Poenitentia: GM до 18.07
Necessary evil: Misty Malone до 17.07
Last chance: Aaron Ryder до 19.07
08.07 Из последнего объявления можно узнать о небольших изменениях.
19.06 Не проходим мимо новостей. Обращаем внимание на новую акцию.
06.05 Перекличка и многие другие приятные новости с:
01.05 Первомайские новости и очередные изменения
24.04 Не проходим мимо, расширяем Аркхем описанием своих любимых мест
19.04 Любуемся трейлером к предстоящим событиям, а заодно спешим узнать новости о пополнении среди АМС
18.04 Недельное объявление. Не упустите возможность придумать свой стикер!
12.04 Просим всех обратить внимание на свежие новости и предстоящие события. Начинаем готовиться к переводу времени с:
01.04 Мы решили немножко пошалить ;) С 1 апреля!
25.03 Мы меняем дизайн и поздравляем Лота!!!
О всех найденных ошибках и пожеланиях можете сообщить в теме баг-репорта!
Дорогие гости, добро пожаловать в «Аркхем». Мы играем мистику, фэнтези, ужасы и приключения в авторском мире, вдохновленном мистическими подростковыми сериалами, вроде «Волчонка» и «Леденящих душу приключений Сабрины», и произведениями Г. Ф. Лавкрафта.
[AU] Черновласка и медведь

Дориан Граймс и Макс Махоуни
полезные ссылки

Arkham

Объявление


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Аркхемская история » hide and seek


hide and seek

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

https://i.imgur.com/uFAKOqG.png

Kameron Fontaine & Michael Cuijff
15 сентября 2018, где-то в стенах Мискатоникского колледжа


Умение ловко прятаться теряет всякий смысл, если тебя никто не ищет. ©
А если находят, то делай вид, что ты не прятался.

+3

2

Я был слегка озадачен, но больше – недоволен, когда осознал, что не видел его несколько недель. Потребность наблюдать его неловкость оставалась неудовлетворенной, и хотя по вампирским меркам все ерунда, по сравнению с жаждой крови, желание крепко сцепить пальцы на его подбородке всплывало в мыслях регулярно. Я понимал, что он избегает меня и  был раздосадован, как если бы кто-то срубил мое любимое дерево, цветущее под окнами.  Или как если бы кто-то угнал из моего стада овцу.
Протекала речка
А над речкой мост
На мосту овечка
У овечки хвост

Сначала я чувствовал азарт – почти радость, заметив его умение читать подтекст и реагировать. Реагировать, как пойманная пташка в ладонях – трепетно, нервно, иногда агрессивно. Потом  наши мимолетные встречи, всегда с одним сценарием, начали принимать характер дурного сна – бесконечно зацикленная пленка.  Начало всегда проходило достаточно… тепло. Да, пожалуй, я могу так сказать. Но потом – он нервничал и огрызался. А я отказывался сдерживать свой порыв спровоцировать его. Зудящее чувство – любопытство – которое вряд ли свойственно моему существу, тем не менее, умудрилось привести меня в корпус института искусств. Я не сопротивлялся.
Меж тем постепенно наступала осень, в здании колледжа чувствовалась сеть, которая плелась усилиями студентов и преподавателей – облако смыслов и целей. Пытаясь задумываться о своей цели, я ощущал себя как нищий во всем чужом. Должность, фактически мне не принадлежала  Личности у меня не было – только та, какая позволяла мне быть частью человеческого, быстро меняющегося, мира -  а поддерживать ее постоянно было достаточно скучно.   Подозреваю, что с каждым годом ты обтачиваешься до полузвериного состояния. Аура всего человеческого, что окружает тебя, источается и остается факт – кости и мясо, лишенное возраста, имени, рода. Часто – даже пола. Все стирается эпохами.  Так ли важно, какое имя дала тебе мать, если ты смог прожить столько лет?  Так ли важно, кем ты родился, если теперь питаешься плотью и кровью.  Все это – остов, нечто первобытное, что перебивает всякие условности.
Я искал его целенаправленно – неспешно, как серийный убийца, обходящий свой дом и медленно открывающий двери шкафов и кладовок, выискивая угол, в который забилась его жертва. Если бы я был я хотел добавить процессу пошлости – начал бы насвистывать.
Пересохла речка
Развалился мост
Умерла овечка
Отвалился хвост

Через полчаса, 17 открытых дверей и 244 ступени я останавливаюсь, чтобы  замереть глазами напротив стеклянной двери. Это заняло ровно на 20 минут дольше, чем я рассчитывал. Обвести его взглядом, прежде чем проникнуть внутрь. Овечка в загоне. А то я начал волноваться.
- Мистер Фонтейн, Кэмерон. Какая неожиданная встреча.
Сказать так, чтобы напугать, появиться так, чтобы напугать – бесшумно и быстро, неотвратимо приближаться. Признаться,  я на секунду забыл, что искал его не для того чтобы тут же вцепиться в шею – а ведь она достаточно соблазнительно напряглась в повороте головы.
Мне не жалко речки
Мне не жаль моста
Мне не жаль овечки
И ее хвоста

Старая детская песенка, которую пели девчушки напротив моего дома в Гетеборге, крутилась в моей голове с момента, как только я отправился на его поиски. Песенка про овечку, которая сама нажила себе неприятности.

+1

3

Почти две недели я старательно избегал любых контактов. Хотелось просто закрыться в комнате и не видеть никого, не слышать, зализывать раны и забыть о существовании мира за стенами, увешанными не самыми удачными рисунками. Я не был в колледже четыре дня, сказавшись больным. Мне необходимо было побыть наедине с самим собой, с человеком, которого я едва не потерял из-за своей несдержанности, граничащей с одержимостью. Эти дни были необходимы, чтобы восстановить шаткий баланс в моей голове и наши отношения.

И как же тяжело было не столкнуться в коридорах или на улице с тем, кого я избегал намеренно. С того самого дня ни одного звонка, ни сообщения, ни даже простого взгляда издалека. Я всегда прятался, завидев высокую фигуру в коридоре корпуса. Что он делал в наших корпусах оставалось загадкой, но преподаватели вольны делать что хотят и быть там, где пожелают.

Да, мне не хватало его. Цепкого взгляда, полуулыбки, когда я в очередной раз срывался и язвил или отпускал какую-то колкость, когда огрызался и открыто хамил. Будто ему нравилось все это, а я просто не замечал, что меня провоцируют. Да и сейчас не понял бы. Не хватало холодной ладони поверх моей, легкого прикосновения пальцев к подбородку там, где при нашей первой встрече его ручка оставила алую царапину, которую я нарочно не залечивал, позволив ей пройти самой.

Но показаться на глаза после своего срывая  не мог, и не хотел. Не был готов к разговору, а он будет, обязательно будет. Ведь когда тебе звонят со словами «я почти прыгнул» это вряд ли можно посчитать нормальным.

За стеной моей комнаты был целый мир, в который я был вынужден окунуться, подчищая хвосты по учебе, поэтому оставался допоздна в студии, доделывая проекты и вынуждая охранников едва ли не силой выгонять меня, когда уходит последний из преподавателей. У меня в запасе еще пара часов и я успею закончить хотя бы часть гравюры, которую взялся нарисовать для годового проекта. Один наушник в ухе, второй болтается где-то внизу. Старая привычка, всегда оставлять слышащим одно ухо, но и оно не спасло меня.

