько шагов навстречу, протягивая руку для обязательного рукопожатия. – Прошу, - он прошел к двум креслам и небольшому столику между ними, стоящими в другом конце помещения. Это явно лучше чем общение через большой письменный стол. Дождавшись, пока Болем сядет, Исаак опустился во второе кресло следом. – Будешь что-нибудь? Кофе, чай, алкоголь? – формальности, но все же обязательные к соблюдению. – Много лет прошло, - Ковач едва заметно улыбнулся, и после продолжил, - Что привело тебя ко мне? – он умел вести долгие светские беседы, вот только сейчас не видел в этом ни малейшего смысла, предпочитай перейти непосредственно к делу.

+3

3

- Здравствуй, Исаак.
Старый - чех примерно знает его возраст и не обманывается внешним видом - еврей предлагает рукопожатие, кресло и выпивку прежде, чем перейти к делу. Рихард совсем не против пропустить необязательную часть с взаимными расшаркиваниями и ответами на вопросы, которые никому из них двоих не интересны.
- 76-ой, - автоматически и без эмоций уточняет Болем, дотошный до подобных мелочей, пока разглядывает мага, сидящего напротив, доставая пачку сигарет и взглядом спрашивая, можно ли здесь курить. Он бы назвал другую дату, дату личной встречи до того, как Виктор переломал ему хребет в крошево и после кости срастались долго, болезненно и неровно в течение пары десятков лет. Проклятье и сейчас на нём, въевшееся в кости, сдавливающее колким и плотным кольцом шею, но книгу семьи Исаака чех продолжает искать совсем по другой причине, в какой-то момент перестав писать старому знакомому и прямому наследнику семейной реликвии который, кажется, не имел никаких шансов найти ее раньше самого чеха.

«Клуб восьми» расположен неподалеку от Франкфурта; герр Ланге держит более трёхста гектаров земли в Германии и пятиста в Монтане, часть из которых щедро предоставляет для нужд неформального объединения охотников, которое возглавляет, число которых в хорошие дни может перевалить за два десятка. Условия вступления просты: быть магом, иметь за плечами факт службы Третьему Рейху в любых войсках и не трепать языком о «восьмерке» кому не следует.
Рихард любил пострелять, но на охоту выбирался крайне редко - в лучшем случае раз или два в год, попадая на одно из собраний "восьмерки". Обхохотаться можно, над растиражированным в масс медиа штампом - клуб бывших нацистов, каково, а?!.. Сказал бы кто судетскому немцу, избежавшему принудительной депортации из Чехословакии и участия в Малых Нюрнбергских Процессах, что он будет так запросто тянуть коньяк в гостеприимном охотничьем доме с бывшими коллегами по цеху - не поверил бы. Впрочем, ностальгических вечеров здесь толком и не было. Никто не вдавался в неуместную ностальгию и не тряс скальпами убитых, как ценными трофеями.
- ...Зильбер?
- Верно. Он и его партнер. Возможно, они смогут тебе помочь.
Потасканные жизнью, хлещущие дорогой коньяк, как воду и не пойми как прижившиеся в "восьмерке", хотя у них не было ни внушительных капиталов, ни страсти к охоте, ни особой идейности - только бесконечная наглость, жадность и умение достать что угодно. Прейскурант на их услуги всегда был завышен, но получая очередной артефакт, книгу, ингредиенты, материал, Рихард не жалел о потраченном. Потом герр Зильберг сказал - интересует венгерский раритет; и чех ответил - что конкретно; а когда услышал, задал вопрос, состоящий только из одного слова - сколько.
Фолиант, написанный одним из предков Исаака, так и не был доставлен. Герр Зильбер и герр Рауш перестают отвечать на вежливые звонки - нельзя сказать, что Рихард в ярости, он может и подождать прежде, чем обратился к знакомым из "Восьмерки".
Как оказалось, подвел герр Зильбер и его компаньон не одного Рихарда.
Пока венгерская полиция прорабатывает версию за версией [на деле заходя в тупик], а "восьмерка" ищет обоих австрийцев [предполагая, что ушлые ублюдки просто залегли на дно, сколотив небольшое состояние за десяток лет], Рихард наблюдает за происходящим со стороны. Герр Кёллер присылает ему отсканированные материалы дела. Чех читает их не то чтобы сильно внимательно, и почти пропускает Ковача - небольшую аккуратную пометку на полях напротив имени. Он даже не свидетель, отработанный вариант, пустышка, тупик. Венгры наверняка долго извинялись перед уважаемым мистером Ковачем, что посмели потревожить его подобной мелочью, недоразумением.

А что, если...

...австрийцы пытались выкупить книгу у него. Что, если книга до сих пор у Исаак. Или, еще интереснее, что, если Исаак попытался выкупить ее у австрийцев? Те были как крысы, держали в своем дома не один магический тайник и согласно информации, полученной от "восьмерки", только часть из них была пуста, из дома австрийцев вынесли только часть артефактов. Деньги и материальные ценности остались нетронуты, что ставило под сомнение версию с бегством и выводило в приоритет другую - убийство.
Или его имитацию.
Рихард нервно вгрызается в большой палец, отрывая кусок кожи, раздраженно выдыхает и лезет в карман пиджака за монетой. Рельеф под подушечкой пальца успокаивает - один, два, три, четыре, пять... Под счет.
- Мистер Ковач? - спрашивает Рихард позже, слушая в ответ безупречный британский в противовес своему неровному американскому. Исаак его узнал, и чех переходит к основному, игнорируя два десятка лет, за которые обычные смертные забывают имена, лица и даты друг друга, - Мы можем встретиться?..

Он не берет с собой документы - Рихард Болем не покидает США, не пересекает таможенный контроль, не пользуется кредитными картами на другом континенте и не звонит со своего телефона. Маг, сидящий напротив Исаака, не имеет имени, фамилии, гражданства и любого из информационных айди современного мира.

Короткий кивок головы в качестве благодарности за предложенное кресло, короткий отрицательный жест пальцами - нет, нет и нет - в ответ на "чай-кофе-алкоголь". Он рад, что еврей не стал размениваться на долгие прелюдии.
Два старика с выцветшими от прожитых лет глазами в оболочках не по возрасту, сидящие напротив друг друга.
- Мистер Ковач, вижу, у нас обоих нет лишнего времени, поэтому начну с первостепенного. «Szabályok összegyűjtése», больше известный, - особенно тебе, Исаак, - как «Трактат о частицах и потоках». Из своих источников информации мне стало известно, что в данный момент времени он находится у тебя.
Рука на автомате потянулась к карману пиджака, выуживая монету-артефакт. Исаак знал, насколько это книга была важна для Болема, по долгой переписке, в конце каждого из писем чех спрашивал об одном, нашел ли Ковач если не сам фолиант, то следы, ведущие к нему.
- Обычно я не раскрываю имен своих информаторов. Но так как я уверен в том, что ты умеешь держать язык за зубами - их имена герр Зильбер и герр Рауш.
Чех вгрызается взглядом в Исаака, перекатывая между фалангами долларовую монету.

+2

4

Проблема с Эйхманом заключалась именно в том, что таких, как он, было много, и многие не были ни извращенцами, ни садистами — они были и есть ужасно и ужасающе нормальными. С точки зрения наших юридических институтов и наших норм юридической морали эта нормальность была более страшной, чем все зверства, вместе взятые, поскольку она подразумевала — как неустанно повторяли в Нюрнберге подсудимые и их адвокаты,  — что этот новый тип преступника, являющегося в действительности «врагом человечества», совершает свои преступления при таких обстоятельствах, что он практически не может знать или чувствовать, что поступает неправильно.
(Ханна Ардент "Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме")

18 ноября 2004 года
Будапешт, Венгрия. Отель "Four Seasons Hotel Gresham Palace Budapest"

Представитель Министерства иностранных дел Венгрии, в осанке которого угадывалась военная выправка, потому что потерять таковую невозможно, даже если человек окажется прикован к инвалидному креслу, одаривал вопросительно-укоризненным взглядом стоящего рядом с ним детектива венгерской полиции. Оба они только что переступили порог просторного номера в одном из лучших отелей столицы. Временный хозяин данного номера стоял напротив, ровно на том состоянии, чтобы можно было спокойно разглядывать незванных гостей. Он предполагал, что они придут, хотя настойчиво просил сотрудника посольства Соединенных штатов Америки не делать из мухи слона, и не устраивать цирк абсурда, подавая всяческие ноты протеста по поводу незаконного, по их мнению, допроса американского гражданина. Но сделали они, вероятно, по-своему, в противном случае эти двое мужчин сейчас здесь не стояли бы, чувствуя себя явно не самым лучшим образом.
- Не стоило, господа, - Исаак чуть улыбнулся, выслушав речь с извинениями, складывалось впечатление, что детектив придумывал ее не сам, по крайней мере, разговор с ним в его кабинете был построен совершенно иначе. - Это Ваша работа, я все понимаю, и у меня нет никаких претензий. - Ковач протянул руку, как знак того, что на этом можно закончить разговор, а также, что он точно не держит зла или обиды на правоохранительные органы своей Родины. Многие в процессе получения очередных документов, соответствующих визуальному возрасту, старались обозначить место рождения той страной, в которой жили на данный момент. У Исаака, хоть он и имел на данный момент американское гражданство, место рождения было указано настоящее. Возможно, причиной тому была ностальгия по тем временем, когда в этом городе и стране он был абсолютно счастлив. Все, что от этого осталось - лишь название величественного города, и два языка, на которых он до сих пор может свободно разговаривать, с той лишь разницей, что на идиш говорить теперь уже банально не с кем. - Всего доброго.
Выборочное ограбление - очень странное словосочетание было произнесено, но Ковач предпочел списать это на волнение говорившего, за которым только что захлопнулась дверь гостиничного номера. Конечно, у него не могло быть ни одного, мало-мальски адекватного мотива, грабить двух зажиточных граждан, да еще и похищать их. По крайней мере сейчас полиция отчего-то усиленно цеплялась именно за версию похищения. Хотел бы Ковач посмотреть на тех, кому бы понадобились два эти выродка. Просто два недалеких человека, всю свою жизнь идущие путем наименьшего сопротивления, ища лишь выгоду, и далеко не всегда думающих о ее цене. И таких, как Рауш и Зильбер было много, во все времена, сколько вообще существует человечество. К сожалению.
Он подошел к окну, на ходу закуривая, потому что когда ты платишь достаточно - можно попрать правила приличия и пожаробезопасности. Исаак видел, как эти двое покинули здание отеля, коротко кивнув друг другу, и разошлись в разные стороны. Представитель министерства сел в машину, а детектив пошел пешком, под накрапывающим дождем. Мужчина затушил сигарету и задернул шторы. Пройдя в другой конец комнаты, он достал из чемодана сверток, осторожно снял слои ткани, извлекая на свет увесистую старую книгу, и с ней опустился в мягкое и массивное кресло. Ему предстояло найти еще достаточно много. А пока существует цель - человек жив.

