Poenitentia: GM до 18.07
Necessary evil: Misty Malone до 17.07
Last chance: Aaron Ryder до 19.07
08.07 Из последнего объявления можно узнать о небольших изменениях.
19.06 Не проходим мимо новостей. Обращаем внимание на новую акцию.
06.05 Перекличка и многие другие приятные новости с:
01.05 Первомайские новости и очередные изменения
24.04 Не проходим мимо, расширяем Аркхем описанием своих любимых мест
19.04 Любуемся трейлером к предстоящим событиям, а заодно спешим узнать новости о пополнении среди АМС
18.04 Недельное объявление. Не упустите возможность придумать свой стикер!
12.04 Просим всех обратить внимание на свежие новости и предстоящие события. Начинаем готовиться к переводу времени с:
01.04 Мы решили немножко пошалить ;) С 1 апреля!
25.03 Мы меняем дизайн и поздравляем Лота!!!
О всех найденных ошибках и пожеланиях можете сообщить в теме баг-репорта!
Дорогие гости, добро пожаловать в «Аркхем». Мы играем мистику, фэнтези, ужасы и приключения в авторском мире, вдохновленном мистическими подростковыми сериалами, вроде «Волчонка» и «Леденящих душу приключений Сабрины», и произведениями Г. Ф. Лавкрафта.
[AU] Черновласка и медведь

Дориан Граймс и Макс Махоуни
полезные ссылки

Arkham

Объявление


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Аркхемская история » белое безмолвие


белое безмолвие

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

http://s5.uploads.ru/ef0M2.gif http://sg.uploads.ru/5mt4d.gif

Berthold Ackermann & Elias Moore
15 февраля 2018, Уткиагвик, Аляска, США


дорогое чудовище, не твоя ли шкура на полу валяется?

Отредактировано Elias Moore (13-02-2019 10:16:13)

+1

2

Туризм - дело добровольное.
Бертольд его не слишком-то жаловал. За почти уже полтора века своей жизни он успел повидать все, что было ему интересно, а потому сейчас вообще не слишком любил покидать город.
Но предложение Илая было заманчиво, чертовски заманчиво и он, на самом-то деле, не рассуждал ни секунды, стоит ли его принимать или нет. Он вообще не был уверен, соглашался ли в своей жизни на что-то легче и быстрее. чем на эту поездку.
Перспектива провести с Илаем столько времени наедине, без посторонних, в такой дыре мира, что, даже если кто-то их там и увидит, то точно не узнает, а потому можно и не скрываться - наверно он умер и попал уже в рай. Хтя кого он обманывает, какой ему рай. Тут бы хоть умереть дали.
Бертольд решил не вдаваться в подробности того, что Бертольд сказал Вивьен про эту поездку, но выдвинул одно условие - за дом они платят пополам. Он не говорил этого вслух, зная, что Илай обидится, но он совершенно не хотел чувствовать себя содержанкой. Он еще после подарка на День Рождения не ошел, не хватало еще дать Муру все оплачивать самому.
Так что по итогу домик они выбрали далеко не самый шикарный плюс стоящий достаточно далеко от всех остальных домиков. Бертольда все полностью устраивали, и он только надеялся, что в реальности дом окажется таким же уютным, как на фото, потому что если нет, то поездка уже пойдет не как надо. Бертольд хоть и зарабатывал нормально, это это по его меркам было нормально. Илай же за одну сделку поучал раз в десять минимум больше, а потому и к уровню комфорта привык совершенно иному. И он конечно не жаловался даже на старый диван Бертольда, но лишний раз испытывать судьбу как-то не хотелось.
По дороге они застряли в сугробе, что было довольно предсказуемо - если основную часть города еще как-то пытались чистить, то все прилегающие дорого были отданы в распоряжение Господа Бога, а тот, разумеется, не справлялся. Впрочем, Бертольд не сильно волновался - посадил Илая за руль, а само пошел "толкать". На самом деле просто приподнял задние колеса и чуть-чуть подвинул машину, но для Илая все выглядел как грамотное, но все равно чудесное спасение от холодной смерти. Все же у сил вендиго были свои преимущества.
Еще, например, Бертольд не боялся диких зверей.
В доме, конечно, Было холодно, но Аккерман этому даже порадовался - давно ему самому не приходилось разжигать камин, искать, как включить кулер и заниматься всеми этими вещами. которые городская жизнь и работа на самого себя у него отняли. Возникло даже желание помочь Илаю переодеться, но Аккерман не был уверен,что Мур оценит, так что оставил свой благородный порыв при себе.
Когда комната начала нагреваться, а кулер - шуметь, повещая о том, что вода тое греется, Бертольд начал раздеваться. Ему в принципе было не холодно, но было бы странно, если бы он снял с себя теплую куртку сразу, да ведь? Так что пришлось все делать "по-обычному".
Илай взял с собой книги, так что первое, что они сделали, когда надоело валяться в обнимку в кровати - это сели читать. Вернее, Илай сел читать, а Бертольд слушал, положив ему голову на колени. Совсем как раньше. Словно бы как и всегда.
Илай разместился в кресле, Бертольд - на шкуре медведя на полу. Шкура, к слову, оказалась синтетической, но Бертольд не сильно расстроился - эстет в нем, если и жил, то крепко спал, а дома с настоящими шкурами наверняка стоили бы дороже.
Илай теперь читал совсем иначе. Раньше в его интонациях были слышны нотки удивления, заинтересованности, волнения: все то, что обычно выдает людей, которые читают книгу первый раз. Теперь же на Илая. очевидно, давил жизненный опыт, а потому ничего в книге удивить его уже не могло. Это не означало, что читать он стал хуже, просто...по-другому. И это было слышно. Но Мур не любил, когда Бертольд указывал ему на то, что что-то поменялось, так что и этот комментарий он оставил при себе.
В определенный момент он почувствовал, что засыпает, но он был совершенно не готов закончить этот день так - ему хотелось, чтобы он вообще не заканчивался. Так что он отобрал у Илая книгу и стащил его на шкуру, придавив сверху собой.
-Я готов умереть хоть завтра, - искренне сообщил он, глядя на огонь. Илай был мягким и теплым, огонь -красивым и гипнотизирующим, а такое сочетание довольно часто пробуждает в людях состояние поэтов - теперь готов.

+1

3

Почему он предложил ему уехать? Потому что чувствовал свою вину за то, что не сделал этого раньше. Лет так хотя бы сто назад, когда за спиной не было этого огромного багажа самого разного опыта, воспоминаний, а ещё жены и детей. Тогда бы они могли просто уехать и никогда обратно не вернуться. Безусловно, жить было бы невероятно тяжело, Илаю пришлось бы познакомиться с бедностью и иными жизненными невзгодами, ведь их наверняка бы очень долго искали, а в конечном итоге обязательно нашли и всё равно разлучили. Но они даже не попытались. Для Мура тогда такой отъезд казался чем-то совершенно неприемлемым, а сейчас он первый берёт в руки телефон, чтобы сообщить Бертольду, что послезавтра они улетают.
Он даже не стал особенно закручивать своё враньё, сказал относительную правда и ещё, как и всегда, оказалось достаточно. Наверное, именно это Илая всегда и выбивало из колеи – то, что ей всегда достаточно. Если ты ведёшь себя тихо, то можешь хоть неделями дома не бывать, просто в конце должен обязательно вернуться. И он возвращался. Потому, что так надо. Потому, что это его святая обязанность. Когда он начинает складывать в чемодан все самые тёплые вещи, у неё появляется только один вопрос – когда он вернётся? Он говорит, что скоро, наверное, через пару недель, и на этом из чуть было зародившийся диалог мигом завершается. Будет ли она пробивать рейсы, искать его имя в каких-нибудь лишь одной ей известных источниках – ему безразлично. Пусть делает, что хочет. Ему надоело скрываться.
И стоит только шасси коснуться твёрдой земли, как скрываться он перестаёт абсолютно. Здесь его никто не знает, здесь нечего бояться, здесь единственная проблема, о которой вообще возможно думать – это жутчайших холод. Когда они выходят на улицу, Илай не может удержаться от того, чтобы по плотнее натянуть какую-то дурацкую шапку, которую прежде никогда не носил и купил буквально вчера впопыхах, потому что шапки в его доме в принципе не оказалось. Им очень повезло с температурой – аномально холодно, а едут они в самый северный городок всей Америки, где о потеплении можно явно и не задумываться. Но мороз его кажется и вовсе не волнует, его волнует лишь Бертольд, что наконец-таки рядом, с которым не нужно будет прощаться как минимум две недели, и которого можно касаться даже в самом аэропорте, потому что какая вообще к чёрту разница, кто и что об этом всём подумает?
Машину они берут на прокат и здесь Илаю еле удаётся уговорить Аккермана взять что-то подороже. Он аргументирует это тем, что им нужен транспорт, который точно нигде не застрянет и это кажется вполне разумным, пока они всё-таки не застревают по вроде бы предназначенной для проезда дороге. Правда выбираются они из снежной ловушки очень быстро, что кажется Муру самой настоящей удачей, а потом ещё десять минут пути Бертольд зудит ему на ухо, что высокая стоимость чего-либо не всегда соответствует заявленному качеству. Вообще, в дороге они много разговаривают. Буквально обо всём, что только видят и что осталось где-то там, за океаном и множеством прошедших лет. Конечно, говорит в основном Илай, рассказывает какие-то дурацкие истории, но Бертольд на удивление довольно восприимчив к его рассказам и очень быстро в них вливается. На подъезде к Уткиагвику Муру кажется, что он уже достаточно счастлив.
В доме просто невыносимо холодно. Когда Аккерман настоял на том, чтобы они сняли жильё пополам, Илай согласился хоть и скрепя сердце, но довольно быстро, а теперь очень сильно жалел о принятом решении. Конечно, Бертольд тут же кинулся включать отопление, а когда вода наконец нагрелась, даже принялся снимать куртку, за что получил от Илая полный скептицизма взгляд. Пришлось искать иные пути для согревания – валяться на кровати в двух свитерах сразу Муру ещё не приходилось, и он бы скорее всего попытался надеть на себя ещё и третий, если бы Бертольд вдруг ни с того ни с сего отказался его обнимать.
С годами любовь графа к чтению только укрепилась, расширилась и стала распространяться буквально на любые письменные источники. Но с собой в поездку он взял исключительно художественную литературу, да самую отборную, чтобы Бертольду непременно было интересно. Эту традицию они возобновили довольно скоро после того, как Илай стал периодически появляться у Аккермана дома. Наверное, это просто ностальгия по хорошим временам, да и только, но Муру такой расклад вещей всё равно очень и очень нравился. Он пытался всеми правдами и неправдами доказать Бертольду, что на самом деле ничего между ними не изменилось, это просто возраст, но всякий раз проигрывал в этом негласном споре.
Нет ничего более символического, чем под треск камина начитывать вслух Джека Лондона. Конечно, он не смог отказать себе в удовольствии взять истрёпанный сборник рассказов, где обязательно будет об Аляске, ведь поездка абсолютно точно не являлась бы полноценной, откажись он от этой затеи. Он пытается читать с выражением, правда получается всё равно жутко монотонно и безрадостно – ну а как ещё можно читать про снежные пустыни и героическую смерть персонажей?
Голова Бертольда покоится у него на коленях. Одной рукой удерживая книгу, второй он зарывается пальцами в его волосы – это его по-прежнему успокаивает. На горизонте маячит встреча героя со старым и таким же жутко голодным волком, что следует за ним по пятам и всё надеяться, что человек рано или поздно сдастся, но Аккерман дослушивать отказывается – отбирает у него книгу и стаскивает к себе на огромную шкуру.
- Прости, но я боюсь тебя не дождаться, - улыбается, разглядывая его лицо над собой. Ну разве он изменился? Быть может, только чуть-чуть. – Велика вероятность, что насмерть замёрзну я уже сегодня.
Полноценно согреться Илаю так и не удалось. Наверное, его аристократическое тельце просто не подготовлено к таким температурам, а потому срочно требует к себе особенно внимания. Ледяными пальцами он касается его щеки, чтобы приподняться чуть выше и коротко поцеловать Бертольда в губы.
- Кажется, в этом доме я где-то видел ванну. Как ты думаешь, температура воды здесь вообще способна достигнуть отметки в 212 градусов?