Я не слышал, как открылась дверь, не слышал шагов, даже не увидел тени. Только голос совсем рядом. что заставил меня вздрогнуть. Микаэль Кройфф собственной персоной. Рано или поздно эта «неожиданная встреча» настала бы, но я предпочел бы, чтобы как можно позже, когда я буду готов объяснить свое поведение и когда пойму, что вообще происходит. Уже рефлекторно одергиваю рукав, пряча длинные шрамы. Он знал, что у меня их три, видел три ровные полосы на предплечье, но я так и не сказал ему, что к ним прибавилось еще столько же в тот день, когда я позвонил. Практически в прямом эфире кожа медленно расходилась под острым лезвием, пока Микаэль спрашивал нужно ли за мной приехать.

Мистер Кройфф, — опять не здороваюсь, будто очерчиваю невидимую границу вокруг себя. От него веет чем-то угрожающим, но это же и притягивает. Снова, как в тот день, когда я впервые его увидел. Но тогда я об этом не задумывался, и сейчас не сразу осознал, а только когда почувствовал его прямо у себя за спиной. — Работаешь допоздна? — и я сам же стираю уголок границы, давая ему лазейку. Глупый мальчишка. Снова противно дергается шрам на лице, а пальцы напряжены так, что уголь, сжатый ими крошится, пачкая ладони и мои джинсы.

+1

4

Каждая связанная с ним мелочь очень хорошо его описывает. Я, словно успел забыть за время его добровольной изоляции, как он выглядит, принимаюсь изучать эти мелочи – мешковатая одежда, синяки под глазами, растрепанные волосы. следы угля на пальцах и одежде. Вечные следы, ни разу не видел его без них. Склоняю  голову набок, скольжу взглядом вниз, затем так же не спеша снова вверх.  Я хочу задрать рукава его кофты, чтобы разглядывать кожу на предплечьях. Вцепиться пальцами в плоть,  до синяков и разглядывать, проводить глазами реки вен и жил, считать порезы.  Хочется усадить его как тряпичную куклу, заставить молчать и не сопротивляться. Но не сейчас. Сейчас время отыграться за его пропажу и абсолютно дурацкое и детское поведение.
Его звонок не встревожил меня, но заставил нахмуриться, скорее из-за того, что он отказался от помощи. Помнится, я замер, когда услышал его голос в трубке – уже не такой застенчивый, как в начале, и не такой язвительный, как обычно. Помню, что даже поднялся, готовый идти в сторону двери, если он попросит его забрать. Тогда я был готов ему помочь, тем сильнее злил его отказ. Мне был непонятен интерес к нему, но я и не стремился это анализировать – к чему мне знать, почему так хочется  обхватить пальцами его горло? Я  в любом случае собирался это воплотить в жизнь. Просто еще не выбрал время.
Стоит подойти ближе, дать ему понять, что обычным разговором он не отделается. Пальцами очень деликатно подцепить его наушник, из которого все еще приглушенно звучит музыка. Не терплю, когда меня слушают невнимательно.  Особенно, когда он не слушает, когда его подростковое недовольство перерастает в невежество и неуважение. А эти вещи я мог выгрызть для себя силой. В прямом смысле, естественно.
Наклоняюсь, практически нависая над ним, словно меня интересует его работа, словно я что-то понимаю в нематериальном мире искусства. Втянуть его запах, практически касаясь кожи за ухом. Про себя отметить четкую линию подбородка и нижней челюсти – место, где я оставил бы недвусмысленные следы.
- Скорее задерживаюсь, чтобы осведомиться о делах трудных студентов. – Вновь прямая спина и руки в замок за ней, несколько шагов назад. Взгляд блуждает по мастерской – я оцениваю его убежище. Практичность, удобство, красоту. Оцениваю, прикидывая, как он мог проводить здесь время.  Из разговоров с преподавательским составом института, я теперь знал, что он из тех студентов, у кого постоянно горят сроки, скорее всего мастерская стала его вторым домом. Стоило прийти сюда раньше.
- Бывает, что они звонят среди ночи -  мое продолжение тонет в отстранении – начать обходить его по кругу, как акула обходит свою добычу. А бывает – пропадают без вести. – я вышагиваю размеренно, умышленно держусь боком к нему. Что ты скажешь мне, мальчик? Какое объяснение придумаешь на этот раз? Не уверен, что меня удовлетворит хоть что-то, кроме молитв о прощении.- И избегают преподавателей.
Но признаться, меня интересуют его эмоции гораздо, гораздо больше слов, которые он может произнести.

+1

5

Мое имя звучит как обвинение из его уст, будто он кидает его мне в лицо.Наверное, если  бы я чувствовал себя виноватым, то это возымело бы успех. Но скорее это вызвало непонимание и еще больше напряжения в воздухе. Да, в какой-то степени я все сделал не правильно. Возможно, не стоило отказываться от помощи. Или позвонить после, а не избегать его. Но мне нужно было время. Возможно, если бы я сказал об этом сразу, то все было бы проще, и сейчас я бы не вздрагивал от того, как падает наушник из уха, прерывая тихую песню. Я даже не помню что слушал.

Пальцы сами сжимаются в кулак, окончательно растирая уголь в пыль. Боюсь ли я его? Да, определенно. Таким я Микаэля еще не видел. Хотя каким еще я мог его видеть во время наших случайных и не очень встреч? Всегда собран и холоден, легкие прикосновения, будто изучающие тонкие шрамы на предплечьях, мелкие на плечах и шее, снисходительная улыбка пастуха, который загнал овечку обратно в загон. Ведь кажется именно так он назвал меня тогда.

Сейчас я чувствовал себя добычей, к которой принюхивается хищник. От дыхания у самого уха по спине бегут мурашки и хочется отстраниться, но я сижу, будто парализованный, только чувствую как короткие ногти все сильнее давят на кожу в сжатых в кулаки ладонях. — Я не пропадал, — стараюсь говорить ровно, будто бы меня не беспокоит кружащий вокруг меня Кройфф. Он будто присматривается, ждет момента, когда я дам слабину, чтобы напасть. Но зачем ждать, когда сейчас я уязвим как никогда? Выход из депрессивной фазы всегда самый тяжелый, и именно поэтому я забиваю свое время учебой, работой и людьми, чтобы не оставаться одному, чтобы снова не попытаться навредить себе. Ведь я обещал не делать этого.

Чего он ждет от меня? Извинений? Я не считаю себя виноватым. Оправданий? Я не знаю в чем оправдываться сначала. Всего слишком много, а я пока не готов дать ему и малой части. В моей жизни все слишком запуталось, я слишком запутался в себе.

И не избегал, — нагло вру, глядя прямо в глаза. Его голубые против моих карих, но он выигрывает, как и всегда. — А трудные студенты сейчас курят травку за корпусом биологов. Это, кажется, как раз по твоей части. Снова пытаюсь язвить, откладывая в сторону телефон и поднимаясь на ноги. Пытаюсь сделать вид, что все как раньше, что ничего не происходит, но не получается. Слишком бесцветный голос, слишком уставшие глаза, слишком медленные будто заторможенные движения. Таблетки действуют, я прихожу в норму, но нужно время чтобы я снова стал таким же как все, и Микаэль выбрал не самое лучшее время, чтобы вывести меня на разговор, получая весь спектр моих скудных эмоций на лице и в глазах.

Нас разделяет только мольберт, за который я держусь рукой, как за последнюю опору и щит. Я слишком устал от всего, но каждый раз в глазах загорается страх и пробирает дрожь, когда теряю его из виду. Кажется, что вот он снова за спиной, что сейчас ухо снова обожжет горячим дыханием и колкими словами.