3 декабря 2004 г.
Великобритания, Лондон, антикварный салон «Kovacs antiques»

Что ж, пусть будет семьдесят шестой, Исаак не видел смысла спорить, как и не считал необходимым запоминать все даты. Некоторые он помнил слишком хорошо, настолько, что предпочел бы забыть их вовсе, но это было невозможно сделать. Порою мужчине казалось, что даже обратись он к какому-нибудь другому магу, с просьбой стереть ему память, все равно не получилось бы. Она была бы девственно чиста, как белый лист бумаги, и лишь в некоторых местах, темными, растекающимися чернильными кляксами, зияли бы эти даты, стремительно заполняя темно-синим весь лист от края до края. Дата их последней встречи с Рихардом в это число не входило, зато обстоятельства Ковач прекрасно помнил. И потому ему было вдвойне интересно, что сподвигло мужчину сначала позвонить, а затем - прийти на эту встречу.
- «Szabályok összegyűjtése»? - Исаак размеренно повторил название прекрасно известного ему трактата, спокойно, но со скрытым интересом разглядывая собеседника, - У меня? - Ковач едва заметно кивает, параллельно с Рихардом доставая портсигар. Небольшие клубы сигаретного дыма поднимаются к потолку, пока он выдерживает небольшую паузу после вопроса, по сути своей риторического.
Достопочтенные господа герр Зильбер и герр Рауш. Пепел не умеет говорить. Уж я-то знаю это, как никто другой.
Исаак знал, что эта книга имеет некое крайне важное для Болема значение. Как и то, где она на данный момент находилась. Если не упоминать о местонахождении информаторов, заодно. Отчасти, мужчине было даже любопытно, откуда его собеседник узнал Зильбера и Рауша. Впрочем... теперь это уже вряд ли имело какое-то значение.
О трактате Рихард спрашивал часто, в конце каждого отправляемого ему письма. И каждый раз Исаак отвечал отрицательно, нисколько не кривя душой. Данная книга впервые за очень долгие годы попала в его руки менее месяца назад, той ценой, которую он никогда не собирался платить. В ту ночь мужчину посетила странная мысль: а не стал ли он ближе к тем, кому принес смерть в своих собственных руках? Совершив убийство не защищаясь, не спасая себя или других, но ради своеобразной, пусть и совершенно по его мнению справедливой, выгоды? Но эта мысль исчезла также стремительно, как и возникла, утонув в других мыслях и эмоциях, куда более сильных, значимых и настоящих.
- Значит, ты не оставил надежды ее найти? - и снова риторический вопрос, ибо ответ был очевиден, и также был первопричиной их сегодняшней встречи. Интересно, зачем она тебе? Исаак верил, что Рихард понимал, что данную книгу он не готов будет ни отдать, ни продать, максимум, лишь дать ознакомиться. И в тоже время ему было интересно - откуда берется столь сильный интерес, не утихающий годами, и даже десятилетиями. - И эти господа, - за свою долгую жизнь Ковач научился умело скрывать эмоции, а потому на последнем слове не было ни единого акцента, выражающего его истинное отношение к этим двоим, ныне покойным. - Зильбер и Рауш, да? Они считают, что книга у меня. Занятно. - Исаак едва заметно улыбнулся и затушил сигарет о бронзовое дно старой пепельницы. Ненавязчивые элементы необязательной роскоши.
Исаак не демонстрирует испуга, да и страха в нем нет, как такового. Скорее некоторое удивление и интерес, что также точно запрятаны весьма глубоко, чтобы их нельзя было прочесть сходу на лице. - Хорошо. Допустим, что книга находится у меня, и твои информаторы тебя не обманули, - интересно, за сколько бы эти двое австрийцев готовы бы были продать книгу Болему? - И я лишь хочу спросить, что ты хочешь? Ознакомиться с ней? - вряд ли речь шла о получении копии, учитывая специфику самой книги. Но пока Исаак до конца не понимал, что именно является главной целью старого знакомого, он не мог говорить более прямо и открыто.

+2

5

Возможно. Допустим. Господа [заминка] Зильбер и Рауш, верно? Что, если так.
Напряжение выдает не поза, оставшаяся прежней, словно Исаак – хитрый, мать его, жид! – весь не из плоти и крови, как все ходящие по земле, а высечен из камня и оставлен неизвестным творцом здесь, в этом кабинете, в это кресле. Ни дергающаяся мышца под нижним веком, ни забегавший взгляд, ни судорожное и монотонное бум-бум-бум подушечками пальцев по подлокотнику, ни слишком резкая затяжка.
Ничего этого нет.
Сизый дым поднимается вверх от тлеющей сигареты, неторопливо сворачивается кольцами прежде, чем раствориться в воздухе.
Исаак непробиваемо спокоен. Исаак невозмутим. Его усталые черные глаза смотрят на мир все с тем же отрешенным и вежливым любопытством.
Что, если так. Допустим. Возможно.
Рихард чувствует, как вздрагивают его губы, оформляя на лице скупую улыбку.
- Ознакомиться, для начала. Изучить. Снять копию, если это возможно. Ты же понимаешь, что для меня ценность «Трактата» – в информации, которая содержится в нём, а не факте обладания твоей семейной реликвией.

Он бы, наверное, его сейчас убил, не задумываясь, за этот древний фолиант.
Если бы был уверен, что у жида в его доме, в его кабинете нет под рукой с пяток убойных артефактов и нет никакой защиты, которой любой маг защищает свою территорию. Исааку трактат без надобности – так, пополнить личную семейную коллекцию. Чеху книга жизненно необходимо, хотя без нее он и прожил последние несколько десятков лет.
Исаак мнется, выворачивается, осторожничает, словно взвешивает право Рихарда прикоснуться к тайне, словно пытается торговаться – чех раздраженно и резко тушит сигарету в пепельницу подается вперед из слишком, непозволительно удобного, расслабляющего кресла, трет ладони друг о друга, разминает кисти, цепко разглядывает Ковача, словно думает, с чего начать.
Не словно, так и есть.
Рихард пытается понять, торгуются ли они сейчас за книгу или нечто большее. Играют в карты или шахматы. Так или иначе, осторожность Исаака начинает его злить, будоража памяти о ярости прошлого, заставляющую его поднимать все выше и выше, вместе с десятками, сотнями других рук, красное знамя с черным злым колесом, перемоловшим Европу.
Можно сделать по-другому, аккуратно щупать друг друга, умалчивая о судьбе господина Зильбера и Рауша, смерть которых сама по себе не является чем-то интересным. Чех молчит, а после разворачивается с намеченного курса и рубит от плеча, отсекая долгие часы вежливых и фальшивых улыбок, с ходу скидывая с рук карты, которые могли оказаться козырями, но перестали иметь значение.
- Перстень Давида с формулой на семь, а не восемь лучей, как делают обычно. Золото, семь полудрагоценных камня в основе формулы. XVI век. Или XVII? Не помню точно, да и не особо разбираюсь в этом, если честно.
Изменить мир, потому что мир нуждается в переменах – а люди… Что люди? Вскрыв пару глоток на ритуалах начинаешь по-другому оценивать их значимость. Расходный материал, мясо, которое медленно гниет, до и после смерти, обрывающей бесполезную, зачастую, жизнь, потраченную ни на что.
- Сапфировая шкатулка, XVIII век. Серебро, ртуть и бронза. Шесть запирающих печатей, исполненных в традиционной манере гусситов. Не подделка. Идеальная реконструкция и исполнение, которые заставляла ранее накидывать этому артефакту несколько веков. Смешная история. Помню, как ты рассказывал мне ее.

///
- ...не знаю. Ну, сломайте ему обе ноги.
Рихард досадливо хмурится, пытаясь прикурить от спички, как в далеком 43-ем. Получается не особо - ветер на пустыре трепет язычок пламени и тушит его раньше, чем занимается рыжим кольцом табак и тонкая бумага.
- Так, чтобы следующие пару лет он не мог подняться с инвалидного кресла.
Да, разумеется, все можно решить магией, но перед Рихардом всего лишь человек. Не он берет в руки молоток и замахивается до чужого крика, до разможженной плоти и острых осколков костей, перекатывающихся под исходящей кровью кожей.
Не он исток и причина всего происходящего – он продолжение воли герр Сейджа, его интересов, его семьи. На его новом знамени нет лаконичного сочетания красного, белого и черного. С ним не та пламенная и едва оформленная ярость, которая раньше выжигала изнутри, заставляя желать перемен в мире.
///

- …пятьдесят четыре звена. Каждое отмечено формулой, в совокупности представляет собой готовую вязь для ритуала поднятия. Ручная работа. Стоимость для знающих гораздо выше, чем может быть у оловянной цепочки. Для практикующих некромантию артефакт и вовсе бесценен, хотя драгоценные камни, включенные в звенья, были изъяты вандалами. Чудо, что артефакт вообще сохранился, а не был утерян безвозвратно.
Маг надеется, что его голос звучит достаточно ровно и спокойно, и только  в глазах вздрагивает в глубине зрачка затаенная, неразличимая, первобытная злость. Рихард заканчивает перечислять то, что могло лежать в обчищенных тайниках – то, что ждали от Зильбера и Рауша его знакомые из «восьмерки», но так и не смогли получить, как чех не получил свою книгу. То, что попала в список семейных реликвий [который наверняка гораздо длиннее озвученного], о которых говорил сам Исаак на стыке далеких 40х и 50х.
- Значимые, сильные артефакты, которые смогли сохраниться до наших дней, не зря куют из драгоценных металлов и камней. Человеческая жадность – лучшая гарантия, что бесценная вещь для нас, магов будет сохранена. Меня не интересует чужая жадность и жажда наживы. Или желание завершить свою коллекцию.
В конце концов, он все еще не уверен в том, что произошло в доме Зильбера и Рауша, он не уверен что произошло с самими австрийцами, прогрызшими себе в какой-то момент не новую нору или путь отхода из нее, а, возможно, собственную смерть и могилу.

- Так что, Исаак, ты пополнил свою коллекцию этими артефактами, вернул их в свою семью? Приблизился к своей цели?

Чех едва шевелит пальцами, неосознанно, рефлекторно - так, словно в любой момент готов сбросить с ладони боевое заклинание. Он понимает, что хрипнет, потому что он говорил слишком много, слишком долго, произнеся невозможное количество слов для себя за последние полчаса. В этом кабинете за ним стоит не чужой бледный и невообразимый призрак чужого авторитета и не чужие сокрушающие идеи, сотрясающие мир, будто то целый континент или чьи-то неважные жизни – за ним его ярость, которая привела Рихарда к Исааку 3 декабря 2004 года.
Разгорающаяся робко, едва тлеющая долгие годы, вспыхнувшая жадным ревущим пламенем внутри только сейчас, когда возможная цель так близка и на пути находится последнее препятствие, которое не хочет отступить, шагнуть в сторону, добровольно.

Отредактировано Richard Bolem (13-03-2019 19:55:17)

+2

6

Шестнадцать лет назад, когда впечатления были еще свежи, бывший узник Бухенвальда Давид Руссе описал то, что, как мы теперь знаем, происходило во всех концлагерях: «Триумф СС требовал, чтобы истерзанная жертва дозволяла отвести себя к виселице, не выказывая никакого протеста, чтобы жертва отреклась от себя, забыла о себе, чтобы она утратила свою личность. И делалось это не просто так, не из чистого садизма, эсэсовцам было нужно, чтобы жертва признала свое поражение. Эсэсовцы понимали, что система, которая способна уничтожить жертву еще до того, как она взойдет на эшафот... является лучшей из всех возможных систем, призванной держать в рабстве целый народ. В рабстве. В подчинении. И нет страшнее зрелища, чем эта процессия человеческих существ, покорно, словно марионетки, бредущих к смерти»
(Ханна Ардент "Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме")

В первые дни, после возвращения из Секешфехервара, Исаак мысленно задавал себе этот вопрос - не пересек ли он ту невидимую черту, скрытую от взгляда, но четко ощущаемую? Не стал ли он вровень с теми, кто затем отвечал перед всем миром за свои страшные преступления? Когда в ту ночь поднял руку, когда нажал на курок, когда разжигал костер. Ответ был всегда один и тот же - нет. Он не чувствовал вины, как и не чувствовал себя чудовищем. Когда-то, он не смог пойти навстречу смерти, выбрав другой путь - куда более долгий, более сложный, но правильный. И продолжал идти по нему до сих пор. Даже если основной движущей силой остаются вещи многим не понятные и странные. Две цели, которые кажутся чем-то неважным, побочным, если смотреть со стороны, но только сам Ковач понимает, что не будь этих целей - не было бы и его самого.

Да, Исаак все прекрасно понимал. И сейчас был не тот случай, чтобы торговаться, это было без надобности. Точно также как он ни в коем случае не ждал каких-то слов, хотя бы мимолетно напоминающих просьбу. С обоих сторон это было бы потерей уважения. Мужчина просто слушал собеседника, пытаясь понять лишь то, к чему была вся эта предыстория с информаторами. Попытка узнать больше? Возможно, если бы Ковач действительно переживал по этому поводу, то реакция была бы заметна. Но маг был спокоен. Он готов был слушать, и слушал. Внимательно, вдумчиво, отчасти заинтересованно. Не соглашаясь и не опровергая.