+1

4

Ну конечно этого стоило ожидать. Илай привык к совершенно другим условиям, он и в жизни бы сам такую развалюху не выбрал бы, Бертольд же почти заставил его забронировать именно этот дом.
В особняка же всегда тепло, во всяком случае, с точки зрения хозяев. Не они же встают спозаранку, чтобы все это согреть и натопить, не они кладут горелки в постели, чтобы хозяевам лучше спалось. Осуждать Илая за то, что он привык к другой жизни Берт не может, он скорее недоволен собой, что подумал обо всем этом недостаточно долго перед тем, как ткнуть Муру именно в этот вариант.
Бертольд даже немного расстраивается. Ну конечно Илаю холодно, как же иначе. Для того, чтобы прогонять этот дом как следует к их приезду стоило бы зажечь камин ещё вчера, но этого, разумеется, сделать было некому, потому что Бертольд не мог себе позволить таких изысков. Конечно Илаю было холодно и конечно он никак не мог разделить его страданий - нынешнее тело все температуры воспринимал иначе. Бертольд не был уверен, замёрзнет ли, выйдя на улицу голышом. Экспериментировать как-то не тянуло, а вот проблему Мура надо было решать.
Он нехотя поднялся с Илая и пошёл в ванную - кулер был довольно старый, о его возможностях можно было судить только увидев их воочию. Судя по не горящим огонькам на панели управления, вода уже нагрелась. Бертольд проверил показатели, убедившись, что выкрутил все на максимум.
-Ванна будет готова через пять минут, Ваша Светлость, - выглянув обратно в гостиную отчитался он - изволите плавать с уточкой?
Это было приятно. Ухаживать за ним вот так.
Когда-то давно прислуживать другим было просто частью жизни - не хорошо и не плохо, он просто принимал это как данность. Потом он стал личным слугой Илая и прислуживал уже только ему в основном, и это было... Нормально. Отчитываться перед экономкой за состояние простыней наследника, рассказывать что-то семейному врачу и консультировать поваров ему не слишком-то нравилось, но зато он проводил с ним много времени на вполне законных основаниях. Сидел с ним на законных основаниях. Касался его на законных основаниях.
Теперь же все эти воспоминания пробуждает в нем тёплую ностальгию, хотя в общем и целом вспоминать ту полунищую жизнь он не слишком-то любил. Комната слуг и вовсе все ещё иногда снилась ему в кошмарах, как и старый граф, требующий подлить виски.
В ванной комнате клубится пар. Бертольд проверяет воду рукой. Вроде бы, горячая, но не обжигает.
Возвращается за Илаем в гостиную, по пути размышляя, будет ли уместно его туда просто отнести, потому что очень хочется, но в итоге понимает, что не может предсказать реакцию Мура, так что оставляет эту идею про запас и просто протягивает ему руку, помогая подняться.
Раздевать его приятно, совсем как раньше. Касаться тут и там, иногда даже если это её нужно, коротко целовать плечи и бедра. С тех пор, как Аккерман делал это в последний раз, Илай сильно поменялся, он не вставал это отмечать про себя. Раздался все в тех же плечах и бёдрах - дома его явно не в чёрном теле держали. Это не отталкивало совершенно, это тело, тело Илая, все ещё было самым желанным и самым красивым на свете.
-Налить виски? — услужливо интересуется он, когда Илай залезает в ванную — или принести что-нибудь другое?

+1

5

Вообще-то, Илай даже и не рассчитывал на то, что Бертольд вот так поднимется и пойдёт набирать ему ванну, когда о ней заговорил. Он уже давно не маленький мальчик и способен сам покрутить вентиль в нужную сторону и нажать парочку правильных кнопок. Конечно, всё ещё существовал список вещей, что обычно взрослые люди делают сами, а не полагаются на помощь посторонних, однако здесь шла речь скорее уже об обязанностях прислуги и образе жизни, к которому с малых лет привык граф, а не о его неспособности это делать. Что же касается Бертольда, то сам он к слугам семейства Мур не относился уже достаточно давно, чтобы перестать выполнять вот такие обязанности. Илай ни в коем случае не хотел его утруждать, не хотел напоминать о том социальном неравенстве, что и сейчас имелось между ними. И всё-таки теперь, когда Бертольд поднимается на ноги и направляется в сторону ванной комнаты, Мур совершенно точно уверен, что Аккерман не решил неожиданно вспомнить свои старые обязанности, а таким образом проявляет свою непреходящую заботу. И от этого понимания на душе становится, кажется, немного теплее.
Пока Берт возится с кулером, Илай подкладывает под голову ладони и в приятном ожидании разглядывает потолок. Как же редко можно поймать себя на том, что ожидание кажется приятным? Чаще всего ожидание вызывает нетерпение, тоску, раздражение и становится сущим проклятием для любого человека, что вполне понятно и объяснимо. Но сейчас именно ожидание, возможность ждать делает Илая несколько радостнее, что ли. Обычно, когда он остаётся наедине с Бертольдом, обязательно должен контролировать время и точно запланировать час, когда нужно будет начать собираться домой. Сейчас же у него есть феноменальная возможность не задумываться о времени вообще. Ему не нужно никуда спешить, умоляя стрелки часов замедлить свой ход, он может со спокойным сердцем лежать вот так на искусственной шкуре и ждать, пока Бертольд наберёт ему горячую ванну. Не об этом ли он всегда мечтал?
- Боюсь, моя уточка взяла сегодня выходной и в срочном порядке ищет того, кто мог бы её сегодня подменить, - смеётся он, придавая своему голосу нарочито важный тон.
Он закрывает глаза, вслушиваясь в журчание воды и честно пытается думать о чём-нибудь хорошим. Например, о том, что впереди у него есть ещё целых две недели в этом Богом забытом домишке, рядом с человеком, с которым даже самый лютый мороз не кажется таким уж страшным испытанием. Когда Бертольд появляется в комнате, на губах Илая мечтательная улыбка, которая не исчезает даже в тот миг, когда он снова открывает глаза.
Его рука такая тёплая, что Мур даже начинает ему завидовать. Интересно, какая температура должна быть в помещении, чтобы он всё-таки потребовал срочно принести ему самый тёплый свитер? Безусловно, в отличие от Илай, Аккерман всегда мог гордиться своей способностью справляться даже с самыми низкими температурами, однако тогда дело было всё-таки в Ирландии, а не в снегах обледеневшей Аляски, а потому Мур начинал постепенно беспокоиться о том, а не пытается ли Бертольд скрыть от него тот факт, что замёрз, просто чтобы доказать пригодность этого для их совместного проживания.
Но да это сейчас совершенно неважно. Сейчас важно лишь то, с какой нежностью Бертольд стаскивает с него один свитер за другим и как трогательно целует его плечи. Илай не просил себя раздевать, но останавливать Аккермана даже не пытается. Это не кажется унизительным, это до боли приятно и хочется надевать на себя одну вещь за другой, лишь бы затем Берт последовательно снимал их с него.
Перед тем как погрузиться в ванную, он тянется к Бертольду с поцелуем, напрочь игнорируя холод, с каждой секундой всё сильнее и сильнее окутывающий его тело. Обычно прислугу, наполнившую ванну для своего господина, очень быстро из комнаты выгоняют, но Бертольд ведь не прислуга. Бертольд вообще совершенно особенный, и без его нахождения рядом Илаю не нужны ни тёплая вода, ни этот дом, ни даже целая Аляска.
Когда тебе холодно настолько, что зубы постепенно начинают выстукивать девятую симфонию Бетховена, погружаться даже в тёплую воду кажется совершенно невозможно. А что уж говорить о том, когда вода действительно горячая. Сжав эти самые расшалившиеся зубы, Илай с нескольких попыток всё-таки погружается в воду и блаженно вздыхает. Теперь, кажется, у него наконец появилась возможность согреться.
- Пожалуй, нет, - как бы задумчиво отказывается он. – Всё что мне сейчас нужно, уже находится здесь.
Он несколько приподнимается в ванной и дождавшись, пока Бертольд несколько наклонится, хватает его мокрой рукой за ворот водолазки. Усаживается обратно, тем самым выплёскивая на пол немного воды. Он тянет его за собой, правда не резко, дабы Аккерман случайно не плюхнулся в воду – сухая одежда ему ещё понадобится – но достаточно, чтобы начать целоваться.
- Я не знаю, как мы здесь поместимся, но сегодня ты будешь подменять мою уточку.
Илай не отпускает его, в ожидании полного согласия и с намерением всё-таки повалить Бертольда в воду, в случае его решительного отказа.