У меня проект и сроки, поэтому я был занят, и... — голос предательски дрожит, когда Кройфф снова оказывается вне поля зрения, приходится вертеть головой, следить. Снова вру, снова пытаюсь выглядеть спокойным, но поврежденные нервы дергают шрам, и лицо будто искажается в какой-то причудливой гримасе. Глубокий вдох. — ...и с чего бы мне избегать тебя? — лучшая защита это нападение, но судя по переменам в лице Микаэля, тактику я выбрал неверную, однако, отступать уже было некуда. Разве что сделать пару шагов назад, роняя стул и наступая на один из наушников.

+1

6

Почти в каждом человеке живет чувство вины – некая врожденная черта. Обычно, эту струну легко задеть, легко извлечь нужный звук – неловкость, стыд, извинения. Периодически, я пользовался этой программной ошибкой человеческого поведения, чтобы позабавить себя или чтобы добиться нужной реакции. Но сейчас не работало. А я привык к другому отношению к своей персоне.
Паршивец.
Выходит ни чуть ему не стыдно за то, как он себя ведет. Взбалмошный ребенок, слишком поглощенный собой, чтобы думать о других – но винил я его не за это. Лишь за то, что моя персона оставалась для него фоном и незначительной деталью, когда как я привык получать заслуженное уважение и внимание. Может, он просто этого не признавал, может - не испытывал вовсе. Хотел ли я чтобы его мысли и эмоции были подчинены только мне? Пожалуй, что так. Я наблюдал достаточно, чтобы заиметь привычку. Только паршивая овца все равно рвется из загона.
А я злился. Нет, до потери самообладания было еще далеко, все-таки за прожитые годы я умудрился выработать самоконтроль, какому многие могут позавидовать. Но я стиснул зубы, ощущая, как даже рубашка не скрывает напрягшиеся плечи.
- Пожалуй мы вкладываем разный смысл в слово "пропасть". – Подбородок вздергивается, когда я не отрываю от него жёсткого взгляда, какой дарят провинившимся питомцам и детям. - Мне казалось это значит прервать все контакты, оставив дела незавершенными. Насколько я мог судить, все его движения выдавали лишь одно желание – остаться наедине с собой, не разговаривать, не отвечать, а запавшие щеки придавали ему ее более замученный вид.
Но состояние Кэмерона не  мешает ему грубить в ответ. Грубить мне.  Верхняя губа коротко дергается в намечающемся оскале, но я успеваю стереть его с лица.
- Не забывайтесь, мистер Фонтейн.
Я говорю тихо, потому что ни одна из действительно серьезных угроз никогда не произносится громко. Проследить за его пальцами, вцепившимися в мольберт, провести своими по волосам – убирая выбивающиеся пряди. Я мог бы уйти. Наверняка лучшим вариантом было бы просто уйти и оставить его одного, а самому заняться более важными и полезными делами – в клане всегда есть с чем разбираться.
И я бы ушел, не начни он провоцировать меня – вряд ли умышленно. Судя по его виду и замедленным движениям, он снова на таблетках. Но факт остается фактом.
- С чего бы тебе меня избегать? – показательно отрешенно, делая паузы между словами, как будто я обдумываю смысл сказанного, на деле же – давая ему время передумать, взять назад фразу. – С того что ты неблагодарный паршивец и не знаешь что такое уважение... Надвигаться, ведь он уже уступил пару шагов. - ... который  даже не пытается объяснить свое поведение и исправить его.
Все ближе и ближе, быстро сокращая расстояние, пока не начинаю смотреть на него сверху вниз.

+1

7

Ты мог позвонить сам, — предпринимаю последнюю попытку сгладить углы, выставить себя не виноватым во всем, что происходит. Ведь он действительно мог. У него был мой номер, он знал, где меня найти. Корпус и студия, где я занимаюсь всегда в открытом доступе, но он пришел только сейчас. Ждал, что я приду сам? Я хотел, но позже, когда у меня будет что сказать.

Его злость и напряжение вокруг можно резать ножом. Тут не нужно уметь залезать в чужие мысли, как мой дядя, или предсказывать будущее, как мог я сам, чтобы понять, что я его разозлил. И ведь даже не намеренно. Не в этот раз. Раньше да, бывали моменты, когда я специально огрызался и ерничал, чтобы сбить хоть немного корки льда с красивого лица. Но сейчас мне хотелось только забиться в угол и спрятаться от холода глаз, что пригвоздили меня к полу.

Хрупкий пластик трещит под подошвой кед, второй наушник раскалывается под ботинком Микаэля, а я все также стою на месте и теперь уже физически ощущаю его злость, хотя он даже не прикоснулся ко мне. Наверное, было бы легче, если бы толкнул, или ударил. Не так страшно и непонятно чего ждать и что делать.

Я не могу это исправить! — вырывается само, получается немного истерично и чересчур громко, прижимаю ладони к голове, закрываясь от цепкого взгляда. Нельзя исправить то, что не испорчено. Нельзя починить то, что не сломано. Я надеялся, что Микаэль не присоединится к числу тех, кто пытается меня исправить, но для этого придется все рассказать, а мне хотелось, чтобы кто-то еще кроме Нила смотрел на меня без жалости.

Поднимаю голову, глядя на прямой нос, на острый подбородок, на губы, сжатые в тонкую полоску, вижу как напрягается шея. Куда угодно, но не в глаза. Страшно увидеть там всю ту ярость, что сейчас исходит от всего его существа. Снова делаю полшага назад, упираюсь руками ему в грудь, будто хочу защититься, закрыться от этого всего. Хочу открыть портал и оказаться дома, прийти в комнату к брату, сесть у кровати и почувствовать успокаивающее прикосновение к шее, услышать тихий голос, и потом весь вечер смотреть с ним и Уинни какие-нибудь фильмы, поедая мороженое.

Но я здесь, в пустой студии, в очередной раз пачкаю Микаэля углем, кажется, это начинает входить в привычку, не отталкиваю его, но держу на расстоянии, потому что боюсь. Уже даже не пытаюсь скрывать этого, я никогда не умел храбриться, но рядом с ним старался выглядеть более взрослым, матерым, что ли. Хотя понимал, что он видит во мне только бестолкового мальчишку, за перепадами настроения которого интересно наблюдать. Но в одном он прав —  если я не могу это исправить, то должен хотя бы объяснить.

Я биполярен, — все еще избегаю смотреть в глаза и фокусирую взгляд на складке между бровями. Голос дрожит, я сам весь будто один сплошной оголенный нерв. Даже вижу как мои пальцы подрагивают, все еще лежа поверх рубашки Кройффа. — Мое настроение мне не подвластно, также как и состояние. Этому помогают только таблетки. Мне нужно время, чтобы выйти из депрессивной фазы безопасно для себя и окружающих, — говорить словами моего терапевта противно, но я не знаю как иначе объяснить то, что я едва не покончил с собой, снова начал резать себя и сбил курс приема лекарств. — Поэтому я избегал тебя, не только тебя. Наконец, признать это вслух оказалось легче, чем я думал. Но от этого страха перед Кройффом не убавилось, но стало легче. Я сказал что должен был. Хотя должен ли бы вообще?