- Ты прав. - Исаак сдержанно кивает, смотря на чеха, - Будь они сделаны из алюминия или обычной стали, сохранить их в случае чего было бы куда сложнее, - так уж сложилось, что создатели артефактов, даже если сами не страдали сей низменной чертой, то наверняка были прекрасно осведомлены о человеческой алчности. О той самой алчности, что не знает пределов. Золото, алмазы, рубины, изумруды - вот что способно заставить биться человеческое сердце чаще, и этот способ куда вернее, чем, к примеру, обещание мира во всем мире. Куда большее количество людей восхищается мировыми произведениями искусства, зная об их истинной цене, тем самым отодвигая на второй план гений Рембрандта или Куинджи. Мерзко ли это? Пожалуй, да. Но не ему судить других. Ковач знает те вещи, о которых сейчас говорит Болем. И знает их истинную цену. И для него эта цена всегда будет выше, чем у любого другого коллекционера или артефактолога. Настолько выше, что не хватит всех денег, имеющихся в мире, чтобы мужчину устроила цена.

Исааку восемь. Он открывает массивную дверь, украдкой бросая взгляд на мезузу, и проходит внутрь отцовской аптеки. Такой знакомый запах трав и настоек бьет в нос, заставляя невольно остановиться на несколько секунд, прислушаться. Здесь уютно. Свет проникает сквозь большое окно, выходящее на оживленную улицу, но в глубине - полумрак. Отец радостно улыбается ему, поправляя очки, и зовет подойти. Аптека выглядит небольшой, только если не знать, что за маленькой дверью есть и другие помещения - склад, комната для приготовления лекарств и зелий, и еще один склад - но другого толка. Все, что принадлежит древнему магическому роду Ковачей. Часть из этих вещей мать не давала держать дома, особенно при маленьких детях, так и норовящих схватить все, до чего только можно дотянуться. - Семнадцатый век? - Исаак округляет глаза, обращая взор к отцу, держащему в ладони красивый перстень. Оказывается, это не так уж и много. И есть вещи куда старше, даже древнее. Но ему всего восемь, девятнадцатый век вот-вот готов уступить бразды правления двадцатому, и мальчику кажется, что семнадцатый был настолько давно, что даже представить невозможно. Он очарован и безумно признателен отцу, который разрешает сыну взять перстень в руки, предварительно надев перчатки. Это Иштван научил Исаака всегда, в первую очередь, думать о своей собственной безопасности.
...
Ничего нельзя было сделать. То, что являло собой всю историю семьи Ковач, насчитывающую далеко не одно столетие, сейчас растаскивалось чужими руками. Они смеялись, переговаривались между собой, споро складируя все в ящики под строгие описи. С этим, что у немцев, что у австрийцев всегда все было в полном порядке. Двое молодых парней, они явно младше Исаака, ловко подхватывают очередной деревянный ящик, несут его к грузовику. - Слушай, Зильбер, мы можем прихватить тут кое-что... полезное, - на лице австрийца появляется заговорщеская ухмылка. Сейчас их никто не слышит. Но их лица, пусть и подверженные возрастным изменениям меньше, чем у обычных людей,  навсегда останутся в памяти. Теперь уже в вечной.

- Ты же знаешь, что до цели еще достаточно далеко, - его голос все также ровен и спокоен. Исаак мог бы поддержать анекдотичный образ, отвечая Рихарду вопросом на вопрос. Но это было бы не столько смешно, сколько глупо. Болем говорит много, но во всей этой речи мужчина слышит один-единственный лейтмотив. Ковач не имеет ни малейшего желания говорить о семье. Не сейчас, ни когда бы то ни было. Потому что здесь не место эмоциям, и это он прекрасно знает.
- Что ж, - Ковач поднимается на ноги, предварительно затушив сигарету, - Я могу обрадовать и огорчить тебя одновременно. Подожди минуту, - мужчина неспеша покидает кабинет, чтобы пройти через несколько других помещений антикварного салона, а затем вернуться обратно со свертком в руках. Минут семь-десять, не более. Но Болем все еще здесь, а другого Исаак и не ожидал.
В неизменных перчатках, протягивая Рихарду такие же, артефактолог разворачивает плотную ткань, слой за слоем, пока перед глазами не предстает она - «Szabályok összegyűjtése», во всей своей красе.
- У меня было время, чтобы изучить книгу, - Исаак и не думает препятствовать чеху в рассматривании трактата, - Но готов признаться, что пока я не знаю, как ее читать. - он никуда не торопится, предоставляя Болему самому коснуться обложки, самому перелистать страницы, которые девственно пусты. Старая, желтоватая, но весьма ровная бумага. Ни одного следа чернил или краски. Ни одно известное Исааку проявляющее заклинание не смогло дать нужного эффекта. - В одном я могу быть уверен - это оригинал.

+1

7

Исаак говорит подождать минуту. Рихард готов ждать хоть два часа, когда его цель – осязаемая, близкая, уже почти здесь. Никуда не денется. Не придется перетряхивать половину Европы и искать годами тонкие нити [обрывающиеся, как прозрачная паутинка, стоит подуть случайному ветру] ведущие к трактату.
Всего лишь немного подождать.
Чех не то, чтобы нервничает, но закуривает вторую сигарету, которая отправляется в пепельницу сразу после того, как скрипит дверь и Исаак вносит сверток. Чертов еврей делает это с такой церемониальной почти неспешностью, что Рихард едва сдерживается, чтобы не поторопить его.
Пока Исаак с осторожностью кладет сверток на стол. Разворачивает его, являя книгу. Надевает черные перчатки и предлагает такие же Болему. Рихард неумело щелкает раструбами, ведет пальцами по обложке, раскрывает первую страницу.
Желтоватую, грубую бумагу с рельефными волокнами, на которой нет ничего.
Страница за страницей – пустые.
Всё – без толку.

- Ты уверен, что это она? – скулы каменеют. Болем сжимает кулаки и упирается костяшками в стол,  по обе стороны от злополучной книги, которая оказалась меньше, чем он ожидал, а взглядом – в пустую страницу, одну из многих, ни на одной из которых нет ни единого чернильного, кровавого, промасленного пятнышка или царапины.
«Ты, хитрый жид, не подсунул ли мне подделку?» - некстати вспоминается ухмылка, сквозящая в голосе Зильбера. Ее слышно даже по телефону. Австриец явно рад, что сорвал куш. Австриец явно знает что-то еще. Рихард тогда не придал этому значения. Сейчас он с трудом заставляет себя поднять голову и посмотреть Исааку в глаза. Книга была у Зильбера или, минимально, он ее видел. Листал. Смотрел. С учетом факта того, что Исаак засветился в доме австрийцев – скорее первое, чем второе.
Подозрительность чеха начинает шкалить, достигает своего апогея, когда он с раздражением срывает перчатки и по привычке хватается за монету-артефакт, оглаживает раз за разом подушечкой под счет. Трижды на аверс. Трижды на реверс. Трижды на аверс…
- Ты забрал книгу из дома Зильбера, - говорит Рихард. Он не озвучивает второй, следующий и закономерный вопрос, потому что это сейчас неважно. Чех мечется взглядом от пустых страниц обратно до невозмутимого лица Исаака. Выравнивает дыхание. Отходит от массивного стола и некоторое время шагает от одной стороны ковра к другой – аверс, реверс, аверс… - пока не цепляется за слова, сказанные евреем.
Пока не знаю как читать.
Не совсем, не вообще, не – абсолютно.
Он не знает сейчас, но может узнать.
- Когда ты узнаешь? – спрашивает Рихард. Голос сочится раздражением, истекает им, как раздавленное сгнившее яблоко.

///
- Они не люди, - пораженно выдыхает роттенфюрер СС. Табак липнет к языку, забивается между зубов, медленно мокнет тонкая бумага на сухих губах. Дым разъедает глаза. Шерстяная рубашка со следами неумелой починки пропитана потом и липнет к коже, царапает ее, колет, натирает швом под левой рукой. Июнь в Югославии душный, дневной жар не сразу спадает по вечерам.
- Отребье. Зверье.
Вебер смеется и хлопает по плечу – чех кривится, из-за чего тот хохочет уже в голос:
- Понял, наконец? – усмехается добродушно, - Ничего, привыкнешь. Привы-ы-ыкнешь…
///

- Что нужно сделать, чтобы узнать? – ковер глушит звук шагов. Что-то останавливает от того, чтобы схватиться за книгу голой рукой и Рихард отдергивает ладонь, останавливаясь у стола, - Чем я могу помочь тебе?
Чех смотрит пытливо, въедливо.
- Это же реликвия твоей семьи. Кто-то должен знать, что-то должно сохраниться.
Он пока еще держит себя в руках – «Трактат» собственность семьи Ковача. Исаак не сделал ничего плохого ему лично и в целом перспективный, ценный контакт, который не хотелось бы терять. Информацию – можно получить иным путем, проще и быстрее, чем проливать ненужную кровь, чтобы забрать с собой чужую собственность.

0

8

Зло в Третьем рейхе утратило тот признак, по которому большинство людей его распознают — оно перестало быть искушением. Многие немцы и многие нацисты, возможно, испытывали искушение не убивать, не грабить, не дозволять своим соседям идти на верную гибель (а то, что конечной точкой транспортов с евреями была смерть, знали все, хотя далеко не все знали чудовищные подробности) и тем самым не становиться соучастниками преступления, которые извлекли из него выгоду. Но — Господь знает, они научились противиться искушению.
(Ханна Ардент "Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме")

- Уверен. – больших слов и не требуется. Исаак мог бы счесть это искренним оскорблением. Они знакомы не первый день, и то, что известно Болему о нем, может говорить куда красноречивее любых слов. Ибо есть вещи, в которых Ковач не ошибался ранее, и не ошибется никогда, сколько бы лет не было отведено ему прожить еще на этой земле. Будь это какой-нибудь ритуальной кинжал из стран центральной Африки, сомнения были бы куда более оправданы. Но то, что касалось артефактов, веками хранившихся в доме его семьи – нет, извольте, в этом мужчина не мог ошибаться. Только не в этом.

Исаак не собирается торопить Рихарда. Он может листать эти страницы столько, сколько ему будет угодно. Сам Ковач просмотрел каждую, пристально, с некоторым нетерпением. Он вглядывался в них, изучал, пытался найти способ проявить текст. Одно заклинание за другим шли в ход, часть из которых маг использовал не более двух – трех раз за всю свою долгую практику. Ряд из них и вовсе впервые. Но бумага молчала. Ни малейших изменений, ни единого движения, никаких, даже самых мимолетных намеков. Когда заклинания не дали никакого результата, Ковач использовал проявляющие чернила. Они, само собой, не имели ничего общего с тем, что сейчас используют школьники, и даже спецслужбы. Это тоже была магия, но явно не подходящая к конкретному случаю. Их было около десяти разных видов – безрезультатно.

- День, месяц… год? – Исаак говорит безэмоционально, насколько это возможно. – Я не могу дать тебе точный ответ на твой вопрос. Я знаю лишь, что этот способ существует, но мне он пока не известен. – Ковач не видит никакого смысла убеждать чеха в том, что ему это необходимо ничуть не меньше. У них слишком разные мотивы, которые сходятся лишь в одной точке соприкосновения – для них обоих это имеет огромную важность. Возможно, у Рихарда меньше времени, этого Исаак знать наверняка не может, да и не пытался никогда узнать. Пусть личные дела продолжают оставаться личными, а он никогда не страдал излишним любопытством. Но искать решение он будет в любом случае для себя. И это, пожалуй, наилучшая гарантия того, что данное решение, так или иначе, будет найдено.

Нет никакого желания снова возвращаться к Зильберу и Раушу. Им уже все равно. А для Исаака не было принципиальной разницы, в чьем именно доме могла находиться данная книга, как и ряд других вещей, принадлежавших ему по праву. По праву, которое он всегда считал неоспоримым. И он не видит сейчас смысла как-то реагировать на попытки возврата к этому разговору. В жизни Ковача было достаточно сожалений, которые живы в нем до сих пор, чтобы добавлять к ним еще и сомнения по поводу отправки на тот свет двух австрийцев. Были бы они чуть умнее, все могло бы сложиться иначе. Не проще, но положительнее, в первую очередь, для них двоих. Но случилось то, что случилось. И изменить ничего было нельзя.