Отредактировано Elias Moore (14-02-2019 20:33:15)

+1

6

Для них обоих ванная откровенно маловата - это Бертольд понимает сразу, как Илай шутит на тему уточки., и, по правде сказать, надеется, что это была лишь шутка.
Однако стоит графу забраться в тёплую воду и чуть отогреться, как он лезет целоваться, и Бертольд понимает, что ему не отвертеться - залезть в воду его уговорят так или иначе. Сопротивляться не слишком хочется, он просто волнуется за комфорт их обоих. Но желание графа, разумеется, закон.
Он снимает чуть промокший бадлон, откидывая его подальше от воды. Следом отправляются и джинсы с носками и, разумеется, и трусы. Стесняться им двоим точно нечего, при чем уже давно.
Уже трудно вспомнить, когда они проворачивали что-то подобное в последний раз, но это точно было задолго до их воссоединения, потому что душевая кабина Бертольда к подобным процедурам не располагала, хоть и прекрасно подходила для не менее интересных вещей, а если они встречались не у него, то, как правило, времени для таких изысков не оставалось, ибо встречи не у Аккермана дома происходили только если у Илая была всего пара часов. Отчасти поэтому Бертольд так не любил встречаться с ним где-то кроме собственной квартиры.
Сейчас, впрочем, это не имело никакого значения - хоть они и были не у него дома, но времени у них было так много, что Бертольд даже боялся Илаю надоесть.
А ещё он все ещё не имел ни малейшего понятия, как будет целых две недели скрывать тот факт, что не нуждается в еле и спит всего ничего, но тут, кажется, его спасёт лишь импровизация. Всё равно ничего другого не остаётся.
Вода приятная, да и вдвоём оказывается не настолько неудобно, как переживал Бертольд. С его ростом места, конечно, маловато, но быть так близко к Илаю ему только в удовольствие.
Он не без труда притягивает его к себе, снова целуя и гладит его голые плечи руками.
Прислушиваться к ощущениям, силясь вспомнить, когда последний раз ему было настолько спокойно. К собственному удивлению вспоминает - когда Илай нашёл его на станции и остался с ним на ночь. Проснувшись утром, Бертольд ощущал такое же спокойствие, как сейчас.
-Так какой у нас план на эти две недели? - спрашивает Бертольд, скользнув рукой под воду и поглаживая Илая по внутренней стороне бедра - ну кроме очевидного конечно.
Бертольд напоминает себе, что нужно проверить местный холодильник и, если он работает, перетащить продукты из машины в него. Сейчас им ничего не грозит - на улице такая холодина, что они просто не смогут попортиться. но каждый раз ходить к машине как-то не слишком-т хочется. А еще надо расчистить дорожку, а для этого найти лопату. Что еще? Дрова. Над нати, где здесь добыть дров для камина, иначе две недели они здесь не протянут.
В остальном же Бертольд совершенно не знал. чем себя занять. Он и от работы-то отпуск брал только по настоянию шефа, потому что совершенно не умел отдыхать - годы странствий приучили его к тому, что либо работаешь, либо помираешь от голода, так что навык безделья он утратил уже очень давно.
Ради Илая он, впрочем, был готов его восстановить, но они серьезно две недели будут просто...валяться? Читать? Готовить?
Это так нормальные пары проводят совестный досуг, да?
Хотя с другой стороны, а чт ему, собственно, не так? Когда они жили в Бэлфасте, он мог только мечтать о том, чтобы все оставили их в покое и дали побыть вдвоем. Илай наверняка считал также.
Теперь они наконец могут быть только вдвоем, не разговаривая вообще ни с кем. Разве не этого они всегда и хотели?..

+1

7

Не без удовольствия Илай наблюдает за тем, как одну за другой Бертольд снимает с себя свои вещи. Сколько бы ни прошло времени, а всякий раз граф не может отказаться себе в удовольствии поразглядывать сильное мужское тело, которым ни с кем не нужно делиться. Широкие плечи, острые лопатки – Аккерман всегда отличался от окружающих ладной, даже красивой фигурой. Даже когда ещё был совсем мальчишкой, Бертольд уже тогда был очень даже приметной целью для дамочек с высокой и не очень социальной ответственность, правда никогда не давал Илаю повода для ревности к ним.
Безусловно, уместиться вдвоём в такой маленькой ванне довольно тяжко, но маг поджимает ноги и пытается потесниться – комфортное положение для него сейчас лишь только на втором месте по степени необходимости. Вода поднимается до самых краёв и даже через них переливается, а под ванной образуется уже небольшая лужица. Ну да это совершенно нестрашно, пусть хоть всю комнатку зальёт, всё равно хуже уже всё равно не будет.
Теперь уже черёд Бертольда притягивать его к себе, и Илай послушно подаётся вперёд, за поцелуем. Затем кое-как приподнимается, чтобы повернуться к Аккерману спиной, облокотиться о него, закинув голову на чужое плечо. Да, так определённо удобнее.
Какие планы на две недели? Как бы удивительно это ни звучало, внятного ответа на этот вопрос у Мура не имеется. Когда он собирался в эту поездку, то подумал лишь о том, сколько и каких книжек ему стоило бы взять, но как-то даже и не задумался, что совместное чтение может им довольно быстро надоесть. Просто раньше это занятие им никогда не надоедало. Можно даже сказать, что это чтение было для них особенным ритуалом, что подчёркивал их связь друг с другом ничем не хуже секса, а может быть даже куда интимнее.
А чем, собственно, занимаются люди в их положении? Когда вокруг только лёд, снег, деревья, да где-то недалеко виднеется небольшой городок, чуть больше чем с четырьмя тысячами душ населения. Они ведь специально искали такое место, где никто не сможет их увидеть, не сможет им помешать. Чтобы только вдвоём и никого больше, чтобы можно было хотя бы на две короткие недели представить, что остального мира в принципе не существует, а вместе с ним нет никаких обязательств и привязанностей. Когда ещё они смогут выловить этот редкий шанс побыть наедине без спешки, наслаждаясь отсутствием необходимости поглядывать на часы.
Наверное, если бы на улице не было так холодно, они могли бы походить на лыжах. Интересно, Бертольд умеет ходить на лыжах? Быть может Илай и не имеется большим поклонником данного вида спорта, однако как и любой аристократ считает себя обязанным обладать обширным спектром подобных навыков. Может быть, взять собачью упряжку и отправиться куда-нибудь ещё более далеко-далеко? А есть ли здесь вообще собачьи упряжки? Да и опять-таки, это занятие требует нахождения на улице, а такая погода к подобному как-то не располагает.
Необходимо занятие в стенах этого дома. В спальне висит небольшой старенький телевизор, можно попытать счастья и поискать в соседних ящичках какие-нибудь диски, вдруг хозяева на радость немногочисленных гостей оставили в доме хотя бы парочку фильмов. Пусть чёрно-белые или глупые мелодрамы – с Бертольдом даже самые наитупейшая комедия непременно заставила бы Илая смеяться.
А разве вообще всё это так важно, чем именно они будут заниматься? Главное, чтобы вдвоём, а там всегда можно воспользоваться безотказной импровизацией.
- Не знаю, - честно признаётся Илай, почёсывая свою прекрасную бороду. – Мы можем почитать, что-то посмотреть, даже попытаться что-нибудь приготовить. Да, я думаю готовить в любом случае придётся, не сырое же нам мясо пожёвывать. Если потеплеет, можно будет выбраться на улицу. Вариантов много. А тебе чего хочется?
Он поворачивает голову, скашивает взгляд на Бертольда. Быть может Аккермана неожиданно посетит какая-нибудь ужасно гениальная идея, способная увлечь их на все оставшиеся две недели. Ну, кроме очевидного, конечно.