+1

8

Не «снова и снова бросать на него взгляд», но не отводить от него глаз, зафиксировать, прицепить, как камера, что захватывает главного героя, ловя его жесты, мимику, его блуждающий, но так и не добирающийся до моих глаз взгляд, чтобы на экране были видны эмоции без всякой шелухи. Читать как с листа, наблюдать его, в каком-то смысле даже отрешенно, с маниакальным наслаждением интерпретировать его реакцию на свои слова, но продолжать злиться, требовать, хотя требовать нечего. Тем не менее, злость моя была контролируемой, точно выверенной, плескалась вокруг, облизывала, как прибой скалы, не заходя слишком далеко, давать ему только то, что он может выдержать, только то, с чем он сможет справиться и вместе с тем не давать ему расслабиться до конца. Продолжать поддерживать нужный градус, нужную температуру. Но вот его объяснение пробирается сквозь пленку моих мыслей и прибой стихает, не усмиряется, но сдает обороты, как хищник, слишком далеко ушедший от своего логова во время охоты.
Скольжу по его лицу взглядом, в котором коротко проскальзывает нечто, что обыватель мог расценить как понимание, хотя, что я мог понимать? О том, что значит быть слабым человеком, слишком молодым, чтобы знать, где найти утешение? Я не помнил этого, даже если когда то и испытывал. Что было знать мне о непринятии себя и вечных попытках подавить, задавить, спрятать нежелательное глубоко внутри, чтобы оно не смогло подняться и восстать из-под слоя пепла? Я мог бы ему рассказать о смирении, с которым принимаешь свою сущность, как неизбежное, но он не стал бы слушать. Его жизнь была еще коротка, а и он все еще познавал себя и то, что его окружало. Удел пожилых – не искать объяснение и оправдание и принимать все как есть, а он еще дышит юностью. Пусть так и остается.
Тебе следовало бы рассказать. – Все, что я решил сказать ему. Сухо, но без тени злобы в голосе. . Он упирался ладонями в мою грудь – я отступил. Не было пользы и желания давить на него. – Признай, что гораздо проще было сразу сказать, чем доводить меня.
Я возвращаюсь назад, вновь увеличивая расстояние, давая ему пространство и воздуха, чтобы дышать. Мои плечи опускаются, а внезапно проснувшийся аппетит постепенно притупляется. Поднимаю наушники, хруст которых я слышал, верчу в руках несколько секунд, неодобрительно цокаю языком.
- Если тебе нужно время для проекта я могу попросить у твоего преподавателя отсрочку. Снова привычное холодное выражение лица, снова – руки за спиной. Наклон головы не выдает прошедших эмоций, пока я подхожу к его мольберту и разглядываю, не вникая.

+1

9

Поджимаю губы, тихо хмыкая. Сразу сказать? Это все равно, что прийти в колледж с транспарантом «Я псих. Держитесь подальше». Нет, если бы не этот страх что сковал меня, если бы он не пришел сюда, если бы не заставил меня дрожать от страха, так будто меня бьют конвульсии эпилепсии, я бы никогда в жизни не признался, скрывая это.

Я как-то не привык объявлять об этом при первом же знакомстве, — он отходит и вокруг меня будто лопается пузырь, давая доступ к воздуху, позволяя вздохнуть полной грудью до боли в ребрах. На долю секунды ловлю себя на мысли, что хочу сжать пальцами его рубашку, не давая отдалиться, не позволяя отойти так далеко, но только опускаю руки вдоль тела, чувствуя как левую ладонь сводить судорога. Все напряжение что было между нами медленно таяло, а Кройфф передо мной снова покрывался коркой льда. Это и радовало, и почему-то заставило обиженно засопеть. Я даже сам не понял что именно меня обидело, но решил не цепляться за эту мысль, плевать.

Доводить я точно никого не собирался кроме себя, но получалось все наоборот. Брата, мать, теперь Микаэля. Мне нравился его голос, спокойный и размеренный. Он больше не злится, и снова будто отгородился ширмой. Может быть, я только надумал себе это, потому что так делали все, кто узнавал о моем расстройстве.

Я не доводил, — зачем-то говорю, поднимая с пола телефон. Где-то в груди загорается обида, что пока он не знал обо всем я бы интересен, а теперь он отходит, делает вид, что ему интересен мой рисунок. Бездарная мазня и трата угля, но я его закончу. Где-то в рюкзаке все еще лежит тот альбом, где я рисовал его, сидя в аудитории и слушая лекцию, которую совершенно не понимаю. На холсте же перед Кройффом был пейзаж, готический особняк, обрамленный корявыми ветками деревьев.

Не нужно, успею, — подхожу ближе уже сам, забирая наушники и бросая их в мусорку. Все еще опасаюсь. Меня все еще потряхивает, потому что в памяти живы глаза — злые, хищные, будто он готов был вцепиться мне в глотку и вырвать позвоночник. Но все же ставлю на место стул, усаживаясь на свое место. Угля уже нет. — Тебе же это не интересно. Так странно обращаться к преподавателю на «ты», но мы как-то незаметно перешли эту черту, и только наедине. В коридорах корпусов мы почти не пересекались, а когда это случалось то просто проходили мимо, потому что о чем говорить зоологу с посредственным студентом-художником.

Я нормальный, — после недолгого молчания говорю так, будто он меня спрашивал. Нет, не спрашивал, вряд ли ему это теперь интересно. Но почему-то захотелось сказать, убедить, что я действительно нормальный. — Просто это иногда накрывает, будто волной. От внимательного взгляда жжет висок, будто кто-то приложил кусочек льда к коже. — Во время последней маниакальной фазы я не спал шесть дней и начал учить латынь, — улыбка трогает губы. Каждый раз мои причуды смешно вспоминать, но только когда они проходят. О депрессивных же фазах я предпочитаю не распространяться. МИкаэлю не стоит знать о моих приступах и тяге к саморазрушению. Он уже видел часть шрамов, ежедневно наблюдает единственный шрам, что оставил на моем теле не я. О новых говорить ему не хочется, поэтому снова рефлекторно обтягиваю рукав толстовки до самых пальцев, будто он может увидеть что-то через плотную ткань.

+1

10

- При первом знакомстве? – голос вторит его словам, как эхо, отраженное от ровной глади. Я медленно поворачиваю к нему голову. – Считаешь мы недостаточно знакомы или я не заслуживаю объяснений?
Спрашиваю без тени упрека в голосе – может он откроет мне глаза. В конце концов – я всего лишь преподаватель, он всего лишь студент, даже не мой студент, так должны ли мы обмениваться подробностями? Мне этого хотелось, но я давно узнал, что желания никак не контактируют с действительностью – только в случае, если ты даешь им излишнюю волю. Так может, и я слишком расширил границы? И мое желание занимать в его жизни чуть больше места становится неуместным как для него, так и для меня?
Рука сама собой поднимается в останавливающем жесте – не стоит мне отвечать.  На его убеждения я не рассчитывал, а слышать «да» или скорее в его случае видеть согласный кивок мне не хотелось.
Взгляд снова блуждает по его рисунку, но как бы я не старался – а за двести лет, можете поверить, я приложил все возможные усилия – оценить искусство я не мог. Как показывать аборигену, обеспокоенному лишь собственной жизнью, полотна Босха – какая ему от них польза, если все его естество заточено лишь на материю?
- Мне интересно, я просто не способен этим наслаждаться. – Пожимаю плечами машинально, на секунду убирая от себя снисходительный тон, словно говорю с равным себе. – И мой интерес ничего не говорит о твоих рисунках. 
В голове всплывают отрывки жизней, что я прожил в клане. Очень размыто – я не стремлюсь держать в голове их все. Вспоминаются выставки, на которые тащил меня Август по только ему известным причинам (хотя уже спустя многие годы я подозреваю, что его забавляет моя сухость в вопросах прекрасного), вспоминаются художники и творцы, чьи имена теперь стали нарицательными, а для меня они были и остаются случайными собеседниками.  Приходится мотнуть головой, чтобы сбросить с себя ощущение прошедшей реальности – такой близкой и далекой одновременно.
Его монолог после паузы слегка озадачил, поэтому брови ползут вверх, а взгляд снова возвращается к нему.
- Разве я тебя в чем то обвинял, кроме молчания? – в поисках места, где я могу присесть приходится обойти студию. В итоге стулом мне служит перевернутый ящик неизвестного происхождения, который я предварительно накрываю плотной тяжелой тканью, похожей на кулису. – Тебе не надо оправдывать свое состояние. Мне было бы достаточно о нем знать.
В кармане глухо отзывается телефон и мне приходится отвлечься. Пока я читаю корпоративный чат, сообщающий о скором заседании, в сознании уже формируется решение остаться здесь еще на несколько минут. Просто чтобы сгладить углы.
Его рассказы о попытке выучить латынь все-таки вызывают у меня улыбку – на один угол рта, слабую, но я не помню когда улыбался более искренно и полноценно.
- Ты преуспел? – закинув ногу на ногу, я расслабленно бросаю скрещенные руки на колено – напряжение плавно иссякло. – Я бы мог тебя научить, но, боюсь, ты не самый послушный ученик.
И я бы поседел с тобой, даже учитывая что это в принципе не предусмотрено моей природой.