- Лишь искать способ, - Исаак пожимает плечами, все также спокоен, хотя мысленно отмечает, что его начинает несколько раздражать такое нетерпение и нервозность Болема. Он это понимает, но понимание никоим образом не мешает раздражению. – Я пробовал массу заклинаний, которые могли бы подойти. Пробовал ряд проявляющих средств. Как ты можешь видеть – пока это не принесло результата.  – Рихард предлагает помощь, и несмотря на всю безусловную логичность такого предложения, Ковач все же несколько удивлен. – Я планировал поискать варианты в специализированной литературе, - нет смысла уточнять, что речь идет о литературе исключительно магического характера, - Полагаю, если ты решишь мне в этом помочь, поиски пройдут быстрее, - но никто не гарантирует успеха.

Да, это была реликвия его семьи. Исаак чуть кивает в знак согласия, ощущая, как фраза, сказанная чехом, отдает глухим неприятном ударом где-то в глубине грудной клетки. – Боюсь, тех, кто мог бы знать, - мужчина делает акцент на прошедшем времени, -Уже ни о чем не спросишь. – они, обладающие этим знанием, молчат уже минимум семьдесят с лишним лет. И ни один, даже самый талантливый медиум или некромант (не дай Б-г) в этом мире не сможет добиться от них ни единого слова. Кого за это благодарить – вопрос слишком риторический, чтобы рассуждать об этом вслух, по крайней мере сейчас.

+1

9

Тех, кто мог знать, уже ни о чем не спросишь. 
Рихард выпадает из происходящего на несколько секунд, растерянно моргает, не сразу понимая, кого имеет в виду Исаак, и медленно выдыхает, когда, кажется, улавливает смысл его ответа. Переводит взгляд на пустые страницы и обратно.
Разумеется, Ковач проверил все, что могло сработать, вернее, все, что было у него в доступе за этот месяц форы. Разумеется, у Ковача более обширный опыт в вопросах возвращения артефактам и прочему магическому старью товарного вида. Но Ковачу-то явно некуда торопиться, потому что тут дело касается не прибыли, а семейной реликвии. В самом деле, не найдет ответ он – найдет кто-то из его потомков, какая разница, произойдет это через год, десять или сто лет.

В этом и заключается смысл наследственности.
Преемственности.
Самое главное, что книга вернулась обратно в семью Ковач.
«У него вообще есть дети?..» - некстати думает чех. Ему до дрожи не нравится фраза жида «думал поискать». Пыльные бесполезные страницы, в которых ответов больше, чем вопросов. Чертов еврей. Закопается, как книжный червь, в эти свои заумные закорючки, перебирать неторопливо по одной, пока время будет утекать песком между пальцев.

Ярость снова начинает стучать в висках, плавится в чернильную ненависть, пока он смотрит в темные и слишком спокойные глаза Исаака.
если бы этого жида и всю его семейку добили во время войны, сожгли в крематории Освенцима или Дахау, сейчас бы не было всех этих проблем
Книга принадлежала бы Рихарду безраздельно, и он бы явно не стал тратить время, нашел бы способ вскрыть её секреты максимально быстро. Чех кладет не прикрытую перчаткой ладонь на обложку, чувствует шероховатость и тлен, тронувшие кожу с вдавленными, не читаемыми уже почти символами и буквами незнакомого алфавита. Болем надавливает рукой так, что металлические элементы, тронутые ржавчиной, больно впиваются в коже, и смотрит на еврея так, словно готов раздавить эту книгу, превратить ее в пепел печей концлагерй.
- Это реликвия твоей семьи, Исаак, - с долей яда цедит чех, - И ты не знаешь что с ней делать? Кто тогда знает? Зачем тебе вообще эта книга – поставить на полку и гордиться пополнением коллекции? Любой артефакт, любая магическая дербедень должна работать, Исаак, а не гнить под стеклянным колпаком в музее памяти. Только так она сохраняет себя целостной. Тебе ли не знать.
«Я забираю ее,» - вертится на языке. Но, пожалуй, такого еврей не простит. Рихард колеблется доли секунд, взвешивая все за и против.

- Я искал ее… Шесть. Десятков. Лет. Посмотри на меня. Посмотри внимательно, - и едва сдерживается, чтобы не рявкнуть, - Не глазами – магией смотри! На мне проклятье. Я могу умереть уже завтра. Я уже покойник. Моя жизнь ограничена этим проклятьем. Этот фолиант – последняя надежда его снять.
Чех давит. Ладонью на обложку, словами – на Ковача, пытаясь пробить барьер невозмутимости в его глазах. Только для того, чтобы вызвать жалость и сочувствие, наверное, нужно не шипеть змеей и не цедить слова по одному, а говорить мягче, спокойнее и смотреть не волком.
Рихард так не может. Он ждал слишком долго и эта неуклюжая попытка переговоров последняя. Пожалуй, хватит. Он действительно имеет право не забрать, но одолжить то, что считает своим по праву. Не пыльные страницы – знания, скрытые за белыми листами.
- А ты предлагаешь мне ждать неизвестно чего. Отдай мне трактат по-хорошему, Исаак. Если ты не знаешь, что с ним делать – я найду способ разгадать эту головоломку. А ты можешь искать ответы в специальной литературе столько, сколько захочешь, раз тебя не поджимает время.
Их разговоры никогда не касались второй мировой, они оба словно интуитивно обходили скользкую тему, тонкую и острую, как весенний лед, готовый пойти черными трещинами. Исаак не задавал лишних вопросов. Не испытывал желания копаться в чужом прошлом и Рихард. Отчасти это можно было бы назвать чувством стыда, но не являлось им. К моменту, когда чех пересекал границы Судетской области, а позднее и Польши, в его памяти образовался темный провал, над которым струится серая дымка. Такое случается из-за неуемного количества алкоголя или наркотиков.
Это было в прошлой жизни. Он и сам был другим.
Они так и не стали близкими друзьями, и поэтому Рихард не чувствует себя обязанным сказать правду. Что фолиант ему нужен не для того, чтобы снять проклятие, которое успело стать частью него самого, а для того, чтобы научиться вешать такие же изощренные, страшные в своей невозможности их снять, удавки проклятий на других.

+2

10

Да, это факт, что тоталитарное господство пыталось создать «бреши забвения», через которые исчезли бы все большие свершения, добрые и во имя зла, но поскольку лихорадочные старания нацистов с июня 1942 года уничтожить все следы злодейских убийств — путем кремации, сожжения в открытых карьерах, за счет использования взрывчатых веществ, огнеметов и устройств для перемалывания костей — были обречены на провал, все их усилия заставить противников «исчезнуть тихо и незаметно» оказались тщетными. «Брешей забвения» не существует. Всегда найдется человек, которому будет что рассказать. Следовательно, ничто не может быть «бесполезным практически», по крайней мере быть таковым надолго.
(Ханна Арендт "Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме")

Пепел не может говорить.
По прошествии стольких лет, это оставалось единственным, что могло вывести Исаака из себя. Заставить по-настоящему нервничать. И поэтому сейчас он молчал. Даже не ждал, лишь пытался успокоиться, прийти в прежнюю эмоциональную норму. Он вынужден ненадолго отвести взгляд от Болема, рассматривая массивную пепельницу на небольшом столике, вновь доставая портсигар и медленно прикуривая, крепко держа в пальцах зажигалку, слишком крепко, пожалуй. В какой-то момент Ковач не замечает, что пепел слетает с кончика сигареты, плавно опускаясь на паркет, рассыпаясь на мельчайшие сероватые частички. Одно малейшее движение воздуха – и он подхватит его, унесет в любом направлении, развеет так, что он станет невидим человеческому глазу, даже самому прозорливому. Дай ему только волю покинуть разрешенные пределы – и он смешается с дождем и ветром, осядет в почве, смешается с речной водой.
Исчезнет. Навсегда.
Станет частью этого мира. Невидимой. Но не забытой.
Даже несмотря на то, что будет вечно молчать.

По сути, невинный вопрос Рихарда всколыхнул в Исааке те эмоции, коим он никогда не позволял показываться наружу при посторонних. В конкретном случае, посторонними для него были все. Без исключения. И сейчас он балансировал на грани, слишком тонкой и острой, чтобы быть однозначно уверенным, что сможет удержать равновесие. 
Они никогда не беседовали и собственном прошлом. Вероятно, для того не было достаточных предпосылок. В противном случае, возможно, не следовало бы таких вопросов. Вот только вряд ли Ковач бы мог реагировать иначе.

Исаак смотрит, как ладонь чеха ложится на книгу, без платка, без перчатки, и невольно, совсем незначительно, но он морщится. Если Рихард думает, что Исаак готов искать разгадку годами, а то и веками – он ошибается. Но сейчас, как кажется Ковачу, его гостем руководит нетерпеливость, поспешность. Но и они лишь следствие, а ему интересна причина. Исааку важно понимать. Потому он уже почти спокойно наблюдает, как Болем с силой давит на фолиант, будто бы это выдавит из визуально пустых страниц витиеватые строчки.  Так что же это? Акт отчаяния? Или всего лишь черта характера чеха? Отчего-то Ковач все более верит в первый вариант.
- Да, все верно, - Исаак сдержанно кивает, вновь смотря собеседнику прямо в глаза. Это реликвия его семьи. Это то немногое, что от нее осталось. Он мог бы попробовать объяснить это чеху, но не видит в том должной необходимости. Не считает нужным оправдываться, как бы то ни было.  – И ты сам ответил на свой же вопрос. Разве этого недостаточно?  - когда цепляешься за последние крупицы, цена не имеет значения. Он может держать в руках то, что когда-то держали в руках его предки. Последнее, что поддается осязанию. Что он обязан сохранить в том же виде.

Потому что пепел…
… пепел утекает сквозь пальцы, как бы плотно они не были сжаты.
Потому что он – единственный, кто может это делать. Это его обязанность. Перед ними. И перед Б-гом. Как обязанность жить. Как обязанность читать каддиш ятом. То малое, но безумно важное, что он еще может сделать.

И правда. Исаак никогда не замечал этого раньше. Не потому что был слеп, просто не смотрел с этой стороны. Он не был хорошим специалистом в проклятьях, но понимал, что то, чем неизвестный маг наградил Болема, не просто сложное. Оно – произведение искусства для узкого круга ценителей. И теперь все встает на свои места. Все причины выстраиваются в правильный ряд.  – Шестьдесят лет? – это не вопрос, скорее вербализация того количества лет, месяцев, дней и часов, что значили для Исаака не меньше. – Шестьдесят… - он переводит взгляд на тлеющий окурок, зажатый между указательным и средним пальцами правой руки, выверенным движением туша его о край пепельницы. – Совпадение ли… Но я искал ее ровно столько же. – и пусть сначала его поиски были больше планами и мечтами, чем реально существующими поступками, но это сейчас не имело существенного значения.  – Ты уверен, что я предлагаю тебе ждать неизвестно чего? – Исаак вздыхает. Он мог бы съязвить, что раз у Болема было шесть десятков лет, то время поджимать не может априори. Но предупредительно молчит, прекрасно ощущая, что атмосфера накаляется и без этого.  – И, думаю, ты понимаешь, что просишь о невозможном? – если он, конечно, просит, в чем Ковач начинает несколько сомневаться. Но и от своей правды отступать мужчина не намерен. Не ради этого он впервые за свою уже весьма долгую жизнь пошел на двойное убийство. Как бы уверенно оправдано оно для Исаака не было. В его представления о справедливости и возврате некогда украденного предложенное Болемом не входило ни под каким углом.
- Я совершенно не против, чтобы ты сделал себе копию. Более того, я готов сделать ее для тебя сам. – это честно, в конце концов, Ковач знал, и до сегодняшнего дня, что Рихард давно уже ищет трактат. – И если у тебя есть мысли по поводу того, как можно прочесть книгу. Или же ты предполагаешь, что где-либо или у кого-либо можно получить по этому поводу ценную информацию, я с готовностью приму это. – мужчина почти спокоен, снова, - Я считаю это наиболее конструктивным решением вопроса.