+1

8

Комментарий про сырое мясо заставляет Бертольда истерично расхохотаться про себя. Ну да. Не сырое же мясо им жевать. Правда что.
А ведь Бертольд читал когда-то, что вот в таких вот местах вендиго и появляются. Застрявшие в ледах горе-путешественники, которым пришлось поедать плоть себя и друг друга, дабы выжить, и которых в итоге за это и прокляли.
В моменты особого расположения духа Бертольд задумывался о том, чем все-таки заслужил свое проклятье. Ну, с кармической точки зрения - как это произошло на практике он как раз понимал, хоть и не помнил. Ответа не находил, но и долго грустить по этому поводу себе не позволял - знал, что ни до чего хорошего это его не доведет. Он ведь даже умереть хотел. И умер бы, если бы Илай не прислал то письмо. Последнее перед тем, как и сам появился в его жизни. Спасенным, впрочем, Бертольд себя не чувствовал - это ведь просто отсрочка. Он ведь все равно умрет, просто теперь не рано, а поздно. Так поздно, как только сможет. Альтернативы-то все равно как-то не предвидится. Поедать сородичей ради каких-то пары лет? Вся суть проклятья как раз в том, что новая природа начинает отображать звериную внутреннюю сущность, не ирония ли, что оно же и заставляет тебя оставаться чудовищем, а не стремиться исправиться? Так ведь в сказках работают проклятья - ведьмы насылают их, чтобы преподать урок? Проклятье вендиго существовало исключительно для истребления - в этом Аккерман давно уже не сомневался.
При хорошем питании он протянет еще лет двадцать, вряд и больше. Хватит ли им этого времени с илаем? Не хватит конечно, тут и думать не о чем, но больше Бертольд ему ничего предложить не может. Отдает все что имеет.
Наверно было бы правильно ему рассказать об этом. Рассказать сразу, рассказать, когда решили снова быть вместе. Рассказать на ег день рождения, на свой день рождения, рассказать перед этой поездкой. черт возьми. Было столько моментов, в которых стоило бы это упомянуть. Столько поводов сказать.
Бертольд знает, что Илай его не бросит из-за этого, но еще знает, что это разобьет ему сердце. Его ложь, его состояние, отведенный ему срок - все это просто уничтожит его. Да и что он будет делать, когда...Нет уж, об этом думать еще точно рано.
Так может, сказать ему? Вот прямо сейчас? Никого кругом, только они двое. Илай спокоен как никогда, расслаблен. Укутать ео в теплое одеяло, налить чаю и все рассказать?
Или, быть может, лучше прямо сейчас?
-Илай...-Бертольд сглатывает.
Только представь, говорит он себе, как все упростилось бы. если бы он знал. Не надо было бы так много врать. Говорить, что уже где-то поел, делать вид, что устаешь от тяжелый пакетов. Делать вид, что не слышишь его сердцебиения и что чувствуешь холод прямо как он. Проще ведь не врать, да? Бертольд всегда считал, что да, проще. Просто говоришь правду. просто рубишь с плеча. Он не мастак до вранья, он плохо обманывает, потому что не любит фантазировать.
И он уж никогда бы не подумал, что будет врать ему. Из всех на свете, он бы кому угодно рассказал, но не ему.
-Каток, - говорит он, прикрывая глаза - я хочу на каток. Как думаешь, у них есть каток?
Слабак. Тряпка. Чего ты так боишься?
Да все просто. Боишься, что тебя бояться начнет. Всегда этого боялся и всегда будешь.
Но это ведь и не так плохо, да?  Это ведь, в сущности единственное, что всегда могло его остановить - мысль о том. что Илай может разглядеть наконец к нем то, что другие видят уже давно. Что он тоже начнет думать о нем все то, что думают другие. Что начнет относиться к нему также.
Он не может этого допустить никогда.
Он целует Илая в плечо и обнимает со спины.
-И что же ты хочешь мне приготовить? - спрашивает просто чтобы отвлечься.

+1

9

Блаженное неведение. Знай Илай сейчас, с каким чудовищем находится в одной маленькой ванной, не усидел бы на этом самом месте, а непременно выскочил бы из воды, словно ошпаренный. Потому что нет у них на это времени. Вот так вот сидеть и разговаривать ни о чём, в надежде на то, что когда-нибудь настанет тот самый момент, и им в принципе больше не нужно будет торопиться. Потому что теперь он никогда не настанет. Потому что даже двадцать лет для мага – это ничтожно мало. Потому что потом его ждут столетия одиночества и полного отсутствия в реальном мире, ибо жизнь в полузабытых воспоминаниях – не жизнь вовсе, но поделать с этим ничего нельзя.
Как там говорится, что имеем — не храним, потерявши — плачем? Бред, брехня и самое настоящее бесчинство. По крайней мере в данном конкретном случае. Даже Прометей нёс людям огонь с меньшей трепетностью, чем Илай сейчас укладывается на Бертольда. Прикажи ему сейчас сжечь всю свою бесценную коллекцию, взамен на лишний час жизни для Аккермана, граф сделает это сразу же, без лишних раздумий, ибо важнее для него в принципе ничего и не существует. Разве холодная рука Давида способна стать ровней горячему прикосновению Бертольда? Да даже его акулья улыбка ему дороже загадочных губ самой Джоконды. Свою сокровище Илай хранит тщательно, радуясь каждому новому дню, проведённому с ним рядом, каким бы сам по себе он бы ни был. Да разве потеряв такое, станешь плакать? Даже Всемирный потоп покажется детской забавой, несравнимой с трагедией, разворачивающейся в одной человеческой груди.
Но он ни о чём не знает, даже не догадывается. Любовь ослепляет? Да, вот это уже больше походит на правду. Илай не замечает очевидных вещей, не задаётся вопросами, будто ничего необычно в принципе не происходит. Слишком опьянён затуманивающими голову чувствами? Возможно. Намеренно смотрит слепыми глазами на все так и вопящие о себе странности? Этот вариант тоже стоило бы учитывать. Но сейчас он зовёт его по имени, и Мур искренне ждёт от его дальнейших слов чего-то определённо хорошего, будто иначе в принципе быть не может и вселенского зла в природа вообще и не существует.
- Каток, - задумчиво повторяет он и хмурит брови. – Если честно, не думаю. Мне кажется, местным жителем уже настолько осточертел этот вечный мороз, что подобные развлечения они в принципе не воспринимают. Хотя, кто их знает, можем поискать.
Без задней мысли он верит в то, что Бертольд действительно хочет покататься на коньках. Умеет ли он это делать? Илай совершенно не уверен. Делал ли это раньше? Илай подобных рвений никогда за ним не замечал. И всё же он не способен усомниться, задаться вопросом, увидеть в его предложении что-то неестественное. Для него проще отправиться на Аляску, чтобы просто покататься на коньках, чем просто поверить в то, что Бертольд может его обманывать.
Он целует его в плечо и Илай улыбается одними уголками губ. Ну вот, разве способен этот человек говорить ему неправду? Большей глупости Мур в жизни и не слышал. Кому вообще он в этой жизни мог бы доверять, если не ему. Даже к себе маг очень часто относится с большим подозрением, чем к тому, чьи руки его сейчас столь нежно обнимают.
- Я тебя сейчас, наверное, очень сильно удивлю, Бертольд, но я совершенно не умею готовить.
Он улыбается, ведь прекрасно знает, что об этом Аккерману известно лучше остальных. У Илая в принципе не когда не имелось необходимости готовить, ибо всегда находились люди, что делали это гораздо лучше него и за деньги, которые он, собственно, им и платил. Когда он наведывался в квартиру Бертольда, то непременно привозил с собой продукты, что не требуют приготовления. Ну бутерброд порезать ещё можно, а вот поставить что-нибудь вариться – это уже не к Муру. Нередко он просто брал и заказывал доставку на дом, ибо это было даже проще, чем заезжать перед их встречей в магазин. Одним словом, Илай готовить не умел, но это вовсе не значило, что не хотел бы научиться. По крайней мере в эти две недели, по крайней мере для Бертольда.
- Но мы могли бы пожарить мясо. Наверное. Вот представь, завалили мы с тобой как-нибудь медведя, разделали бы его, шкуру новую в комнате бы постелили, а мяса бы на еду пошло – как раз на две недели бы хватило. Что скажешь, отправляемся на охоту?
Илай почти смеётся, представляя себе живописнейшую картину: зима, снег, они тихо подкрадываются с ружьями к огромному медведю, а потом на собачьих упряжках перетаскивают тушу поближе к дому. Да, о собачьи упряжках точно нужно будет справиться. Просто из банального интереса, раз уж он во второй раз о них задумывается. Чего-чего, а уж своего стремления к познанию Илай за все эти годы точно не растерял.

+1

10

Бертольд очень искренне смеётся.
-Да уж, как тут не удивиться - то, ты ж всегда таким работящим был, - ему и правда очень смешно. Готовящий Илай, как и, например, Илай, расчищающий дорожку - эти фантазии сильно похожи на какое-то извращение, да и не пытался Бертольд никогда это представить. Ну правда - у чему ему это? Даже в сильно изменившемся мире достаточно богатые люди все ещё имели возможность не уметь подтирать себе зад и жить вполне себе неплохо. Илай, конечно, был не настолько избалован отчасти потому что из Бертольда слуга был так себе и, например, помогать ему одеваться было невыносимо - очень хотелось все бросить и раздеть обратно, так что Илаю со многим приходилось справляться самому. Бертольд этим не гордился, но зато посмотрите, какого хорошего человека, хоть и не самого лучшего аристократ он вырастил.
-Покажу тебе пару вещей, - обещает Бертольд - надеюсь, дом мы спалим.
Да уж, будет очень обидно остаться в такую погоду без крыши над головой. А ещё у Бертольда совсем нет денег оплачивать счета за ремонт, так что он вообще собирался быть крайне осторожным.
А потом Илай опять заводит шарманку про мясо и, если честно, слушать это Бертольду невыносимо. И да, он вполне уверен, что потягался бы с медведем и без оружия. Но этот план он, пожалуй, оставить про запас.
-Ладно тебе, горный человек, - усмехается он.
И правда - с этой бородой он похож на вполне себе местного жителя, который обзавёлся растительном тю на лице чтобы в этом собачьем холоде было чуточку теплее. Наверно, за две недели Бертольд тоже свою отрастит. И, что самое забавное, она даже цвета будет похожего. Иногда Бертольд даже задавался вопросом, правда ли мать родила его от какого-то немца, а не породистого ирландца, потому что ну посмотрите на него. Высокий, коренастый, не слишком симпатичный. Ещё и борода рыжая растёт. В кино про какое-нибудь ирландское восстание его бы взяли без лишних вопросов. Да и мать всегда питала слабость к ирландцам, насколько Аккерман мог припомнить. Вот это был бы поворот в жизни, конечно. Нет, по факту это мало бы чего поменял, но все же было бы весьма любопытно.
И раз уж зашли мысли о бородах... Да, Бертольд вернулся к мысли, которую так старательно отодвигал с самого начала их воссоединения, и которая давно уже была даже... Тайным желанием? Наверно, так.
-Есть другая идея, раз уж ты такой кровожадный сегодня, - ну а почему бы, собственно, и нет?
Впервые за очень долгое время они только вдвоём. Здесь даже телефон не очень хорошо ловит, не говоря уже о том, что кому - то из местных вряд ли в голову придёт их Дон мать, да и вообще вступать с ними в какие-либо контакты, кроме зрительных.
Впервые за очень долгое время он только его и ничей больше, и не украдкой, не на час, не на ночь - на целых две недели. За две недели можно ведь и вовсе забыть, что он принадлежит кому-то ещё. Что ещё хоть кто-то занимает его мысли, что есть ещё кто-то, кто ему не безразличен, хоть и совсем в ином смысле.
Да, Бертольду хотелось бы быть единственным. Хотелось бы, чтобы им не надо было оглядываться больше ни на кого, чтобы вообще не нужно было других вообще замечать. Как было раньше. Как было правильно.
Хотя эти фантазии он, конечно, держит глубоко внутри себя.
А вот дать волю более скромной фантазии он готов уже сейчас.
-Ты же мне доверяешь? - спрашивает так, будто бы у него и правда есть повод в этом сомневаться. Илай бросил все и уехал с ним в эту мерзлоту, как бы ещё он на такое отважился? Берт это знает, но не спросить не может.
Впрочем, ответа он не дожидается и, нежно подвинув Илая, поднимается в ванной и вылезает на ковёр.
Кажется, он видел это в одном из местных шкафчиков.