+1

11

«Я не это имел в виду», хочу сказать, но только открываю и закрываю рот, когда вижу вздернутую вверх руку. Он не хочет слышать моих объяснений. Это его право. Но вопрос заставил задуматься. Считал ли я так? Определенно нет. Почти пять месяцев знакомства были более чем достаточным сроком. И я хотел объяснить, хотел, чтобы он понял меня. Но все еще молча жду.

- О моих рисунках говорить вообще не стоит, по крайней мере, не об этом.   Хочется вздохнуть, но грудь будто стянуло толстыми ремнями, поэтому выдох получается рваный и нервный. – Пейзажи не моя сильная сторона. Людей я рисую лучше.   Провожу пальцами по контурам рисунка. Да, это неплохо, но не хорошо, не отлично. Это просто неплохо, а неплохо для художника это все равно что третий ряд крайняя справа для балерины. Это значит, что ты посредственность, и твое будущее это рисовать рекламы для кока-колы в графическом редакторе, а твои работы будут выставляться только у мамы на холодильнике.

- Я хочу объяснить, - цепляюсь за последние фразы, чтобы отвлечься. Не знаю, что сильнее во мне художник, который увидел хороший ракурс или мальчишка, который действительно хочет объяснить, но замолкаю, чтобы не отвлекать от переписки. Видимо это что-то важное, раз он ответил. Обычно на телефон во время наших встреч отвлекался только я. Поэтому терпеливо жду, разглядывая его из-под кудрявой челки, вечно падающей на глаза.

Забавно, что для места, чтобы присесть он выбрал ящик, на котором обычно стоят натурщики. В последний раз это была девушка. Высокая и очень худая, больше напоминающая парня, до нее парень, он сидел почти также как Микаэль, только совершенно голый. И воображение тут же подкинуло на месте того натурщика мистера Кройффа, заставив меня отвернуться, чтобы скрыть улыбку и краску смущения на щеках.

Нет, голые люди меня не смущали, я привык. Меня смутило что я подумал о нем. Ведь это мог быть кто угодно. Тот парень натурщик, девчонка со старшего курса, которая позировала нам в прошлом месяце. Это мог быть любой из наших постоянных помощников. Но нет, мой воспаленный фазой и успокоенный таблетками мозг выдал мне образ Микаэля, и я едва переборол желание тут же зарисовать его прямо вот так. Сидящим на этом ящике, все тоже холодное лицо, но глаза другие, за полгода общения я научился подмечать перемены в его настроении, в прикосновениях. Когда ему интересно он чуть склоняет голову, когда хочет привлечь мое внимание легко касается руки, будто специально именно там, где были шрамы.

И я всегда возвращался в реальность, смотрел на ладонь поверх моей, рассматривая красивые пальцы. Интересно, он играет? Мама говорила, что у меня тоже музыкальные пальцы, но, увы, в музыке я бездарен. А после того, как на тренировке мне сломали запястье я и рисовать толком не могу, кажется. Но у Микаэля руки такие, что хочется представить, как эти пальцы касаются шрама на лице, как обводят линию челюсти, зарываются в волосы, оттягивая голову назад. Слишком много фантазий об одном человеке, который даже поводов мне для этого не давал.

- Боюсь, что я безнадежен в языках,   - улыбаюсь в ответ. Такая разительная перемена в настроении, будто вокруг стало легче существовать. Он все еще заполнял своей энергетикой все пространство, но мне уже не хотелось забиться в угол и просить его отойти, наоборот, хотелось подойти ближе, но я сидел на месте. – И я самый отвратительный студент из возможных. Пропадаю без предупреждения.   Теперь вся эта ситуация вызывает улыбку, хотя где-то внутри все еще живет маленький комочек страха, что сейчас все снова повторится, и я зря расслабился, поставив одну ногу на сидение стула и упираясь подбородком в колено.

+1

12

Я расслабленно повожу плечом, пальцы расправляют ворот рубашки, расстегнутой на пару пуговиц – мне не было дела до того, как хорошо он рисует и что у него лучше получается. Наверное, я уважал его тягу к творчеству, но для меня она практически ничего не значило. Достаточно давно, еще будучи человеком я определил себя сухим и глухим к прекрасному человеком. Взгляд упирается в шрам на его лице – тот элемент, на котором я часто сосредотачивался, отвлекаясь на свои собственные мысли, которые теперь перебирают карточки памяти.
Мне нравилось проводить с ним время, наверное, потому, что он не успел обрасти ворохом ненужных реакций – не успел решить, каким должен быть и еще не начал пытаться казаться тем, кем он не являлся. Не успел обзавестись чужими мыслями и принять их за свои собственные. Такое среди студентов я не так уж часто и видел. Кроме того, что мне нравился его взбалмошный, но простой характер. Но это не все – я испытывал к нему влечение. Не даю себе возможности развить эту мысль, но язык все-таки быстрым движением облизывает губы.
- Да, твое непостоянство может быть проблемой. – я кивнул согласно, представляя, что могло бы быть, будь он моим студентом. Я же говорил, что не ем студентов и не сплю с ними, но бывают и исключения? Очень легко представить, как бы он писал какую-нибудь работу под моим руководством. Как злился бы и язвил, но делал, что я скажу. Эта мысль показалась мне настолько соблазнительной, что я ухмыльнулся краем рта. Представлять его в роли покорного мальчика вошло у меня в привычку с нашей первой встречи видимо. Эти мысли приносили мне такое удовлетворение, что я на короткое время начинал чувствовать себя человеком. Но стоило памяти открыть свои двери в сознание и я тут же заносился пылью и песком - старое творение не своей эпохи.
Все-таки я хотел от него покорности и полного внимания, из-за этого иногда приходилось нарушать его личные границы, как, например, несколько минут назад – подходить слишком близко, мимолетно прикасаться к коже или к волосам. Проследив его улыбку, я склоняю голову на бок, слегка прищуриваясь.
- Я единственный преподаватель, который тебя достает? – вопрос зародился в моей голове сам собой. Какой ответ я искал? Что у него могут быть более доверительные отношения с кем-то еще? Они наверняка были, я это знал. Меня волновало, что о моем к нему интересе кто-то узнает? Тоже нет. Против того, чтобы слишком долго рассуждать, я решаю дождаться ответа.