+2

11

Исаак предлагает ему сделать чертову копию – под ладонью, вжатой в книгу, растекается влажное тепло и чех подается вперед, старательно отмахиваясь от назойливой мысли нессоритьсясевреем. Правильной, в общем-то, расчетливой, практичной. Вот только Рихард сейчас мало похож на себя обычного, когда на кону стоит не абстрактный, пусть и нужный артефакт, а то, за чем он охотился добрую половину своей жизни.
- Мне не нужна пустышка. Зачем мне копия с пустыми страницами? Чтобы сделать полноценную реплику, тебе нужно понимать, что за заклятье лежит на этом фолианте. А ты… нихрена не понимаешь этого, Исаак.
Книга-артефакт, если вдуматься. Не столь уж исключительный случай. Прочитать может не каждый, только тот, у кого есть ключ. Но воссоздать артефакт можно только тогда, когда ты видишь его изнутри, понимаешь, что составляет его суть.
- И обещания ничего, Исаак, мне тоже не нужны.
Рихард выпрямляется и убирает ладонь с книги, растирает пальцами кровь, равнодушно разглядывает металлическую проржавевшую оковку, на которой алым блестит его кровь.
Поднимает глаза на Исаака.
Это странная мысль, но у него ощущение, что прямо сейчас, в этот момент, произошел какой-то извращенный вариант сакрального ритуала братания на крови. Через книгу, которая уйдет дальше в семье Ковач, достанется потомкам Исаака, прямым или… непрямым.
Как же хочется сейчас вывалить все, хлесткую правду, о которой чех устал молчать десятилетиями. Никому. Ни Сейджам, ни случайным любовникам и любовницам, претендующим на душевное тепло, ни Ткачу, ни сомнительным деловым партнерам, которые по меркам всего остального мира тянули на понятие близких, доверительных и даже дружеских отношений.

Кто-то, кто может знать все секреты.
Кто-то, кому ты доверяешь.
Кто-то, кому ты намеренно или случайно говоришь сначала одно слово, потом их уже два, а после – гораздо больше.
У каждого должен быть такой человек.
Нет, не так – невозможно не проговориться однажды.
Так или иначе.

- Мы нашли книгу. Но Вы уверены в том, что искали, мистер Болем?..

- Это крысы. Зильбер и Рауш – крысы. Расчетливые. Которые не упустят своей выгоды.
«У любой крысы есть множество путей отхода, не одна нора и бухгалтерия, которая помогает им не продешевить»
Рихард смотрит на Исаака – уже без прежней злости и ненависти. Несформированная мысль накрывает чеха медленным осознанием. Это же так просто – то, над чем он уже хмурился, листая отчеты венгерской полиции, что не давало ему покоя. И никто из восьмерки не думал об этом. Или думал, а может быть, даже получил желаемое раньше него, но молчал об этом.
- Может, я и предполагаю, где можно получить еще информацию, - щелкает спичка, ладонь чех перехватывает платком, - Но я хочу знать. Что случилось с этими крысами. Ты убил их, Исаак? Что там произошло? Что ты делал после?

Отредактировано Richard Bolem (14-04-2019 20:23:14)

+2

12

"Сила — это когда ты имеешь все причины на убийство, но не совершаешь его."
(Оскар Шиндлер)

Темно-алые капли на холодных металлических элементах окантовки фолианта. Металл не в состоянии впитать их, он лишен впитывающего свойства, и потому маленькие капли просто скатываются на его глади, становятся красными точками, словно поглощая собою все остальные цвета в кабинете. В мире. Ковач смотрит на них слишком внимательно, будто бы просто не в состоянии отвести взгляд.
Красный – цвет силы. Цвет страсти. И боли.
Цвет жизни, бегущей по венам и артериям, заставляющей работать сердечную мышцу.
Цвет флагов и транспарантов.
Цвет маков и гвоздик.
Цвет смерти. Неестественной. Но все же – смерти.

Красный шелковый шарф, который она заматывает вокруг шеи, завязывает каким-то причудливым узлом. Цвет зари, так выгодно оттеняющий темные волосы и глаза. – Ikh kuk gut in royt?* - ее голос звенит, отражаясь от зеркала в тяжелой раме, от стен, оклеенных светло-серыми обоями, от оконных стекол, от его собственных барабанных перепонок. И в нем сама жизнь – бурлит как горный поток, заполняет собой все, до самых дальних и потаенных уголочков. Жизнь – все еще такая молодая, кипучая, готовая не заканчиваться никогда…
- Az ale ikh hobn kinks fun ir.  Forvas?** - красный шарф, пыльный, с затянутыми в нескольких местах нитками. Он сжимает его в руке, словно это не шелк, а камень. Все такой же яркий, как будто ничего не случилось. Как будто он не был забыт здесь своей хозяйкой. Он мог поранить руку где угодно, это сейчас не имеет принципиального значения. Капли крови впитываются в ткань, становятся с ней единым целым. Они одного цвета. И это цвет – смерти. Внезапной. Страшной.

И красная кровь, символизирующая жизнь и борьбу, стала символом и причиной гибели. Для миллионов, просто родившихся и просто мирно живущих на этой земле. На земле, впитавшей их кровь до последней капли. Так почему же тогда он не имеет права пролить кровь в ответ? Является ли признаком нацизма разделять homo sapiens на людей и… крыс? Ведь именно так сейчас выразился Болем. И Исаак мог бы поспорить, если бы не был целиком и полностью согласен с собеседником. Зажравшиеся и зарвавшиеся крысы. Слишком уверенные в своей многолетней безнаказанности.

Ну же, господа Зильбер и Рауш, не соблаговолите ли Вы обратить свое внимание на брешь, что Вы своими крысиными челюстями самовольно прогрызли в столь уютной и богато обставленной норе? Брешь, которую нельзя заткнуть никакими деньгами, никакими вещами, никакими словами. Видит Б-г, он не хотел такого конца. По-настоящему, искренне не хотел. Как бы не казалось обратное. Но они получили то, что заслуживали. У Исаака были на то все причины. Возможно, ему не хватило силы принять иное решение. А, возможно, иных решений и не было вовсе.

- Зачем тебе это? – Ковач переводит на чеха вопросительный взгляд. – Считаешь, что эти двое могут знать, как прочитать ее? – мужчина едва заметно кивает на книгу, намеренно не используя прошедшего времени в своих словах. Осторожность. То, что практически на генетическом уровне вошло в него, стало верным спутником еще со времен гетто. Не пугливость, не пресмыкание – осторожность. Зачем тебе это на самом деле? Шантаж? Или у тебя с ними свои счеты?

Исаак не боялся возобновления общения с венгерской полицией, да и вообще какой-либо другой. Умело апеллируя несколькими паспортами и своими магическими способностями, он нашел бы способ решить эту проблему. Наиболее вероятно, что еще проще она решилась бы деньгами, а заодно знаменитым лозунгом стражей правопорядка во всех уголках необъятного земного шара, гласящего: «Нет тела – нет дела». Тел и вправду не было.

- Если их больше нет, - Ковач заговаривает медленно, тихо, будто бы размышляя вслух, - Что это изменит лично для тебя, Рихард? – такие люди не просят что-либо рассказать только лишь из любопытства. Что он может знать? Ничего. По крайней мере, ничего достоверно и неопровержимо. – Ты играешь в покер? – внезапный вопрос, который может застать врасплох, хотя такой задачи перед собой Ковач не ставит. – В игру, где талантливый блеф позволяет выигрывать целые состояния? – Исаак не был азартен, если только в той части, что касалась его непосредственной работы с артефактами. Но это был несколько иной азарт, если так вообще можно выразиться.

- Даже если они умерли от моей руки, почему ты так хочешь знать, как это произошло? – Исаак мог бы рассказать, отчасти даже хотел бы. Нет, не снять с плеч часть груза, всего лишь выговориться. Иногда это бывает по-настоящему полезно. Особенно тем, кто после не станет задавать лишних вопросов. – Да, я забрал книгу у них, - он уверенно кивает, вновь переводя взгляд на чеха, смотря тому прямо в глаза, пристально, прямо, - И со мной даже общались представители венгерской полиции. Они говорили о пропаже этих двух людей. – снова открывается портсигар, загорается зажигалка и первые кольца дыма начинают подниматься к высокому потолку. Исаак молчит, отстраненно наблюдая за тем, как сигаретный дым исчезает у самой глади выбеленной поверхности.

- В Европе, в старых городах и не менее старых домах, часто заводятся крысы. Заводились. Раньше. – впрочем, вряд ли Болем не знает об этом сам. – Кто-то держал кошек, чтобы те ловили грызунов. Кошки хватали крысу, душили ее, но почти никогда не ели. В отличие от мышей или птиц, к примеру. Судя по всему, мясо крыс для них было слишком мерзким. – Ковач пожал плечами, а затем продолжил, - Другие травили их. Сыпали отраву по углам, в подвалы и на чердаки. Крысам она казалась вкусной, они ели и там же подыхали. Не менее мучительная смерть. Как считаешь? – еще одна затяжка, пальцы сжимают сигарету сильнее, чем следует. – А во время чумы крыс не просто истребляли, но и сжигали. Также, как и трупы погибших от этой заразы. Но ведь именно крысы были первичными переносчиками? Гуманно ли предавать огню тех, кто является разносчиком заразы и смерти?

*Мне идет красный цвет? (идиш)
** Это все, что осталось мне от тебя. Почему? (идиш)

+2

13

«Уже изменило,» - злится чех. Книга ушла Исааку, а не ему. И если было бы по-другому, Рихард уж заставил бы Ковача шевелить его жидовским задом, чтобы найти ключ для прочтения фолианта, а не вальяжно рассиживать в кресле, размышляя о каких-то абстрактных вещах вроде крыс, чумы и кремации.
- Гуманно ли лишать тела погребения, чтобы ни сделал человек при жизни. Вот в чем вопрос Исаак, - не ухмыляется даже, скалится, обозначая, что шутит. Грубо, кривовато и, наверное, царапая прошлое жида.
Двоякая аллегория. Неудачная.
[если, конечно, Ковач вообще пытается сейчас намекнуть, каким именно образом он избавился от тел, в чем чех не уверен]
Сколько таких, как он, были лишены даже братской могилы. Ничего, кроме пепла. Даже костей, которые можно закопать, не осталось. Только какие-то вещи, разной ценности. Одни из них можно положить в могилу, обозначая хотя бы таким образом того, кто в ней похоронен, другие, вроде этой книги – нет.
«Ты бы смог ее закопать, Исаак?.. Или ты предпочитаешь превратить комнату, где стоит книжный шкаф, в один большой могильник?» - Рихард медленно опускается в гостевое кресло. Так же медленно выдыхает, запоздало размышляя над тем, что сказал Ковач.
Покер. Азартная игра, где всё по большей части решает не случай, а выдержка. Умение держать лицо. Рихард пытается вспомнить, когда играл в него последний раз, после – когда играл в любую карточную игру, а после – в любую азартную.
- Нет, не играю, Исаак. А ты?..
«…играешь со мной в покер прямо сейчас?»

- Господин Зильбер знал, что я ищу эту книгу еще семь лет назад. Но предложил мне купить ее в августе этого года. Слишком долгий срок, чтобы попытаться выжать из меня максимально высокую цену. Как думаешь? – чех постукивает пальцами по подлокотнику и скользит взглядом от книги к лицу Исаака и обратно, - Он не была у них изначально. Они сами нашли ее. Выкупили у кого-то. Или украли. Или…
Рихард неопределенно машет рукой, потому что ему это неинтересно.
- У таких крыс всегда хорошая бухгалтерия. Они считают каждый полученный цент из своей выгоды, и считают вдвойне хорошо, потому что прибыль приходится делить пополам. У них должны были остаться какие-то записи. У кого и что они покупали. Кому и что они продавали. Сколько потратили на… непредвиденные расходы.
Маг некстати думает о средневековой чуме. О мародерах, потерявших себя и страх перед смертью настолько, что вскрыть и обыскать каждый угол в доме умершего от страшной заразы для них – обыденное ремесло, а не риск.
- Нам нужно вернуться в их дом. Вместе. Обыщем его как следует. Если нам повезет, найдем крысиную бухгалтерию, и в ней будет имя того, у кого они выкупили…
Так или иначе, потому что в это емкое слово чех вкладывает и возможный шантаж.
- …книгу. Сопоставим с контактами из их телефонной книги. Найдем первого владельца и расспросим его, откуда она досталась ему и не было ли с ней же чего-то необычного, странного. Ключ должен был быть рядом, или подсказка, как читать эту книгу - возможно, он потерялся, когда менялись хозяева.
«Размотаем эту ниточку, если получится за нее ухватиться,» - думает чех. Для него этот способ выглядит гораздо более надежным, чем копание в пыльных архивах.
- Когда ты окажешься там, в их квартире, возможно ты вспомнишь… какую-то мелочь, деталь, которая поможет нам.
Кроме того, Исаак хороший артефактолог и въедливый зануда. В сумме эти три факта значительно повышают их шансы на успех.
…если крысиная бухгалтерия вообще существует.