Отредактировано Berthold Ackermann (20-02-2019 00:12:50)

+1

11

Смеяться над собственной неподготовленностью к одинокой реальной жизни даже как-то и не обидно. В принципе, Илай никогда не видел ничего плохого в том, чтобы лишний раз подшутить над самим собой или позволить это сделать Бертольду. Но не кому-нибудь другому – другого он бы смерил своим самым высокомерным взглядом, достойным отцовского снобизма, и не прибегая для того к грубости или повышению голоса, доходчиво бы объяснил, почему дальнейшее общение с этим человеком он продолжать не намеревается. А Бертольду он бы простил и не такое. Пусть хоть трижды обзовёт безалаберным папенькиным сыночком, Илай лишь криво усмехнётся и безысходно пожмёт плечами – на правду же не обижаются.
- Я не горный, я суровый житель северных равнин, на улице меня ожидает моя оленья упряжка, на которой я увезу тебя навстречу снежному бурану, и никто тебя больше никогда не увидит.
Говорит грозным, таинственным голосом, что много лет назад рассказывал собственным детям на ночь сказки. А озвученная им только что история походит на сказку куда больше, описанных в книжках нереальных историй. Разве мог бы Илай жить зоне вечной мерзлоты, лишний раз ни то что не вылезая из кровати, но даже перед сном не снимая свои тяжеленые шерстяные носки и ужасно колючий свитер. Отнюдь, как и любое комнатное растение, Мур нуждается в постоянном тепле и уходе, а где же ему найти здесь лишнюю розетку для обогревателя, и кто о нём будет заботиться, Бертольд? Бертольд может. Для него Бертольд может всё и даже больше, но всё время принимать его помощь как-то даже немного неправильно. Здесь ситуация схожая с нежеланием Аккермана принимать деньги мага. Одно дело ждать, пока Берт поднесёт ему правильные запонки будучи слугой, и совсем другое, когда они оба взрослые и свободные люди. Ну, относительно свободные, конечно.
Да и куда же он его увезёт, если сам толком уехать никуда не может. В голове Илая появляется неожиданная мысль о том, чтобы не возвращаться. Остаться здесь и прожить оставшиеся сотни лет в этом забытом Богом месте, чтобы вместе с Бертольдом. Там, где их определённо никто не найдёт. Разве он недостаточно сделал для своей семьи, для её светлого будущего, дабы позволить себе прожить отведённый ему остаток жизни рядом с действительно любимым человеком? Сколько ещё, что ещё он должен сделать, чтобы это заслужить?
- Бертольд, ты меня пугаешь и интригуешь одновременно, - говорит от совершенно честно, когда Аккерман вылезает из ванной.
Илай откидывается на белый бортик, закрывает глаза и в блаженстве вытягивает ноги – насколько ему позволяет длина самой ванной, конечно, ноги всё-таки приходится положить на противоположный край.
Мыслями он вновь возвращается к столь болезненной для него теме. Ну допустим, через две недели он не вернётся в Акхем и никак не даст о себе знать. И что потом? Ну подождут они его возвращения ещё недельку, ну сделают скидку на старческую забывчивость, но потом же наверняка искать кинуться. И ведь не GPS кинуться использоваться, у магов для того дела имеются куда более серьёзные варианты поиска пропавших. Пройдёт не так уж и много времени, а они уже постучаться в эту дряхлую дверь не менее дряхлого домика, да сразу всей гурьбой, чтобы неповадно сбегать ему было. А дальше? А дальше крики, скандал или может быть молчаливое презрение? Дальше ничего хорошего, в этом Илай уверен наверняка. А значит нет у них и единственного шанса на то, что они смогут дожить свои дни вместе в этой холодной хибарке, состариться и умереть в один день.
Пока Бертольд усиленно разыскивает что-то во всех доступных ящичках, Илай слишком увлечён собственными мыслями, дабы обращать на него внимание. Но стоит только звукам усердного поиска сойти на мест, как Мур тут же открывает глаза, приподнимает голову и скашивает взгляд в сторону Бертольда и его долгожданной находки.
- А я думал, что ты придумаешь более оригинальный способ моего убийства, - усмехнувшись кидает он, но тут же меняется в лице, осознав истинное предназначение в таких муках обретённого предмета. – Нет-нет-нет, Берт, подожди, я не согласен. Мы на это не договаривались!
Как девственница ломается на первом свидании, Илай сейчас с удовольствием пятился бы куда-нибудь назад, да вот только его возможность передвигаться несколько ограничена – из такой маленькой ванной бежать ему совершенно некуда.

+1

12

-Когда это я слушал твоё мнение? - Бертольд делает вид, что искренне удивляется - я больше и сильнее, а ещё ты до жути в меня влюблен и все равно не сможешь отказать.
Конечно он не станет применять к нему физическую силу, но ему ведь и правда не надо. Илай ведь все понимает.
О да, он задумывал это уже давно. С самой их первой встречи, на самом деле, но вслух как-то не распространялся. Во всяком случае, не так, чтобы Илай догадался или не дай бог не подумал, что теперь нравится Аккерману меньше. С него же станет я начать переживать я из-за мелочи, избавиться от которой дело десяти минут. Ну, может, пятнадцать, потому что Бертольд не так часто такое проворачивал.
Борода Илая была ужасна. В мыслях Бертольда эта фраза произносилась заглавными буквами и с самого первого дня их встречи. Она была бельиом на глазу Аккермана, она раздражала, она портила некогда прекрасное лицо Мура. Нет, конечно, он все ещё был самым красивым, но... К чему это? Просто чтобы выглядеть старше? Солиднее? Как настоящий аристократ? Как чёртов сноб?
Да, Илай всегда немного переживал, что выглядит недостаточно солидно и, очевидно, до самой старости будет похож на юного мальчика, но такие радикальные меры для победы над комплексами Бертольд принять готов не был. Он любил своего вечно молодого графа, любил его лицо, любил его всего. Кроме бороды. Бороду он не любил, просто терпел.
Бертольд почти что грезил тем, что однажды ему удастся уговорить Илая от неё избавиться, но пока что все было как-то не к месту.
А теперь он только его. На целых две недели он не принадлежит никому и никто его отобрать не сможет, даже если очень захочет.
-Если я сделаю это сейчас, за две недели ты обрастешь. И я вместе с тобой. Будем с тобой два рыжебородых лесника, - звучит так, будто он его уговаривает, но на самом деле он уже все совершенно точно решил, а потому даже отправляется обратно к камину, в поисках единственной сумки, которую занёс в дом сразу и в которой, как ему казалось, была его пена для бритья. Это тоже должно было стать важной частью процесса - чтобы от Илая даже пахло в точности как от Берта. Так было задумано. И как бы пошло это не звучало, Аккермпн собирался пометить его всеми доступными ему способами.
Пкна находится и он возвращается, зплезач обратно в тёплую воду, но снова садится к Илаю лицом и придвигаясь ближе.
Наверно с опасной бритвой наперевес он выглядит угрожающе, но они ведь оба знают, что должно произойти, а чего точно не произойдёт.
-Ну, готов? —он откладывает свое оружие на бортик ванной и, открыв крышку, выдавливает на руки пену - я быстро. И будет небольно, - он тянет руки к щекам Илая.
Обещание отращивать бороду вместе с ним даётся ему не то чтобы тяжело, хоть сам он и не слишком бороду любил. Он мог покрывать я щетиной, и ему было нормально, но он никогда не позволял ей отрастать слишком сильно. Он понимал всегда, что далеко не красавец, но по его собственному мнению с бородой он походил на пропитого бездомного, да и выглядел лет на 60. Даже учитывая, что он никогда не стремился так уж ухаживать за собой, опускаться до такого состояния он тоже себе не позволял. В конце концов, он людей спасает, кто вообще ему доверии свою жизнь, если он будет выглядеть так, словно не просыхает?
У Мура такой проблемы не было конечно, но его бороде все равно был вынесен смертный приговор. И сегодня её час пришёл.