+1

13

Мое непостоянство было проблемой для всех окружающих. Я сам это понимал, старался сгладить это, не нагружая никого своими проблемами и заботами. Наоборот брал на себя часть чужих. Слушал брата, впитывая в себя все его тревоги, будто они мои собственные. Не мог помочь ни советом, ни действием, но готов был выслушать все, что он захочет рассказать. Рассказывал и сам, все. Так было всегда. И сейчас впервые я доверился кому-то постороннему. Не то, чтобы человек напротив внушал мне доверие, нет, я не доверял ему, боялся его. Но что-то было в нем такое, что тянуло, как скрепку магнитом с другого конца стола.

- Достает? – переспрашиваю, отвлекаясь от своих мыслей. – А что? Склоняю голову на бок, подражая ему, будто зеркало, только очень кривое.

Нет, они не достают. Мисс Киннер, конечно, пыталась взять надо мной шефство, когда пропал Нил, но была послана в очень далекое путешествие при первой же попытке сказать «Кэмерон, дорогой, мне так жаль. Я понимаю ваше горе.» Послать профессора это верх наглости, но мне это простили, в виду моего состояния и событий в семье, а мисс Киннер направила свою энергию на тех, кто по ее мнений был лучше воспитан. – Они меня жалеют и раздражают этим, достаешь только ты. Улыбаюсь уже шире, все еще прижимая колено к груди. Да и он не доставал меня, скорее наоборот, давал возможность почувствовать, что такое жить без постоянных снисходительных взглядов. Такое было только дома, где вообще всем не было дела друг до друга, кроме их троицы. И вот теперь от него, и это было глотком свежего воздуха, в котором я нуждался.

Наблюдать за ним интересно, и как художнику, и как человеку. Как художник, я бы нарисовал его лицо, постаравшись максимально точно передать все черты, каждую морщинку, линию. Как человек, я хотел подойти ближе, рассмотреть получше. Как слепые, прикоснуться к лицу, чтобы рассмотреть его не только глазами, но и пальцами, запомнить на ощупь.

- Ты знаешь, что на этом ящике обычно стоят наши натурщики? – вопрос он, вопрос я. Будто игра, которую мы ведем уже несколько месяцев, и ни один не решается перейти на следующий уровень. – И сидят. Но иначе. Поднимаюсь на ноги, неловко одергивая рукава толстовки снова. Привычка, от которой я, кажется, никогда не избавлюсь.

Подойти ближе, поправить ткань, которую часто используют как фон, пнуть остальной рулон назад, чтобы не мешался. Мы постоянно убирали здесь все, и часто шутили, что сами может быть себе натурщиками, зачем нам постоянно приводят не понятно кого и заставляют их стоять в неестественных позах по три-четыре часа в день.

- Это слишком просто, как говорит наш преподаватель, - он следит за мной, за каждым моим движением, будто хищник за добычей, позволяя ей подойти на расстояние вытянутой руки. Но злости в нем больше нет это чувствуется, зато есть интерес в глазах. Что ж, это моя маленькая победа. Я сумел вызвать у него улыбку и любопытство. Даже много за один вечер.

Теперь я обхожу его, рассматриваю. Но хищник здесь все еще он, а я просто любопытная овечка, которая подошла слишком близко к ограде. Руки на плечи, и чувствую, как под пальцами тут же напряглись мышцы. Холодный, даже сквозь ткань рубашки чувствуется холод кожи. Странное явление, но не удивляет. У меня тоже пальцы часто ледяные. – Повернись, - мягко направляю, чуть сжав пальцы. Шаг в сторону, но руку с плеча не убираю, не хочется. – Ты слишком закрыт, на рисунках это получается некрасиво, - стараюсь говорить ровно, как художник, а не мальчишка, которого влечет к преподавателю. Даже не в разнице в возрасте дело, а субординации, которую я нарушил уже давно, называя его на «ты», позволяя себе проводить с ним время. Наверное, если бы он захотел большего, то я и это позволил ему. А потом неизменно нахамил бы или нагрубил, сейчас, в адекватном состоянии мне все больше начинало казаться, что ему это даже нравилось.

- Расслабься, - говорю ему, а мысленно убеждаю в этом себя. Ведь я уже не раз ставил натурщиков в необходимые нам позы. Но они были будто не живые, будто манекены, с ним все не так. – Иначе будешь похож на скрюченного старичка на бумаге, - ладонь ложится на колено, а вторая упирается в плечо, заставляя его выпрямиться и расправить плечи. Но я слишком близко, настолько, что могу разглядеть морщинки вокруг глаз, и что радужка у него только по краям голубая, а центр серый, как осеннее небо. – Так лучше. Всегда нужно показывать лучшие ракурсы и стороны, - немного криво улыбаюсь, потому что поврежденные нервы под шрамом снова начинают дергаться. Нужно отойти, но рука все еще на плече, вторая упирается в колено, а я продолжаю бестолково и бессвязно вещать о ракурсах и поворотах головы, чтобы отвлечься от желания подвинуться еще ближе.

Отредактировано Kameron Fontaine (24-04-2019 16:01:15)

+1

14

Не знаю, что можно ответить на его вопрос кроме правды.
- Мне бы не хотелось этого. – говорю спокойно и твердо, не размениваясь на осторожность и скрытые смыслы. Вот так просто – мне бы не хотелось, чтобы кто-то доставал его из преподавателей. Тем более я знал парочку мерзких, которые вертят своими студентами и в учебное и в свободное время. Поэтом его широкая улыбка и подтверждение того, что я такой один меня удовлетворяют.
Взгляд опускается к ящику, на котором я устроился, оглядываю его, словно только что увидел и не сидел на нем последние несколько минут.
- Стоило догадаться. – проговариваю я с легкой самоиронией, наблюдая за тем, как он приближается. В голове про себя отмечаю, что чуть менее мешковатая одежда подошла ему больше, но его вечная привычка натягивать рукава по самые пальцы этому мешала.
Я красноречиво кашляю, но не сразу. Когда он только касается меня, спина выпрямляется, я с интересом слежу за тем, что он пытается сделать, даже не сопротивляюсь, давая ему показать на мне то, о чем он говорит. Его пальцы, как всегда хранившие следы угля едва заметно подрагивают, а я с интересом представляю, что будет, если он заметит, что я не дышу. Идеальный натурщик, который даже признаков жизни не подает. Его ладонь на моей колене вызывает у меня ухмылку, учитывая что он непроизвольно пытается раздвинуть мои ноги.
- Я как то был натурщиком. – Бросаю я вскользь, вспоминая этот момент своей биографии. Да, я не был профессиональным натурщиком. Пожалуй, правильнее было сказать, что однажды я позировал. На самом деле, когда так долго живешь, сложно вспомнить, что с тобой действительно происходило, а что лишь образы, которые сознание выдает за память. – И хотя я не могу дать оценку художнику, даже мне результат показался… неуместным. – Пальцы потирают скулы, пока действо его все еще продолжается. Я же ловлю момент и рассматриваю его с наиболее, пожалуй, близкого расстояния, какое между нами было, повернув слегка голову, рискую задеть его лицо. Крылья носа сами едва уловимо раздуваются, я принюхиваюсь к нему неосознанно. – Начиная с того, что он не имел ничего общего со мной.
Вспоминается и художник, чьего имени я не помнил, тесное помещение, которое он снимал где это было? Мюнхен? Лиссабон? Вспоминается свет лампы, которая была слишком маленькой, чтобы охватить мою фигуру полностью и, в конечном итоге, край света резко резал мою шею, оставляя голову тени. Он просил, чтобы я позировал, прикрывшись какой-то тканью, но единственную вольность, которую я позволил себе – закатать рукава рубашки. Пальцы упирались о край помоста, на котором я располагался. Как я там оказался? Какова предыстория у этой сцены?
Я точно знал, что это был период, когда Август находился в относительном благоразумии – состояние не такое частое в его истории, и потому я мог позволить себе на несколько недель отбиться от клана. Вообще, куча закладок истории завязаны на том, что в это время происходило с Августом и кланом, а не со мной лично. Кровь превыше всего.
И вот, я принимаю то положение, какого он добивался, оценивая, что даже моему неживому телу захотелось бы провести в таком положении несколько часов. И только сейчас я позволил себе кашлянуть.
- Это крайне неудобно, я должен признать. – так близко, что я понижаю голос, чтобы не раздражать его слух. – Так значит выглядит моя лучшая сторона? – я с ухмылкой оглядываю себя и понимаю, что выгляжу очень вальяжно.
Тут меня посещает мысль, и не давая ей снова раствориться, спешу воплотить ее а реальность.
Одна моя ладонь обхватывает его запястье, пальцы второй руки принимаются привычно и по хозяйски скатывать рукав его толстовки вверх.