+2

14

"... как можно судить такого человека и дать ему только четыре года. Думаю, что для человека, ставшего соучастником этих преступлений, даже пожизненного приговора было бы мало. Есть такие преступления, которые не имеют срока давности. По нашему мнению, единственный рациональный приговор человеку, который добровольно шел на эту работу и стал пособником в убийствах, — это смерть, даже не сегодня, а ещё 70 лет тому назад"
(Главный раввин России Берл Лазар о приговоре, вынесенном Окружным судом Люнебурга 94-летнему Оскару Грёнингу, служившему бухгалтером в Аушвице)

- Тела? – не стоило ступать на столь хрупкую дорожку, Исаак это прекрасно понимал, чувствуя, как вновь раздражение пробегает по нервным окончаниям колкими импульсами. Скольким бы он хотел хотя бы закрыть глаза своей ладонью, посмотреть последний раз на их лица, попросить прощения, имея для этого не только редкие фотоснимки и личные вещи. Они говорят о гуманности. О том понятии, что было мертво в тех людях, неоткуда ему было в них взяться. Ни шестьдесят лет назад, ни теперь. Потому что крысе не суждено стать человеком. Против таких метаморфоз не только официальная наука, но и даже магия. Если кто-то и попытается, получит лишь копию того самого Шарикова. С одним лишь нюансом – собакам, в отличие от крыс, ведомы какие-то принципы.

Они говорят о гуманности и… о телах. Исаак прекрасно слышит вопрос, чуть отводит взгляд, чувствуя, как инстинктивно напрягаются мышцы, как сводит скулы и костяшки пальцев. До сих пор. Такие как Зильбер и Рауш – мелкая сволочь, ничего не решающая глобально. Винтики в громадном механизме Третьего Рейха, руками которых творилась та кровавая и страшная история. По их попустительству, их молчаливому согласию, по их рьяно вскинутым вверх рукам с характерным приветствием, по их алчности и лживости. Исаак успел увидеть многих таких же. Они все были будто бы на одно лицо. И в тоже время он смог узнать их, спустя столько лет. Тех, из-за кого потерял так много. И речь вовсе не о материальных ценностях. – Гуманно ли лишать сына матери или отца… дочери? – риторический вопрос. Слишком. Ковач замолкает, тут же буквально судорожно жалея, что произнес эти слова вслух. Непрошенные воспоминания рвутся через грудную клетку, и маг отворачивается, делая несколько шагов к столу, чтобы налить стакан воды. Он бы мог выпить что-то покрепче, но не хотелось терять концентрацию. Да и облегчения алкоголь никогда не приносил.

В ту ночь они пили. Это Исаак с легкостью заметил по полупустой бутылке коньяка на столе в гостиной. Мужчина не испытывал отвращения к алкоголю, но он столько раз видел этих людей, наводняющих собою все рестораны города, весело распевающих свои песни, бросая недвусмысленные взгляды на молодых венгерских девчонок… Сволочи. Всегда ими были и остались до конца дней своих. Он не мог простить. За все эти годы – так и не смог. И сейчас собственные же неосторожные слова о дочери всколыхнули вновь тот пласт жгучей ненависти, что, казалось, должна была давно притупиться, если не угаснуть.

Эшелон уходит ровно в полночь,
Паровоз-балбес пыхтит - Шалом! -
Вдоль перрона строем стала сволочь,
Сволочь провожает эшелон.
(А. Галич «Кадиш»)

- Сволочь провожает эшелон… - бормочет себе под нос, все еще стоя спиной, строчку из прочитанного когда-то давно стихотворения. Стоит ли вопрос гуманности, когда речь идет о целом доме сирот? О вагоне маленьких детей, отправленных туда, где от них не осталось ровным счетом ничего. Исаак совершенно точно знает свой ответ на этот вопрос, но вовремя останавливает себя от его озвучивания, наливая еще одну порцию воды в стакан, и лишь потом вновь поворачиваясь к Болему. – Я не играю в азартные игры, - пожимает плечами, кажется, почти точно понимая, о чем на самом деле идет речь. Тем более он первый этот вопрос и задал.  – Вернуться? – Ковач останавливается, не доходя до своего кресла, внимательно смотрит на Рихарда, то ли пытаясь оценить серьезность его планов, то ли возможные риски. – О да, крысы вообще весьма дисциплинированы и педантичны, - он сейчас находится на той грани, когда не всегда удается выверять каждое слово, прежде чем произнести его вслух. Зато Болем, кажется, настроен более чем решительно. И было бы глупо отрицать, что в его словах есть вполне здравая и рациональная составляющая. 

- Я согласен, - маг коротко кивает, допивает остатки воды в стакане, снова закуривает, делая по несколько затяжек за раз. Невольно вспоминает недавнее посещение дома в Секешфехерваре. И осознает, что помнит это место в самых мельчайших подробностях. Можно еще долго рассуждать, но зачем? Мужчина бережно заворачивает фолиант в плотную ткань, так и оставляя на металле крохотные темные следы. Он предпочел бы лететь, но даже не пытается предложить Болему этот вариант. Чех спешит, это они уже успели сегодня выяснить. И как бы Ковач не относился к порталам, это сейчас наиболее приемлемый вариант. Даже несмотря на то, что обратно, скорее всего, придется возвращаться тем же способом.

- Прошу, - он кивает на открывшийся портал Рихарду, готовый тут же пойти за ним следом. Сколько времени они проговорили? Час, два или того больше? Секешфехервар встречает магов начинающимися сумерками и ощутимым холодным ветром. Интересно, следит ли полиция за этим домом, или они уже бросили это бесполезное занятие?

+2

15

Ковач, кажется, по-своему шутит, подкалывает чеха, говоря о дисциплинированности крыс. Сам Рихард думает о жадности. И о том, как Зильбер и Рауш не перегрызли друг другу глотки ранее, не поделив долбанные десять центов. Или какой валютой принято рассчитываться в Венгрии?.. Хотя австрийцы с удовольствием принимали марки и доллары.
Рихард думает об этом отстраненно, наблюдая, как Исаак ставит портал. Накидывает пальто, проверяет монеты и брелок с костяными фигурками. Все на месте – наверное, стоило бы произнести что-то малопонятное, как это сделал Ковач про эшелоны ранее, но в голову не идет ничего подходящего.

Только крутит заезженной пластинкой простая мысль, что они все кого-то потеряли. Из-за войны, неизлечимой болезни, несчастного случая, чужой жадности. Антония была темноволосой и темноглазой, сербка, чья семья не представляла никакого интереса для раскватрировавшихся в городе войс СС. Слишком бедные. Слишком незначительные. Слишком лояльные. Дебро Белич латает изношенные ботинки и пишет доносы на соседей. Это не делает его ценным, но его семью теперь не трогают. Его дочь приходит к штабу каждый вечер – то роняет вышедший из моды клатч, то трогательно оглядывается, словно ищет кого-то знакомого и не понимает, как оказалась на этой улице, то, вызывающе вскинув подбородок, спрашивает о спичках, пока мяла в пальцах дешевую папироску.
- Опять стоит, - ухмыляется Вебер, - Глянь-ка… Он бы, наверное, и жену свою послал, не будь та натуральной жабой.
Рихард понимает это слишком хорошо, ухмыляется в бумаги, которые нужно привести в порядок до обеда. Внутренняя полиция на дружеских, лояльных территориях следит за врагами Рейха и жестоко расправляется с теми, кто противится ходу четырехостного колеса по Европе.
На деле – теплое и непыльное место. На линии фронта хуже, хотя победоносное шествие никто особо не сдерживает. Роттенфюрер хотел бы быть там, на передовой, а не в безопасном тылу, где ощущение правильности его выбора начинало теряться за глупыми и бесполезными смертями.
- Попробую сегодня, - задумчиво тянет Вебер, - Говорят, хороша, чертовка… - сально подмигивает вскинувшемуся чеху. Молчит, закуривая. Тяжелый и влажный табачный дым стелится по кабинету, забиваясь в легкие до тошноты, пока Вебер не отходит от окна, придерживая портьеру, и трет подбородок пальцами.
- Гер Миллер пьет какие-то таблетки и перестал ходить в пивную «на Трех Углах», - медленно, взвешивая каждое слово, произносит чех, ждет, пока Вебер вскинет брови, потому что все знают, зачем и что искать в этой пивной, кроме отвратительных сосисок, жалкой подделкой под те, что подают в родной Германии, и продолжает, - Он тоже считает, что фройляйн Белич чудо как хороша.
Вебер сопоставляет все факты и раздраженно дергает уголком рта.
Разговор перестает клеиться окончательно.
- Не найдется спичек? – темные глаза стреляют по петлице и темному воротничку, плотно обхватывающему шею. Чех по-доброму улыбается – да, всего-то роттенфюрер, милая, небогатый сегодня улов, если ты просить прикурить свою влажную от ладоней папироску у кого-то подобного – выуживает измятую самокрутку из пальцев, выкидывая ее под ноги, небрежно наступает каблуком и предлагает свой табак. Фройляйн Белич улыбается как-то бледно, но предложенное берет и склоняется над спичкой. Позже, когда темный вечер зажигает фонари на улицах, Антония испуганно оглядывается на вход в узкий переулок и боится, что их застукают, их обоих – немца, как она думает, со сполшими до колен штанами, и ее, дочь уважаемого человека, чье легкое платье не спасает от царапающей спину кирпичной стены. Не протестует, когда ее рот плотно закрывает ладонь. Хватается за плечи и шею. После чех тянется за деньгами, рассчитывается по двойному тарифу, щедрее, чем с другими, и жадно курит, пока Антония поправляет платье и прическу, перестегивает пажики на чулках и обводит дрожащие губы кричащей алой помадой.
Шарфюрер Шнайдер взведет курок и нажмет на гашетку спустя месяц. Скажет, что Белич, эта грязная сука, была из оппозиции, из той радикально настроенной молодежи, которые не называли сотрудничество Югославии с Рейхом никак иначе, кроме как «оккупацией». Старик Белич все отрицает. Его приходится прижать, чтобы он отказался от дочери, несильно, он же из лояльных и слишком ценит хорошее отношение Рейха к его семье. Это очень удачно, что у него осталось еще двое детей, для которых он хочет всего только самого лучшего. На тот момент СС еще сдерживает себя рамками некой "справедливости", ограничивая свои действия, как строгий ошейник и окрик хозяина удерживают на месте матерого мастифа.
Рихард не знает, сдали ли нервы у гер Шнайдера или Антония и впрямь была замешана в чем-то. Не хочет разбираться. И, разумеется, не едет ни на какие похороны, чтобы оставить цветок на простой могиле. Выходит из здания местной городской управы, роняет под ноги папиросу, размазывая ее подошвой по мостовой, и, не закуривая новую, идет вверх по улице до "Трех Уголов".
На его памяти Шнайдер был первым, кто поступил так – спустя пару лет подобное станет нормой.

Чех меряет недоверчивым взглядом сначала жида, после – темный провал портала и шагает в него, помедлив несколько секунд. Он надеется, что Исаак не решит его наколоть. Не должен. И все равно внутренне сжимается, готовый к любой неожиданности.