+1

13

К решению отпустить бороду Илай шёл очень долго и упорно. Оно не имело ничего общего со спонтанностью, не было навеяно модой или чем-нибудь легкомысленным предложением. Борода была почти что необходимостью, к которой пришлось прибегнуть тогда, когда другие средства уже вроде бы и не помогали.
О том, что выглядит очень молодо для своих лет, Мур знал всегда и первые годы это знание не так уж и сильно ему досаждало. Маги стареют медленно, это известно даже маленькому ребёнку, а потому в том, чтобы в сорок лет походить незрелого подростка, не было ничего совсем уж страшного. Однако годы неустанно шли вперёд, черты лица Вивьен поддавались изменению, у графа появились дети и новые обязанности, в то время как внешний вид уже определённо мужчину всё отказывался от похожести на мальчишку. Когда возраст Илая перевалил хорошенько за сотню, а лицо всё также предлагало ну максимум лет двадцать пять, необходимость что-то с этим сделать начала грызть Мура изнутри. Каждое утро во время водных процедур, он разглядывал себя в зеркале в надежде когда-нибудь действительно стать похожим на главу величественного рода, которым к этому времени уж точно должен был бы стать. Именно тогда Илай для себя и решил, что у него есть единственный маломальский способ достигнуть столь желаемой солидности и это борода.
Сказать по правде, это его решение домочадцами было принято без лишнего восторга и отчасти со скрипом. Граф Мур всегда тщательно следил за гладкостью собственных щёк, не позволяя даже едва заметной щетине испортить свой внешний вид. И вот теперь он так стремительно ломал самостоятельно же поставленные устои, день ото дня проверяя, насколько сильно отрасли жёсткие волоски. И если говорить совсем уж начистоту, то только теперь Илай то и мог считать себя полноценным Муром. Откуда вообще взялись его тёмные волосы в их извечно рыжей семье – загадка, чуть было не стоившая ему расположения отца. Тот так и не смог простить супруге испорченной её генами шевелюры сына, а от неудобных подозрений женщину спасло лишь огромное уважение мужа. Борода Илая была рыжее самого сочного апельсина, выдавая в нём с головой представителя старинного ирландского семейства. Такая перемена в собственном образе графу определённо нравилась, а потому он очень быстро обзавёлся привычкой в задумчивости почёсывать свою прекрасную бороду.
- Ты даже не шантажист, ты ещё хуже – манипулятор, - Илай обиженно щурится и скрещивает на груди руки.
Конечно, Бертольд не раз заявлял ему о собственном неприятии его бороды, однако маг не придавал его словам должного значения. Ну и пусть дразнится, может быть детство в одном месте заиграло, и что с того? Он даже и не догадывался, как сильно раздражает Аккермана его прекрасная рыжина и как уверенно он желает от него избавиться, не предоставляя Илаю даже права выбора.
И разве теперь он может ему отказать? Вообще хоть когда-нибудь может это сделать? Навряд ли. Мур тяжело вздыхает и обречённо воздыхает:
- Да ладно, ты можешь со мной не обрастать. Я же знаю, что ты этого не любишь.
Да и сам Илай, если честно, вовсе не мечтал когда-нибудь поглядеть на бородатого Бертольда. Ему вполне нравится то состояние его лица, что имеется сейчас, а потому менять его насильно он даже и не намеривается. Мур даже не раз задумывался, насколько мешает Аккерману его поросль во время поцелуев или секса, явно не желая когда-нибудь опробовать это на себе.
Он смиренно ждёт, пока Берт отправляется в другую комнату, раздумывая над тем, умеет ли Бертольд вообще управляться такой бритвой. Это тебе не станок, раз два и готово, а полноценное лезвие. Таким пользовался его отец, таким пользовался он сам, но держал ли такое за последние лет пятьдесят Аккерман? Ответ на этот вопрос ему предстояло прочувствовать на себе в самое ближайшее время.
- Лучше медленно, но аккуратно, - несколько недовольно ворчит Илай. – Мои щёки мне ещё понадобятся.
Маг цепляется руками за бортики ванной, дабы случайно не помешать Бертольду творить его страшное дело – такое поползновение вполне имеет место быть. Пена довольно прохладная и на всю его бороду её требуется довольно много, правда на своём лице Илай скорее чувствует мягкое прикосновение Аккермановских рук, чем эту чрезмерно сильно пахнущую жижу.
На деле же бритьё оказывается довольно приятным занятием. Под касаниями чужих рук, Мур готов замурлыкать как огромный рыжий кот. Он полностью вверяет состояние своего лица в относительно надёжные руки Бертольда, в красках пытаясь себе представить, как будет выглядеть после проведения устрашающей процедуры.

+1

14

Ох, Бертольд собой очень доволен.
Так доволен, что приходится одергивать себя, однажды не забыть о необходимости быть очень осторожным. Он служил у брадобрея некоторое время и, хоть и большинство навыков нуждались в постоянном оттачивании, конкретно этот почему-то дался ему настолько хорошо, что скромная практика в настоящем Бертольда ничуть не смущала. Сам он предпочитал, разумеется, простую бритву - он не был фанатом всей этой показухи с опасным лезвием, хоть и не мог отрицать, что есть в этом процессе что-то...завораживающее.
Он был почти уверен в том, что мужчинам, которые любят такой способ бритья, остро не хватает в жизни либо адреналина, либо способа самоутвердиться за счет хоть чего-нибудь. Опасная бритва могла удовлетворить обе эти потребности. Разумеется, если была в порядке и была в руках мастера.
Илай тоже наверняка чувствовал этот риск, но, раз доверился Бертольду, значит был в нем уверен. Весьма справедливо полагал, что ему опасаться нечего.
Бертольд старательно размазывает пену по щекам Мура, ведет пальцем под носом, усмехаясь и до места, где рыжина на висках переходит в темные волосы.
-Никогда бы не подумал, что у тебя будет рыжая борода, - замечает он - вообще бы не подумал, что она может у тебя вырасти, - и, прежде чем Илай успевает что-то ответить, давит пальцем на подбородок, не давая буквально рта раскрыть, а сам сова берется за лезвие.
Он проводит первую короткую линию по щеке Мура и смотрит - все ли получилось? Стала ли кожа чистой, не осталось ли порезов? Нет, все хорошо. Смотрит Илаю в глаза - тот все еще выглядит спокойным, хоть и не похоже, что он очень рад происходящему. Бертольд снова касается сталью кожи и ведет вниз. Окунает лезвие в воду, промывая.
-Я как-то повредил спину, - рассказывает он - поднял как-то неправильно мешок, раздался хруст и...В общем, работу я потерял, а есть надо было. Был один мужчина, кажется, его звали Штефан, мы выпивали иногда после работы. Его брат был брадобреем, Штефан подсуетился, чтобы он взял меня к себе. Так что я теперь тоже почти брадобрей, хоть и времени прошло...Еще до войны было, кажется, -Бертольд даже едва помнил, в каком городе вообще тогда жил. За столько ет он поменял не одну страну и не один десяток городов. Первые лет пятнадцать еще как-то что-то запоминал, а потом понял - смысла никакого нет. Душа ни к чему не лежит, задерживаться нигде не хочется, так к чему тратить силы? Он иногда переезжал просто напившись и узнавал об этом только на утро.
Отвечай он Ила на письма, они бы сейчас, наверно, смогли вспомнить, когда и где это было. Или Илай мог просто дома покопаться в старых письмах, а так...Ничего нет. Ничего кроме воспоминаний Бертольда да незаполненных паршивых открыток. Сначала он даже адрес указывать не хотел - все боялся, что Илай приедет, просто окажется на пороге и...Он не выдержит. Вернется с ним и будет жить, как Илай скажет. Скрываться, притворяться друзьями, братьями, хозяином и слугой-  хоть плешивой шкурой медведя на полу в гостинной, главное, что с ним. Потом решил - к черту. Приедет - значит судьба.
Но Илай не приехал.
Лишь "я рад, дорогой Бертольд", "как здорово, Бертольд". "Хотел бы я быть там с тобой" - самое ужасное. Такие письма выбивали его из колеи сильнее прочих. Он был уверен - такими письмами Илай над ним издевается. Мучает.
Он проводит лезвием по кадыку, очень аккуратно. Снова подносит орудие к шее мужчины.
-Почему ты так ни разу и не приехал, Илай? - спрашивает он - ты ведь всегда знал, где я. Я отправлял открытку как только находил новое жилье.
Иногда Бертольду вообще казалось, что он бы и под мостом неплохо прожил, только вот из-под моста открытку не отправишь.

Отредактировано Berthold Ackermann (25-02-2019 11:23:19)