+1

15

Натурщиком? Серьезно? Даже замираю на секунду, пытаясь переварить эту информацию. Он вообще редко что-то говорил о себе, сводя все разговоры к обсуждению моей учебы, или того, как я в очередной раз прогулял одну из своих лекций, сидя на его, хотя ничерта не понимаю в зоологии, биологии и прочих логиях. Все это для меня куча непонятных терминов со странными картинками. Но мне нравился его голос, нравилось просто сидеть в самом дальнем углу аудитории и даже не смотреть в его сторону, тихонько что-то чиркая в блокноте, но каждый раз чувствовать его взгляд, направленный только на меня.

- Не понравился результат? – тихо спрашиваю, продолжая свои нехитрые действа. Прикидываю как я бы хотел его видеть, если бы рисовал. – Художники видят иначе, особенно такие как Ван Гог или Дали. У них свой особый мир в голове, и окружающую их реальность они видят сквозь призму их собственного. На немой вопрос в глазах тихо отвечаю: - Я тоже.

Только вот моя призма не яркая. Она окрашена в серые тона, черные угольные линии, четкие, плавные, как человеческие лица без тонны штукатурки и фарфоровых масок, которые все надевают выходя из своей зоны комфорта. И я носил маску, и вся наша семья. Нам всем было так проще. Делать вид, что ничего не происходит. Только за закрытой дверью моей комнаты или комнаты брата мы могли дать волю эмоциям и чувствам, позволить друг другу быть слабыми, просто дать друг другу немного тепла и спокойствия.

Сейчас спокойствие мне бы не помешало. Все внутри будто пружина замерло и ждало чего-то. Прыжка зверя, или разговора, или чего-то еще. Мне было тревожно, но уже не страшно, как в начале, уже не хотелось убежать и прятаться в свой кокон.

- Не самый лучший, но один из них, - отвечаю так, чтобы не было повода придраться к словам. Ведь я мог просто и честно ответить «да», потому что так и было. Но когда в моей голове все было просто и понятно? Даже мне самому тяжело с этим, а уж каково окружающим мне никогда не понять.

Резко вздрагиваю, когда пальцы сжимают запястье, и хватаю его за ладонь. Мне самому не хочется видеть эти шрамы, а уж тем более показывать их кому-то. Мать может убрать их, но я оставил, так же как и все что были на теле. Как напоминание, как наказание за ошибки, будто двойки в табеле. – Не надо, - прошу, почти умоляю, не поднимать рукав дальше. Голос дрожит, меня самого пробивает дрожь, когда холодные пальцы лишь сильнее сжимают тонкое запястье, давая понять, что моего разрешения не спрашивали. – Не надо! – еще тише говорю, хотя в моей голове это звучит громко, как крик отчаяния.

Дергаю руку, но из хватки не вырваться. Он сильнее, во всем. И морально, и физически сильнее меня. И это ломает, заставляет покорно разжать пальцы, отворачиваясь, пока он открывает свету уродливые украшения моей руки. Три старых ровных шрама и три новых, появившихся всего пару недель назад. Кожа вокруг них уже зажила, раны под ними тоже. Все излечила магия. Но тело еще помнит, как мягко расходится кожа под острым лезвием, как по пальцам вниз тянутся горячие ручейки крови. – Доволен? – голос будто не мой, будто слышу себя со стороны. Сам не знаю о чем хочу спросить. Доволен ли он зрелищем? Доволен ли тем, что испортил приятный для обоих момент? Чем он может быть доволен? Что я вообще знаю о нем и почему так хочу довериться, но никак не могу переступить черту, которую сам себе же начертил?

Снова тяну руку, но результат все тот же. – Дальше что? Разденешь меня, чтобы посмотреть остальную россыпь шрамов? Я злюсь, но больше на самого себя, чем на него. Нужно было уйти, когда у меня был шанс, но я поддался влечению и остался, словно бабочка, что летит на огонь и уже не может остановиться. Вся моя жизнь это тонкие крылышки мотылька. Я знаю, что обожгусь, но продолжаю лететь. – Могу показать еще, - снова подхожу ближе, максимально близко, оттягивая ворот футболки и показывая шрам на ключице. – Когда тобой разбивают стеклянную дверь остается много отметин. Я брыкаюсь, пусть и словесно, словно добыча, загнанная в капкан, но все еще надеющаяся выбраться. Но на моем запястье капкан уже захлопнулся и мне остается либо ждать, либо действовать. Сжать пальцами свободной руки ворот рубашки, податься вперед и коснуться губами его губ. Не ожидая ответа, только уповая на эффект неожиданности. Последний отчаянный шаг зверька, попавшего в ловушку.

+1

16

Пальцы незаметно для меня лишь плотнее обхватывают его запястье, лишь настойчивее тянут ткань вверх, открывая взору его шрамы. Я замираю, мимолетно хмурюсь,. Мне нравится то, что я вижу, но мне не нравится, что для него означали эти шрамы.
Я видел людей, которые гордо несли увечья, которыми сами наградили себя. Весь их вид говорил «посмотри, что мне дозволено делать с собой, посмотри – я сильнее оболочки, в которой нахожусь». Но не он. Его шрамы были чем-то вроде… клейма? Напоминание об ошибках.
По крайней мере, так мне казалось. В конечном итоге, что я мог знать я нем, кроме вещей, которые я списывал на возраст? Кажется, где-то на кафедре обсуждали его семью и пропавшего брата. Этот факт отдавался в голове звоночком – тихо, ненавязчиво, но неизменно близко. Так работало мое предчувствие, но бесполезно было гадать, о чем оно стремиться меня предупредить. Только ждать и быть готовым. А у меня нет ничего, кроме времени.
- Да, доволен. – В моем голосе нет жалости или беспокойства за него. Я провожу большим пальцем по свежим шрамам, слегка надавливаю. Сломанная, сломанная маленькая игрушка. На его предложение раздеться я смотрю на него с укором и легкой усмешкой. Я бы на это посмотрел.
Он, кажется, не видит моего спокойствия, потому что сам взвинчен и слишком напуган, но если бы он взял себя в руки и посмотрел внимательнее, он бы заметил. Заметил, что я не собираюсь его отчитывать. Не собираюсь жалеть и задавать вопросы – зачем? Это неважно.
В следующую секунду я отвлекаюсь на шрам у самой его ключицы, верхняя челюсть начинает неприятно зудеть, а крылья носа вздрагивают – вид его открытой шеи был слишком соблазнительным.
- Мистер Фонтейн, вы слишком… - но я замолкаю, так не высказав свой укор по поводу его поведения, потому что последнее резко изменило траекторию. Губы встречают его мягко и я улыбаюсь про себя. Какой интересный способ сбежать от разговора.
Ладони отпускают его руки, только чтобы вцепиться в бедра и насильно придвинуть к себе, насильно усадить на свои колени. Мне было приятно, что он на секунду перестал быть занозой и вредным мальчишкой. Но я знал, что это не от желания – лишь от страха и, возможно , застенчивости. Поэтому, не давая затянуться тому, что происходит, поддаюсь назад, набирая достаточное расстояние, чтобы разглядеть его лицо. Язык медленно, словно изучающее, облизывает верхнюю губу.
- Мистер Фонтейн, вы в своем уме? – с хитрецой в глазах, но без озорства в голосе – оно растерялось с возрастом. Чтобы не дать ему сбежать тут же, лишь сильнее вдавливаю пальцы в его бедра

+1

17

Его спокойствие бесит. Еще больше распаляя мою злость и страх. обычно именно так себя ведут все маньяки. Вот сейчас он ударит меня по голове, затолкает в мешок, а потом спустя месяц мое тело найдут на берегу реки в самом неприглядном виде.