С другой стороны разрыва в пространстве – темная и холодная улица. Рихард поддергивает вверх ворот, прячась от облизавшего щеки ледяного порыва ветра.  Огладывается, прислушиваясь. В первые секунды у него ощущения, что это какая-то окраина, чуть не бараки, где можно попасть на попытку ограбления. Становится смешно.
Исаак, наконец, оказывается рядом и в его руках завернутый в ткань фолиант.
- Зачем? – не понимает чех, раздраженно хмурится, - Зачем ты взял ее, книгу?
Трет ладони, хлопает по карманам, выискивая пачку, закуривает, нахохлившись. Рыжий огонек пламени бьет по глазам и чех снова оглядывается. Он не спрашивает, где они. Наверняка рядом с нужным домом. Каким из всех, только…
- Веди? – просто говорит Рихард, на какой-то грани между вопросом и предложением.
Он не видел, что бы Исаак брал с собой какие-то артефакты – этот факт заставляет напрячься, но потом чех думает, что вряд ли им предстоят трудности иного толка, кроме как поиск тайника c бухгалтерией, который может вообще не быть закрытым никакой магией. Исключительно смекалкой и хитростью. Панель, которую придется отодвинуть, неплотно подогнанный плинтус, одна из книг в возможной библиотеке… Вряд ли это магический тайник – отчетливо понимает Рихард. Кто-то из восьмерки уже обнаружил бы его, вскрыл.
- Я могу накинуть морок, который спрячет нас от чужих взглядов.
У него поганое ощущение что из каждого окна, где есть и, тем более, нет света, на них пялится по паре жадных глаз.
- Ненадолго и… если кто-то захочет увидеть, то он увидит, - смотрит на Ковача вопросительно.

Отредактировано Richard Bolem (16-04-2019 22:44:25)

+2

16

Не доверяет. Исаак это чувствует, ловя взгляд Болема, адресованный сначала открывшемуся порталу, а затем и самому Ковачу. Впрочем, чех имеет на это полное право. Они не друзья, пусть и достаточно давно знакомы. Их связывает скорее пересечение интересов. И хорошо, что именно пересечение, а не столкновение лоб в лоб. Умея трезво оценивать ситуацию, самого себя и свои шансы в данной ситуации, Исаак бы, пожалуй, не хотел такого столкновения с Болемом. И Болем является, вероятно, одним из немногих из всех его знакомых, о ком Ковач может утверждать это с практически полной уверенностью. Он не испытывает какого-либо страха, скорее это ощущения несколько иного толка. Непредсказуемости? А не получается ли так, что именно в этом они наиболее всего похожи?

Люди в футлярах. Закрытые на множество изощренных замков добровольно, по собственному решению. Исаак знал, чем было продиктовано это решение ему. О Рихарде же он не знал практически ничего. Впрочем, это в их случае было взаимно. Правильно ли? Другой, и куда более сложный вопрос.

Почему-то сейчас Исааку как никогда остро кажется, что у них есть нечто общее. Что-то неуловимое из далекого прошлого. Что-то, до чего не получится просто догадаться. Что-то, что они не говорят друг другу. Хотя… им, в принципе, не случалось разговаривать, если так можно выразиться, по душам. Иногда хотелось. Иногда возникало желание найти человека, который не примется сожалеть или даже пытаться делать нечто подобное. Человека, который умеет слушать. И который наверняка поймет. Не потому, что он что-то где-то читал или видел, а потому что он жил. Ковач никогда не искал жалости, как не искал и сочувствия, считая и то, и другое для себя унизительным.

- Если вдруг мы найдем что-то здесь, - Исаак неопределенно машет рукой, - Лучше проверить сразу, чем таскать с собой то, что в итоге окажется бесполезным, - он не верил, что в доме австрийцев действительно найдется окончательный ключ к разгадке тайны трактата, но все же не мог исключать и такую возможность. И ему действительно категорически не хотелось тащить что-либо из этого места в свой дом, или даже в кабинет в салоне в Лондоне.

Он лишь кивает, делая шаг в уже известном направлении. Темная аллея с узкой дорожкой, по которой Ковач шел прогулочным шагом несколько дней назад, остается по правую руку. Следуя примеру Болема, мужчина достает портсигар, пряча огонек зажигалки в сложенной ладони. Сигаретный дым растворяется в окутывающих маленький венгерский городок сумерках. Это его второе в жизни посещение Секешфехервара. И хочется верить – последнее. Глупо было бы спрашивать Рихарда, бывал ли он здесь раньше. Вряд ли для него здесь нашлось бы что-то интересное, кроме дома австрийцев. Так что сомнительно, что чех бывал здесь, как минимум, до кончины вышеозначенных господ. Точнее, до их исчезновения, конечно же.

Ветер холодный, дует порывами, заставляя невольно поднимать воротник. Может быть стоило более основательно подготовиться к этому… визиту. Но уже было поздно. Он не берет с собой гору различных артефактов, имея при себе лишь те, что держит рядом всегда, что бы ни делал, и куда бы ни шел. Оружие также остается в ящике стола, в Лондоне. Конечно уже новое, не то, что он был вынужден использовать несколькими днями ранее. Но настолько повторять историю было глупо и бесполезно.

Дома кажутся одинаковыми лишь снаружи. Исаак точно знает, что так, как выглядит изнутри дом Зильбера и Рауша, не выглядит ни один другой в этом городе. За внешне невзрачной оболочкой прячется то, что австрийцы считали роскошью. Нагромождение разного рода предметов интерьера и искусства, никак не связанных между собой. Олицетворение жадности, но не вкуса. – Мы пришли, - Ковач кивает на ближайший сейчас к ним дом, - Да, думаю, морок нам точно не помешает. – он ждет, пока Рихард закончит с заклинанием, тем временем пряча замерзшие руки в карманах, откуда достает точно такие же как и раньше перчатки. Привычка носить их с собой давно стало инстинктом. Аккуратно отлепляет бумажку, гласящую о том, что дом опечатан, оставляя ее болтаться на одном краем. Тянет за ручку входной двери. Толком не задумываясь, Исаак не предлагает Болему пройти вперед, как это было с порталом. Он первым переступает порог этого дома. Снова.

В гостиной ничего не изменилось. Разве что полиция забрала отсюда почти пустую бутылку и бокалы. И пепельницу с окурками, кажется, тоже. Некоторый хаос, выражающийся в разбросанных вещах, но не настолько, чтобы некуда была ступить. Никаких следов. И Исаак знает это наверняка. Может он и нажимал на спусковой крючок в состоянии определенного аффекта, но убрать за собой точно не забыл. – Скорее всего нам туда, - он кивает в сторону коридора, упирающегося в лестницу, ведущую на второй этаж. – Книга была здесь, - Ковач открывает дверь, заслонявшую от них некое подобие кабинета. По сути же, это помещение с большим письменным столом, двумя креслами, и стенами, почти полностью закрытыми разного рода шкафами. – Есть еще подвал, небольшой, заставленный старой мебелью. И точно такой же чердак. Но я бы начал отсюда, если мы не предполагаем, что эти двое прятали свои записи, зашивая их в матрас кроватей.

+1

17

Венгрия. Будапешт, паприка и гуляш – вот и все, что помнит Рихард об этой стране. Исаак ведет уверенно, словно был здесь вчера, а не почти месяц назад, за который дело об исчезновении Зильбера и Рауша зашло в тупик как для полиции, так и «восьмерки».
Морок ложится на плечи, обнимает темнотой, скрывая их от любопытных взглядов.
Чех все равно цепко оглядывает узкую улицу и прижавшиеся к неширокому пешеходному тротуару машины. Это место кажется нетронутым временем. Словно здесь не прошла война когда-то давно и его не коснулась урбанизация, стягивающая небольшие города в единое месиво многоэтажных домов.
Ностальгично.
Неожиданно.
Рихард ожидал, что господа Зильбер и Рауш будут жить в центре, в каком-нибудь пентхаусе, но, кажется, за время, проведенное в Штатах он и сам стал слишком американцем – австрийцы выбрали место потише. Поспокойнее… Случись то, что случилось, в многоэтажном доме, и Исааку вряд ли удалось бы уйти так просто.
Цепочка поступков, тянущаяся из глубины десятилетий, случайно выбранная улица и дом при покупке недвижимости, случайное знакомство с Майерсом из «восьмерки» – все это словно предопределяет смерть обоих задолго до того, как Исаак нажал на курок. В отчетах венгерской полиции среди прочих улик упоминалась баллистическая экспертиза. Предположительно произведенный выстрел, который не услышал никто из соседей. Интересно, почему? – думает Рихард, медленно поворачивая на безымянном пальце простое кольцо.
Он жалеет, что не взял с собой фамильяра, но и без него без труда находит печать безмолвия на входе, закрывающую любые звуки внутри дома.
Зильбер и Рауш сами обеспечили фору своему будущему убийце. Наверняка они не предполагали, что стрелять будет кто-то кроме них.
Интересно, сколько трупов на их счету?
Сделок, закончившихся кровью.
Чех переводит взгляд на Исаака.
А сколько – на его?
Глядя в темные и безъэмоциональные глаза еврея, можно подумать, что не меньше.

В доме пахнет сырой затхлостью и пылью. Рихард кивает словам Исаака.
- Да, бухгалтерия должна быть под рукой.
Оглядывается, вытягивая руки из карманов пальто и заставляет вспыхнуть на ладони блуждающий огонек. Так лучше, чем блуждать в потемках, натыкаясь на вычерченные лунным светом предметы.
Настоящая свалка.
Серый ворс закрывает горизонтальные поверхности, липнет к вертикальным, делая цвета блеклыми, тусклыми, вымарывая блестящую когда-то позолоту в матовый, грязно-оливковый.
- Задерни шторы, - просит чех, пока сам ищет выключатель. Мудрый жид работает в перчатках. Рихард щелкает выключателем, едва касаясь тумблера фалангой пальца. Дом фонит остаточной магией – кольцо реагирует на нее мерным теплом, становясь горячее, когда чех приближается к одному из немногих ее источников, оставшихся в комнатах.
- Здесь уже были до нас.
То, что не нашла полиция, вытрясла восьмерка. Распотрошили тайники, вынесли все, что имело магическую ценность. Но не искали ничего другого, поэтому шансы есть, несмотря на равномерный слой пыли, который затруднит поиски.
Не под ковром, который тяжело поднимать – чех небрежно отгибает его углы и бросает обратно. Вряд ли в массивном письменном столе – ведет пальцами под ящиками, открывает каждый, небрежно оглядывая дно в тех, где нет ничего массивного, что придется выкладывать, проверяет под столешницей. Возможно, в книжном шкафу, в одной из книг, с варварски вырезанным прямоугольником по центру страниц… Или в одной из вычурных ваз или статуэток. Фантазия иссякает.
- Проверь здесь. Я посмотрю, что в других комнатах.
Исаак – жид, хитрая крыса, король крысиный, чьи предки и чей народ прятал свои сокровища в самых необычных местах [Рихард криво ухмыляется] и, пожалуй, на его чутье чех надеется больше, чем на свое воровское прошлое.

+1

18

Было очевидно, что не он лишь один интересовался тем, что хранили в стенах своего дома австрийцы. Ковач не желал чужого, а потому в ту ночь не имел ни малейшего желания изучать содержимое шкафов, ящиков и тайников в жилище Зильбера и Рауша. Это насколько же надо было сдружиться, со столь юных лет, чтобы спустя десятилетия делить дом, в то время, как финансы вполне позволяют иметь собственное жилье? Ни к чему не обязывающий вопрос возник в мыслях Исаака также внезапно, как и утратил свою мизерную значимость.
Если после его визита здесь остался лишь небольшой бардак в гостиной, то теперь все выглядело куда более хаотично. Вероятно, все, что представляло ценность, уже было вынесено заботливыми руками. И отчего-то Исаак был уверен, что эти руки никогда не облачались в форму современной венгерской полиции. Нужны ли им были те самые бумаги? Очень вряд ли. Личные записи обычно не интересуют никого, кроме непосредственно причастных.

Ковач молча кивает, после чего задергивает плотные шторы на окнах. Тяжелая, даже какая-то массивная ткань, легко скользит по цилиндрам карнизов, полностью пряча происходящее внутри от любопытных глаз снаружи, если бы таковые вдруг откуда-то там взялись. Лезет в карман, нащупывая еще одну пару перчаток, поворачиваясь к чеху, мол, сам решай, нужны они тебе или нет. Осторожность, кажется, в свое время успешно вписалась в генетический код не только самого артефактолога, но и практически любого представителя его национальности, жившего на европейских землях. То, что при всех прочих равных условиях, Исаак дожил до своих лет, лишь говорит о том, что осторожность пошла ему на пользу.

- И не только полиция, я полагаю, - вовсе не игра слов, Ковач прекрасно понимает, что совместно с полицией сюда наверняка заглядывали господа из Информационного бюро, как-никак, пропавшие без вести были австрийцами, а это их могло хотя бы немного заинтересовать. Но интуиция подсказывала, что здесь вполне мог быть и кто-то еще. Те, с кем Зильбер и Рауш ни один год вели свои дела. Слухи разлетаются быстрее ветра, и осведомленность Рихарда тому прямое и безапелляционное подтверждение.