+1

15

Илай оскорблённо щурится, будто борода – его главные честь и достоинства, которые Аккерман только что самым бессовестным образом унизил. Что значит «не подумал бы, что она может у тебя вырасти»? Он что ему, баба какая-нибудь, раз он сомневается в возможности появления на его щеках прекрасной поросли. Сам же помогал ему сбривать первые волоски, когда отец заботливо вручил ему острую бритву со словами «даже если останешься один на необитаемом острове, должен всегда уметь привести себя в порядок». Сыночку подобное заявление изрядно удивило, ведь сам граф Мур ежедневно пользовался услугами личного брадобрея, а вот наследника решил в кое-то веки поучить самостоятельности. Так или иначе, на Бертольда Илай за его слова ни в коем случае не обижается, но и спустить подобное замечание с рук тоже не имеет право – пытается открыть рот, чтобы высказать свою язвительную мысль слух, да вот только Аккерман предусмотрительно лишил его подобной возможности. Ну и молодец.
Он даже задерживает дыхание, когда Бертольд проводит лезвием по его щеке – так, на всякий случай. Вдруг рука у него дрогнет, если Илай неожиданно сдвинется хоть на миллиметр, и он случайно войдёт лезвием глубже, чем стоило бы. Однако ничего страшного всё же не происходит, не считая ни в чём не повинных рыжих волосков, только что лишившихся своего постоянного места жительства. Мур скашивает взгляд на лезвие, затем поднимает взгляд на Бертольда и лишь одним этим самым взглядом позволяет продолжать.
История Аккермана ему совершенно не нравится, а всё по той простецкой причине, что начинается с его травмы. Этого Илай всегда и боялся, когда задумывался над тем, как же Бертольду там живётся без него. Боялся, что с ним что-нибудь случится, что он потеряет ещё какую-нибудь часть тело, как когда-то мизинец, боялся, что тот попросту расстанется с жизнью. Мур гонит от себя эти совсем невесёлые мысли, однако поспевает лишь только к окончанию рассказа, когда Берт признаётся, что сам немного брадобрей и вообще дело это было очень давно.
Илай не знает, что должен сказать в ответ на услышанную историю, однако это от него и не требуется – говорить во время бритья вообще не положено. Поэтому он лишь еле заметно кивает головой, когда Бертольд в очередной раз споласкивает лезвие, и на этом всё его участие в данном процессе оканчивается.
Однако последующий вопрос оставить без ответа не имеется никакой возможности. Почему он не приехал? А разве это не очевидно? Илай всегда точно знал, что не может к нему приехать. Просто не имеет на это права, если действительно любит его и ценит его выбор. Бертольда никто не гнал, граф в принципе не мог себе представить, что однажды проснётся и не обнаружит его ни то что рядом, а в доме, во всём их городе. Просто однажды Бертольд уехал в неизвестном направлении, как это делают люди, когда им совсем не хочется, чтобы за ними следовали. Открытки – это не призыв в желанной встрече. Вовсе нет, по крайней мере не для Илая. Для Илая они всегда были лишь показателем того, что Бертольд всё ещё жив, хотя бы относительно здоров и всё ещё о нём помнит. Он так сильно боялся, что если бы всё-таки приехал к Аккерману, то тот бы всё равно его оставил, да вот только во второй раз не прислал бы ни одной чёртовой открыточки. Этого Мур допустить никак не мог, это для него было равно самой страшной смерти.
- Я боялся, что ты меня не примешь, - он отвечает сразу, немного дёргается и на лезвии остаётся немного крови. Неглубоко, нестрашно, но Илай морщится, когда шею буквально на одно мгновение опаляет лёгкая боль, но говорить не перестаёт. – Ты уехал, а значит не хотел меня видеть, для меня это было очевидно. Я уважал твоё решение, безусловно, но ещё сильнее я боялся, что ты не захочешь меня видеть, что при первом же удобном случае опять уйдёшь и не пришлёшь больше ни одной открытки.
Он в задумчивости отводит от Аккермана взгляд, поджимает губы. Сколько раз он боролся с желанием бросить всё и поехать к нему, сколько раз ловил себя на том, что уже планирует список необходимых в поездке веще, и ведь в конечном итоге он всё равно не удержался. Да не один, он перевёз сюда всю свою семью, просто потому что сил справляться со всеми этим одному у него прост не осталось.
- А сейчас у меня просто не было другого выбора, - говорит тихо, почти шёпотом. – Мне было больше нечего терять. Если бы ты тогда, в пожарке прогнал меня, я бы…
Он резко замолкает, потому что сам не знает, как хочет закончить эту фразу. Он бы что? Он бы слёзно и на коленях умолял его простить и остаться? Бросил бы всё и уехал туда, где никто и никогда его самого и не найдёт? Наложил бы на себя руки? Отчаявшись, человек способен на слишком многое, но в данном случае сослагательное наклонение неуместно, он же разрешил ему остаться.
Фразу он так и не заканчивает. И в глаза Бертольду больше не смотрит. Воспоминания даются ему удивительно тяжело, но прогнать их у него не получается. Алые капли стекают по шее вниз, катятся по груди и ниже. Илай будто бы этого и не замечает, погружаясь мысленно в мир, существование которого уже совершенно невозможно, однако от того не делается меня устрашающим.
Он бы не написал больше ни одного письма. Ведь это бы значило, что ни одного из его писем ни разу так и не нашло своего адресата.

+1

16

Бертольд никогда не смотрел на ситуацию под этим углом. Он старался не думать о том, почему Илай ни разу не приехал, подана, что на то у него есть свои веские причины. Да, он тосковал, он буквально умирал без него, но какой толк был в том, чтобы думать об этом? Не приезжает и не приезжает. Подумаешь.
Да и сейчас вопрос у него возник неожиданно, и он никак не рассчитывал получить такой ответ.
Да разве Бертольд мог его выгнать? Мог хотя бы подумать о том, чтобы захлопнуть перед ним дверь, не пустить его?
О нет. Даже зная, что, скорее всего, он с ним не останется, у Бертольда бы ни за что не хватило бы выдержки, не хватило бы сил выгнать его. Как Илай вообще мог такое подумать?
С другой стороны, ему, должно быть, так думать было легче. Они оба обрезали пути к отступлению, сожгли все мосты. Начали новые жизни без оглядки на старые.
И к чему это привело?
Да ни к чему.
Все равно в итоге судьбе было угодно их свести и, Бертольд конечно мало чего понимал, но этот намек он понял весьма однозначно.
Илай как-то неудобно дергается, и Бертольд замирает, взглядом провожая капли крови, падающие в воду. У нее вдруг все внутри холодеет, и даже в теплой воде кожа покрывается мурашками.
Илай всего этого словно бы и не замечает, но Бертольд видит все слишком ясно и пугающе близко.
По странной  иронии судьбы, происходит это когда он уже закончил и остается просто смыть остатки пены.
Бертольд не знает точно, его ли рука дрогнула, или Илай дернулся сам, но ему и все равно. Он ведь обещал не причинить ему вреда - обещал сейчас и обещал всегда.
Он тянется за полотенцем одной слегка дрожащей рукой, прижимая ткань к порезу, а второй рукой подносит чуть теплое лезвие к собственной шее - зеркально тому, где порезал Мура.
-Я уехал в прошлой жизни, - говорит он, - в этой, - он давит на шею, разрезая кожу - я скорее умру, чем оставлю тебя, - он и не замечает, что давит слишком сильно и что крови гораздо больше, чем из пореза Илая, но Бертольд никогда и не умел останавливаться в таких вещах - какой бы не была причина. Я жить после не буду.
И он не врет. Еще одного расставания, еще одного разрыва, неважно, с чем он будет связан, ему просто не вынести. Склеить эту чашку, что зовется сердцем, во второй раз уже точно не представится возможным.
А может, так и надо? Может того вселенная и хочет?
Это ведь давно уже понятно - им надо быть вместе. Может, предполагается, что и умереть они должны вместе? Что, если таков Великий Замысел, кому бы он не принадлежал?
И это ведь так просто будет - сбежать ото всех. На тот свет сбежать. Вот уже где их точно никто не хватится - к моменту, когда кто-нибудь найдет тела, пытаться оживить их уже будет поздно. Илай будет свободен от своей семьи, от обязательств, от клятого долга. Бертольд расстанется с сущностью монстра и обретет...Покой. Пока он жив - ему не видать покоя и. к сожалению, даже любви Илая не всегда достаточно для того, чтобы он его ощутил. Он зол почти перманентно, он не сдержан, он вспыльчив, он опасен для всех, включая саомго себя и Илая. И даже собственная небрежность сейчас это подтверждает лишний раз.
Он отмечает про себя, что реагирует на этот порез очень спокойно и думает - может, так и должно быть? Может, он спокоен, потому что знает, что должен сделать?
Все ведь так просто - еще проще, чем тогда, когда он планировал задушить Илая подушкой. Тут точно никто не помешает.
Горячая вода, острое лезвие и доверчивый взгляд - что еще нужно? Быстрый надрез поперек одного горла и такой же - поперек своего. Делов-то. Быстрее, чем побрить.
И все кончится.
Но Бертольд не может. Не сейчас. Слишком мало времени они вместе провели. Не успели еще насладиться друг другом, не успели вспомнить, каково это -быть вместе. Любить друг друга. Наслаждаться друг другом.
Эти две недели нужны для побега другого ода и Бертольд намерен прожить их по полной.
-Я тебя больше не оставлю, - и он говорит искренне, даже не думая о том, что, по сути, врет ему. Прмо сейчас он совершенно не помнит, что будет вынужден покинуть его лет через 15, если конечно не хочет стать чудовищем еще большим, чем есть уже сейчас. Впрочем, став им, он все равно с ним быть не сможет, но и об этом он сейчас не думает.

+1

17

Он забирает полотенце из рук Бертольда, всё также удерживая его возле своей шеи. Этот порез – мелочь, пустяк, покажите хоть одного человека, что ни разу не резался при бритье. Такие раны не глубоки и довольно быстро заживает, нет никакого повода для беспокойства. Однако глаза Илая расширяются от ужаса, когда он видит, что делает с собой Аккерман.
Немного грубый, немного резкий, но всё это меркнет перед удивительной способностью вредить себе. Перебинтовывая всё ещё кровоточащую руку, только что лишившуюся половины мизинца, Мур всё пытался отыскать для себя причину этого поступка. Он был напуган, он был шокирован, он боялся, что однажды, Бертольд навредит себе настолько сильно, что он никак не сможет ему помочь. Он просто его толкнул, но ударился и что с того? Разве стоит это потерянный конечностей? Находясь с ним рядом, Илай никогда не чувствовал страха за собственную жизнь, лишь непреходящее волнение и ужас от одной только мысли о том, что когда-нибудь он может его потерять. И во имя чего?
Молчание его единственный союзник. Мур уже давно отчаялся донести до него столь простую истину – не навреди себе, – а возможно, никогда и не пытался. Переубедить Бертольда совершенно невозможно, бессмысленно даже и пытаться, тот не поддастся ни на какие уговоры. А потом сиди и наблюдай, как отрастает новая кожа на его ладонях, потому что Аккерман скорее сожжёт себе руки, чем поднимет их на него.
Он придвигается к нему ещё ближе, что в столь маленькой ванной сделать довольно легко, пусть и ужасно неудобно. Всё тем же полотенцем стирает кровь с чужой шеи, пусть та и мгновенно возвращается на прежнее место. Вздыхает слишком устало, скидывает окровавленную тряпку на пол касается раны пальцами. Рана затягивается на глазах, а Бертольд всё продолжает и продолжает говорить, от чего на сердце почему-то становится только тяжелее.
- Не оставишь, - тихо вторит он, смывая кровь с теперь уже здоровой шеи. – Тогда поклянись, что никогда не умрёшь. Что больше меня не бросишь.
Абсурд, глупость и нелепица. Смерть не менее естественна, чем сама жизнь, от неё не скроешься даже самой тёмной ночью, она достигнет тебя тогда, когда ты меньше всего того ожидаешь. Смерть ждёт всех и каждого, она как конечный пункт любого пути, достигнуть которого так или иначе, но всё-таки придётся.
Илай боится смерти. Не разрешает себе даже размышлять о том, что будет, когда он покинет эту землю. Это страшно, это его пугает и у него в запасе есть ещё примерно сто пятьдесят лет, чтобы об этом не думать. Однако его смерть для него бы была страшнее собственной. В тот миг умер бы не он, умер бы весь мир вокруг, потерял бы какой-либо смысл. Такая жизнь жизнью даже не называется, и на существование тянет совсем едва ли. Он знает, что такого ухода он точно не сможет перенести. Его обитание по эту сторону реальности оборвётся мгновением после.
- Что заберёшь меня с собой.
Он утыкается лбом ему в плечо и боится шевелиться. Слышит стук сильного сердца в чужой груди, чувствует тепло родного тела. Разве будет ли он когда-нибудь его отпустить? Сделать это ещё раз, после того, как было установлено точно и наверняка – существовать отдельно они просто не умеют.
Потеряв свою драгоценную бороду, он снова походит на того самого мальчишку, которым был очень и очень много лет назад. Который холодной ночью жмётся поближе к своему самому близкому человеку, который даже и не задумывается о том, что с ним придётся когда-то попрощаться. Это «когда-то» ещё слишком далеко, у них в запасе имеется пара сотен лет, а значит беспокоиться не о чём.
А может быть и сейчас он не должен загружать голову самыми мрачными мыслями? Что, если казнь рыжих волосков способна отмотать время вспять? У них же ещё есть время, уйма времени, середина пути – не его конец, а значит они могут ещё успеть насладиться друг другом прежде, чем сухая старушка постучится и в их такие разные двери.