Вздрагиваю всем телом от каждого прикосновения. Нет, не больно. Странно. Их никто не касался кроме брата, никто раньше, и чужое прикосновение, нет, не неприятно. Оно просто странно, необычно, неожиданно.

Пять гипсовых голов на полке. Пытаюсь успокоиться, делаю глубокий вдох, но он получается вымученным и нервным. Я боюсь его и весь вечер демонстрирую это. Даже когда напряжение спало я боялся, сейчас оно снова накрыло с головой, как волна, и страх стал ощутим физически.

Четыре маленькие ранки от ногтей на моей ладони. Я так сильно сжал кулак, что пробил тонкую кожу, ощущая лишь саднящую боль, будто расчесал чарапину. Кажется, мое тело само приспосабливается к боли, и чтобы ее снова чувствовать мне приходится наносить себе все более глубокие раны.

Три счета мне понадобилось, чтобы окончательно нарушить личное пространство, надеясь, что это освободит меня, но не подумал о вероятности обратного эффекта. Из страха, из желания сбежать, а не как не из симпатии или влечения. Я успел только шумно выдохнуть, хватаясь за плечи, чтобы не упасть, больно ударился коленом о ящик. Что слишком, мистер Кройфф? Слишком боюсь вас? Слишком зарвался? Слишком удобно устроился у вас на коленях, сжимая дрожащими пальцами ваши плечи?

Две руки на моих бедрах. Вопреки всем слухам у меня не так много опыта в мои девятнадцать, тогда как все мои приятели по футбольной команде перетрахали уже всю групп поддержки, и половину девчонок колледжа. Мне все это было неинтересно, но не потому что я не хотел, а потому что хотел определенного человека. Но это другое. Снова чужие, иные прикосновения, сильные, будто оковы, любая попытка вырваться только усиливает хватку, но с каждой секундой мне и вырываться хочется меньше.

Один вопрос, что вырывает меня из пелены. Разжимаю затекшие пальцы, но вместо того чтобы начать протестовать, осторожно касаясь шеи, волос на затылке. Я сам все это спровоцировал, но не думал, что все выйдет именно так, не думал, что мне начнет нравиться касаться холодной кожи, как контраст с моей горячей. Вообще не думал, что уж там говорить. Творческие люди — люди эмоций и чувств, я чувств был лишен благодаря лекарства, мои эмоции были коктейлем из страха, злости и любопытства. Уже не думаю об открытых миру шрамах, о том, что еще немного сильнее и у меня на бедрах останутся синяки от его ладоней.

Вы только сейчас поняли, что нет, мистер Кройфф? Я далеко не в своем уме, и вряд ли уже вернусь в него, но снова наклоняюсь ниже, тяну его к себе, снова целую, но уже смелее, не пытаясь вырваться, а наоборот прижимаюсь теснее, зарываюсь пальцами в когда-то аккуратно уложенные волосы, ломая все его ледяные стены одну за одной.

Шум. где-то со спины, пока не понимаю откуда, вообще не различаю ничего, кроме чужих холодных рук под толстовкой, мои ладони за воротом рубашки. И резко вздрагиваю, оборачиваясь на грохот. Силуэт в дверях, кто-то уронил манекен, и вот тень убегает, видимо, рассчитывая что осталась незамеченной. Снова накрывает паника, и я оборачиваюсь к нему, встречаясь с абсолютно спокойным взглядом серых глаз.

+1

18

И разве можно было ожидать другого ответа?
«Ты очень не молод, Микаэль. И твое представление о молодости и жизни – настоящей, которая, зачастую, слаба и беспомощна, - слишком запылились и крайне устарели».
А тут в моих руках – молодость и жизнь. Живое тело и я понимаю, как сильно хочу его. Контролируя Кэма, я на какое-то время забыл о своих потребностях и теперь они растекались по телу ледяной водой – как плескалось никогда не покрывающееся льдом море. И теперь мои руки все настойчивее блуждали по его горячей коже под одеждой, продавливая выступающие позвонки, терзая кожу, оставляя следы. Знаю, что оставлю следы и мне это чертовски нравится. Как и его руки, дающие в ответ мягкие, неуверенные прикосновения.
Я чувствую его нервозность, он практически пахнет ей, но кто я такой, чтобы остановить его сейчас? Тем более одну попытку прерваться я уже предпринимал, а вторую никогда не делал. Ни с кем.
Я вспоминаю все его выходки, включая ту, из-за которой я оказался здесь оказался. Помещение пахло лаком, древесиной и красками. Представляю в голове его шрамы - и те, что видел, и те, какие он не успел мне пока показать. Но я уже сам нащупываю несколько под его одеждой и трогаю, трогаю, трогаю... Беспорядочно и с желанием.
"Ты будешь чувствовать мои прикосновения еще несколько дней."
И губы, которые я успел укусить с десяток раз и ощутить, как они припухли от этого.
Шум прерывает мое удовольствие, и я краем глаза улавливаю движение у двери, как в прочем и он, обращая ко мне испуганный, растерянный взгляд. Я бы мог успокоить его и снова отвлечь поцелуем, те более, что мои руки уже задрали его толстовку так, что ее оставалось только стянуть с него. Но необходимо было разобраться с случайным свидетелем, быстро, пока он не успел уйти далеко. Мне не было дела до того, что меня могли заметить за неподобающим занятием со студентом – уже замечали. Но вот Кэмерон наверняка бы стал избегать меня и дергаться как от огня, а мне это было не нужно. Холодные пальцы обхватывают его ребра, сжимают ощутимо, чтобы сосредоточить его внимание на мне.
- Простите, мистер Фонтейн. С этим нужно разобраться сейчас. – опускаю ладони по его коже, непрерывно глядя в глаза. «Все будет, мальчик. Но не сейчас, а когда ты будешь готов.» И я знал, что однажды это произойдет.
Руки поднимают его, снимая со своих колен слишком легко, не чувствуя его веса, как вы не чувствуете веса двери, которую толкаете плечом. Чтобы это не выглядело слишком подозрительно, в конце обороты приходится сбавить. Я усаживаю его на ящик, в том месте где только что сидел сам, пальцами провожу по его виску и скуле, заканчивая прикосновение подбородком.
- Обещай мне написать, когда будешь дома. – дождаться неуверенного, рассеянного кивка и улыбнуться краем рта в ответ.
Теперь меня ждал тот несчастный, которого угораздило заглянуть не в ту аудиторию не в то время.
Перед тем как выйти я оглядываюсь, бросая на него спокойный и довольный взгляд.

+1


Вы здесь » Arkham » Аркхемская история » hide and seek