- Хорошо, - Исаак согласно кивает, его вполне устраивает продолжить поиски в кабинете, раз Болем хочет изучить другие помещения в доме. В любом случае так будет быстрее. Он отходит к массивному книжному шкафу, кажется, что у расставленных здесь книг есть какой-то особенный порядок. Не по авторству, не по цвету переплета, а что-то другое. Взгляд цепляется за какое-то издание, с потертым форзацем, на котором невозможно различить текст. Исаак осторожно достает книгу, переворачивает, чтобы увидеть полость вместо старых желтых страниц по центру. Он откладывает эту книгу на стол, проверяет целостность тонких черных перчаток, обтягивающих длинные пальцы. Там, внутри, не совсем то, что ищут они с Болемом. Но то, что может оказаться полезным. То, что не заметил никто до них.

Исаак находит на письменном столе канцелярский нож, достаточно тонкий и острый, чтобы справиться с поставленной задачей. Кончиком аккуратно подцепляет приклеенный к обложке изнутри ключ. И когда тот оказывается в его руке, искалеченный фолиант (кажется, это какой-то трактат об истории Австро-Венгерской Империи) становится ненужным окончательно. Бегло осматривая ящики и полки, плоть до плотно уложенного равномерного паркета, Ковач пока что в упор не видит, к чему должен подойти этот ключ. Остается лишь покинуть кабинет, чтобы найти Рихарда. Возможно, в его поисках отыщется вторая часть импровизированного паззла.

Он демонстрирует чеху раскрытую ладонь с ключом из темного металла. – Не видел ничего, к чему он мог бы подойти?

+1

19

Из кабинета три выхода – в узкий коридор, с дверным проемом напротив, ведущим в столовую,  в гостиную, обставленную еще более вычурно и кичливо, и еще одна дверь.
Рихард толкает ее и та поддается легко, приоткрываясь внутрь со скрипом. В соседней небольшой комнате подобие мастерской, чем-то похожей то ли на алхимическую лабораторию, то ли на ту, которой пользовался Исаак, когда оценивал попадающие к нему вещи. На внутренней стороне двери выгоревший, впечатавшийся во вспенившуюся краску, магический знак отвода глаз. Эффективно против обычных людей, но не магов – такие, как еврей или чех пройдут, как горячий нож сквозь масло, евда поморщившись, и Рихард даже догадывается, кто их «восьмерки» использовал столь радикальный способ снятия печати.
Внутри все, конечно, вверх дном, настоящий погром. Коллеги по цеху явно не стеснялись, когда обыскивали это помещение.
Рихард проводит ладонью по черной вязи, выжженной на дереве, состоящей из скандинавских рун. Он не помнит, какую магию практиковали Зильбер и Рауш, да и так ли это важно сейчас?..
В комнате два открытых сейфа, и если один из них был на виду, то на полу рядом со вторым, тоже открытым и пустым, лежит картина, вывалившаяся из покосившейся массивной рамы.
Здесь явно нашли все, что только можно было найти.
Чех возвращается в кабинет, пересекает его, глянув на Исаака, и выходит из комнаты.
Кухня дальше по коридору. В гостинной, лишенной былого лоска, Рихард скользит взглядом по картинам, то ли снятым, то ли сорвавшимся со стен, когда помещение осматривали тщательно, нагло и быстро, не боясь оставить следов.
Удивительно, как в таком небольшом, внешне, доме, разделено пространство, создавая иллюзию, что изнутри места гораздо больше. Без толики магии. И половицы почти не скрипят… Постройка явно старая, да и паркет – истертый, закрытый коврами, чтобы скрыть изъян, говорящий о жадности [о недостатке денег речи явно не идет] или лени хозяев, не удосужившихся сделать капитальный ремонт.
Но половицы не скрипят.
Мысль сидит занозой, пока чех в сопровождении своего блуждающего огонька проходит из комнаты в комнату и не может понять, почему она так настойчиво пульсирует в голове.

Никто не будет делать тайник в гостиной – думает Рихард – как и в столовой. Бухгалтерия может понадобиться в любой момент.
Это должна быть уединенная
[никто не будет вскрывать тайник при гостях или ждать, пока они уйдут]
условно-нейтральная
[доверием и взаимопониманием между партнерами-австрийцами и не пахло – Рихард прекрасно помнит, как Рауш пытался продать какую-то коллекцию амулетов и как дело чуть не дошло до драки на очередном сборе «восьмерки», когда Зильбер явно был недоволен тем, что тот действовал… в обход него?]
территория, к которой был равный доступ у обоих крыс.
…если только оба не решили спрятать что-то друг от друга…
Если обе крысы не сделали себе по нычке.

«Интересно, они трахались?» - иначе говоря, на втором этаже две спальни или одна.

Исаак протягивает ему ключ. Чех качает головой и потом задает вопрос, который, наверное, следовало задать с самого начала.
- Где именно ты нашел книгу и свои артефакты? Можешь показать?.. – лезет в карман за сигаретами. Закуривает. Согласно характеристикам, данным соседями, Зильбер и Рауш никому не доставляли хлопот и вообще редко выходили из дома. Образцовые граждане, идеальные соседи. Свет наверняка просачивается даже через плотно задернутые шторы. Не вызвал бы кто из сердобольных полицию.
- Там у них что-то вроде мастерской с двумя вскрытыми сейфами. Возможно, ключ открывал один из них.
Что вряд ли.
Потому что какой смысл держать его так далеко от замка?
Чех затягивается шумно и нервно – ждет, пока Исаак расскажет и покажет, где именно он разжился артефактами, принадлежавшими его семье.

Отредактировано Richard Bolem (16-05-2019 21:56:24)

+1

20

Исаак кивает, молча разворачиваясь и направляясь обратно все в тот же кабинет. Открывает один из книжных шкафов, бережно достает оттуда книги, складывая их ровной стопкой на полу. В конце концов, они не виноваты, что попали в плохие руки, как говорится. Гладкая поверхность задней стенки книжного шкафа кажется цельной, но лишь на первый взгляд. Ковач проводит по ней рукой, прочный латекс перчаток нисколько не мешает нащупать нужное место, нажав на которое, деревянный прямоугольник отходит в сторону, представляя взорам магов полость в стене – тайник, в лучших традициях. Сейчас он пуст. – Еще пять таких же, - Исаак взглядом указывает на другие полки, точно также заставленные книгами, - Также пусты. Но их вскрывали уже после меня. – однако часть книг все же вернули обратно. Учитывая тот бардак, что творился вокруг, это выглядело даже странно.

Внезапная мысль пронзает его – насколько же нелепо было всю жизнь самыми различными путями стягивать в свое жилище все, что имеет хоть какую-то ценность. Словно сороки, хватающие все, что блестит, не разбираясь в нюансах. Чтобы однажды ради этого сдохнуть. Не от его руки, так пришли бы другие – просто не желающие платить, к примеру, или просто понимающие, что в состоянии справиться австрийцами легко играючи. Рано или поздно это бы все равно случилось. Слишком редко такие люди умирают своей смертью, в окружении многочисленных родственников и обязательного священнослужителя. Обычно все куда грязнее и прозаичнее. Интересно, можно ли вообще покинуть этот мир достойно?

- Тонковат для сейфовых замков, - Исаак качает головой, вновь рассматривая ключ на своей ладони. Возможно, это просто случайная находка, и ничем не сможет им помочь в их изысканиях. А возможно – нет.

Ковач бросает короткий взгляд на стопку книг на полу, делает несколько шагов в сторону, машинально тянется за портсигаром и зажигалкой. – В других комнатах такой же… идеальный паркет? – нет, внешний вид был так себе, откровенно говоря. Потертый местами, где-то с замытыми, но не выведенными полностью пятнами от чего угодно – вино, кровь, краска. Давно уже требующий реставрации или замены. Но все же идеально ровный.

Еще несколько шагов, еще один шкаф, и еще один тайник, только теперь уже в ящиках в самом низу, - Остальное было здесь, - Исаак чуть отходит в сторону, чтобы Рихард мог посмотреть сам. На дне ящика валяются какие-то старые монетки, Ковач никогда особо не интересовался нумизматикой, но его знаний в этой области достаточно, чтобы понять, что их ценность не настолько высока, чтобы забрать их из чужого дома и затем пытаться продать.

Оставался второй этаж, куда они оба еще не поднимались. Исаак проходил тогда лишь по лестнице, чтобы заглянуть на чердак – сосредоточение старого никому не нужного хлама. Кажется, там, на втором, была лишь одна дверь, но и сам этаж по площади был поменьше первого.  – Пойдем посмотрим наверху? – недавняя шутка про хранение бумаг под матрасом казалась все более пророческой, как бы истово Ковач не надеялся, что им не придется копаться в чужом белье.

+1

21

Рихард идет следом за Исааком. Внимательно следит за тем, как тот показывает ему пустые тайники, сдержанно кивает, скользит взглядом по помещению и думает о том, что либо они что-то упустили, либо здесь им уже не найти ничего.
- Да, давай поднимемся наверх, - соглашается чех. Скорее всего придется вернуться вниз, осмотреть первый этаж еще раз, но до этого действительно стоит проверить другие.
Наблюдая за тем, как Исаак аккуратно и даже бережно возвращает книги на их законное место, Рихард вспоминает, отчего передергивает ознобом, вкрадчиво запустившим ледяные пальцы под одежду, по самому хребту.
Как черные сапоги с подошвой, окованной россыпью металлических бляшек, топтали, сминали и рвали пожелтевшие страницы, оставляли грязные отпечатки на измученной бумаге… Так же равнодушно, как давили чужие пальцы и ладони, изъеденные сигаретными ожогами, до истошного крика, в котором уже не оставалось ничего человеческого.
…а чертов жид даже сейчас, вместо того, чтобы бросить неважные книженции, прямо на пол, под ноги, ищет им место, расставляет, как свои, как будто кто-то откроет их для того, чтобы прочитать, и Рихард пытается понять, делает ли он это из любви к порядку или по другим, малопонятным чеху причинам.

На лестнице Рихард останавливается, замирает и спускается вниз.
- Я сейчас подойду.
Простукивает ступени одну за одной, проверяет, нажимая пальцами там, где, ему кажется, что доски подогнаны неплотно. Тратит время впустую, потому что не находит ничего. Ключ, слишком тонкий для сейфа не идет из головы. Если есть ключ, то должен быть и замок, а за ним то, что владелец ключа не хотел бы показывать кому-либо, раз позаботился о такой конспирации.
Но ключ-то обычный, без толики магии…
Интрига.

За дверью – просторная комната, и вопреки ожиданиям, здесь все тоже перевернуто вверх дном и Рихард ощущает едкую досаду, поднимающуюся кислым комом под самый кадык.
Опоздали?
Под подошвой ломко хрустит ширма, сбитая из тонких деревянных планок. Одежду выкидывали из шкафа прямо на пол. Перевернутые матрасы лежат здесь же, рядом. Кольцо чуть теплеет – и Рихард выуживает из груды вещей металлическую пластину со сложным, на первый взгляд, символом. Что-то из повседневного, почти что бытовое, амулет на каждый день.
- Мать твою… - сквозь зубы шипит чех, опускаясь на простой стул и трет основаниями ладони глаза, с силой, до неприятных ощущений, вдавливая их в веки. И после этого берется за бессмысленную попытку найти в этом бардаке после обыска хоть что-то.

Потрепанный блокнот с засаленной, измятой обложкой, истрепанными уголками пришлось доставать из-под кровати – Рихард надеется, что не зря залез в пыль, измарав рукав пиджака, но залитые чаем или чем-то спиртным, с характерным коричневатым оттенком, страницы выглядят не лучше тонкой обложки и набор букв кажется совершенно бессмысленным. Чех даже не может определить, к какой группе языков относятся эти каракули, листает изжеванные страницы, пытаясь прочитать хоть что-то.
- Исаак! Посмотри. Что это? Венгерский?..
На деле - похоже на какой-то шифр, но Рихард искренне надеется, что это не так.

+1


Вы здесь » Arkham » Прошлое » god's gonna cut you down