+1

18

Лечить его, кажется, уже входит у Илая в привычку, но так Берту хотя бы спокойно - Илай лечит его раньше, чем регенерация успевает сработать, а значит Илай никогда не поймет, что его помощь вендиго, в общем-то, и не нужна.
Он бездумно роняет лезвие на пол и смотрит на Илая.
Обещать не умирать? Это почти такое же наивное обещание, что он сам заставил его дать много лет назад в амбаре - никогда ему не изменять. Никогда никого не касаться. Разница bim в том, что Бертольд тогда поступил как сволочь - н ведь уже тогда догадывался, что вынуждает Илая соврать ему, хотя сам Илай этого, кажется, тогда еще не понимал.
Илай же совершенно не понимает, о чем просит, им движет лишь желание быть вместе.Откуда ему знать, что, дав такое обещание, Бертольд так или иначе соврет? Нет, он просто просит пообещать дать ему то, чего он хочет получить больше всего - никогда не расставаться. Пока они живы оба - это их общая работа, общая обязанность делать все так, чтобы никто не смог их разлучить, но против смерти они будут бессильны. Всей вендижьей силы и всей магии мира им не хватит, чтобы избежать смерти, когда наступи их час и...Бертольд знает, что Илаю будет больно. Больно настолько, что он вряд ли уже когда-нибудь оправится. Бертольд надеялся, чо найдет способ как-то уйти, спрятаться, что он найдет способ не стать монстром у нео на глазах. Что не ему придется его убить, окончив муки и обезопасив весь мир вокруг от еще одной угрозы.
Но, кажется, у Илая на этот счет другой план. Забрать его с собой...Он ведь просто не знает, о чем просит. Для него это случится через через двести, в его фантазиях они вместе состарятся и придут какое-нибудь зелье, чтобы просто уснуть в обнимку. Для него это не двадцать лет максимум, агония и призрачная надежда убить себя самого раньше, чем проклятье начнет разъедать мозг.
-Если..когда придет придет время, - Бертольд сглатывает - ты все еще будешь этого хотеть - я обещаю. Я умру и заберу тебя с собой.
А захочет ли он? Что вообще он сделает, когда скрывать уже не получится? Когда волосы начнут выпадать, кожа бледнеть? Когда он начнет все больше походить на них и все меньше на самого себя? Будет и он его любить? Будет все также верить?
Захочет ли вообще видеть его, узнав, какой страшный секрет Бертольд хранил от него все это время?
Сможет ли он быть с кем-то, настолько омерзительным?
А как Бертольд сможет позволять ему быть с ним, зная, что может причинить ему вред, а остановиться уже не сможет? Что, если голод и безумие одержат верх, что если...Впрочем, тогда ведь все будет как надо, да? Иай уже будет мертв, а придумать, как убить самого себя всегда несложно. На крайний случай можно будет сдаться Мурам - те уж точно медлить не станут.
Он гладит Илая по спине мокрой рукой и думает о том, что, наверно, правильно сделал, что дал такое обещание. Может, у них и получится уйти вместе, если конечно тогда Илай все еще будет этого хотеть.
Бертольд наконец чуть отстраняется, ешив посмотреть все же на свое творение. Да и вообще тема как-то совершенно внезапно свернула в совсем уж печальное русло, а это ведь только первый день отпуска.
-Гляди-ка, - он встает в ванной сам и протягивает Илаю руку, помогая подняться и ему и осторожно разворачивает их к зеркалу на стене - тебе снова больше 20 не дашь, мой юный граф, - он обнимает его и целует в шею - а его графейшество Элиас затерялся в снегах. Да?
Да? Ты ведь согласен снова побыть юным, но не потому что я не люблю тебя такого, а потому что то время я юбил больше? Любил, что есть только ты и , ни семей, ни детей, любил, что надо скрываться от домашних, любил, когда это было игрой. Любил тебя ничуть не сильнее, чем сейчас, потому что уже тогда любил так сильно, что мышцы сводило, а теперь лишь вспомнил, каково это - когда в моей жизни есть ты.
Ты ведь согласен? Да?

+1

19

Он ему обещает и этого сейчас, кажется, более чем достаточно. Если не удалось быть вместе в жизни, то что им мешает добиться этого хотя бы в смерти?
В голове Илая одна за другой всплывают картины из совсем далёкого, но такого желанного будущего. От былой рыжены не осталось и следа – его борода белее накануне выпавшего снега. На голове волосы выстрижены куда короче, почтенно гармонируя с длиной его главной гордости. Бертольду повезло куда меньше, он почти облысел и сильно осунулся, пусть в груди его всё ещё бушуют нешуточные страсти. Они лежал вместе на большой кровати с резными ножками в комнате, более смахивающей на залу какого-нибудь не слишком богатого, но всё-таки дворца. На носу у Илая скромные очки с очень толстыми стёклами, он с трудом вглядывается в скачущие на месте буквы, но продолжает читать дальше. Он всё ещё может себе позволить улечься головой у Бертольда на груди, не очень-то беспокоясь о его комфорте – они рядом, и это гораздо ценнее. Почтенный Аккерман не выдерживает больше десяти страниц, чтение для него самое главное снотворное, а с годами стало работать совершенно безотказно. Илай всегда безошибочно отмечает тот момент, когда его единственный слушатель перестаёт быть таковым и проваливается в сон – тогда Мур тихо откладывает книгу, целует его в щёку, перекидывает руку через истощавшее тело и также спокойно засыпает.
И чем такое будущее хуже прочих? Разве оно не может стать тем единственно возможным, ради которого можно отказаться от всего на свете, даже от собственной души, вручив её в крепкие руки Нечистого? Илай видит эту картину столь отчётливо, что мгновенно обещает сам себе – так обязательно будет. Ни завтра, ни через несколько лет, а может быть через пару столетий, когда они поставят рекорд по долгожительству среди магов. Он улыбается собственной надежде. Бертольд гладит его по спине – может быть он научился читать мысли и вместе с ним увидел эту почти окончившуюся историю? Он же тоже этого хочет? Быть может это будет их мечта на двоих?
Бертольд от него отстраняется, и Илай вынужден принять исходно сидящее положение. Принимает поданную руку, встаёт на ноги и аккуратно, чтобы не упасть, разворачивается на месте.
И правда, совсем мальчишка. Совсем такой, каким был, когда Аккерман от него уехал. Те же горящие глаза и гладкое лицо. Уже начавшие проявляться морщины? О, их снова юный граф совсем не замечает, они для него и вовсе не существуют. Того гляди, снова зардеется от осознания собственной наготы и попытается чем-нибудь наскоро прикрыться.
- Какой ещё Элиас? Не знаю я такого, - с напускным недоумение отзывается он, тут же включаясь в эту странную, но столь необходимую им игру.
Быть может, этого Элиаса действительно никогда и не существовало? Что, если строгий граф Мур, отец пятерых детей – это лишь временная маска, что надевают при выходе в свет все уважающие себя люди? Разве чувствовал ли себя когда-нибудь Илай достаточно серьёзным, чтобы носить это взрослое, немного вычурное имя? Он может отрастить себе бороду ещё длиннее, завести ещё дюжину детишек, но кем-то иным от этого не сделается. Даже через много-много лет, когда седина вытравит из его волос любые иные цвета, когда кости станут хрупким, а кожа сделается совершенно изношенной, даже тогда он всё равно останется самым настоящим мальчишкой. Тем самым, что с полными энтузиазма горящими глазами будет пересказывать своему лучшему другу какой-нибудь из диалогов Платона, что будет краснеть при каждой поцелуе и очень стремительно обижаться и также мгновенно его прощать при новом разногласии. Если это была детская глупость, первая влюблённость, что испаряется с первыми признаками взросления, то Бертольду совершенно не о чём волноваться. Вечно юный граф никогда не вырастит настолько, чтобы перешагнуть ту самую черту и навеки затеряться в мире начищенных ботинок и строгих галстуков.
В сердце Илая всегда весна, а весной принято влюбляться раз и навсегда.

+1


Вы здесь » Arkham » Аркхемская история » белое безмолвие