Охота I: GM до 25.04
Охота II: Asgeir McLaughlin до 26.04
Ведьма: Elias Moore до 20.04
Сумерки: Albert Calvert до 20.04
Атлантида: Isaac Kovacs до 26.04
Аукцион: Wendell Penvellyn
Восточный экспресс: Roy Patterson до 25.04
19.04 Любуемся трейлером к предстоящим событиям, а заодно спешим узнать новости о пополнении среди АМС
18.04 Недельное объявление. Не упустите возможность придумать свой стикер!
12.04 Просим всех обратить внимание на свежие новости и предстоящие события. Начинаем готовиться к переводу времени с:
01.04 Мы решили немножко пошалить ;) С 1 апреля!
25.03 Мы меняем дизайн и поздравляем Лота!!!
О всех найденных ошибках и пожеланиях можете сообщить в теме баг-репорта!
Дорогие гости, добро пожаловать в «Аркхем». Мы играем мистику, фэнтези, ужасы и приключения в авторском мире, вдохновленном мистическими подростковыми сериалами, вроде «Волчонка» и «Леденящих душу приключений Сабрины», и произведениями Г. Ф. Лавкрафта.
my blood

Rosamund & Logan Hale
полезные ссылки

Arkham

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Аркхемская история » seems the monsters always win


seems the monsters always win

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

http://funkyimg.com/i/2R754.png

Шергар Берроуз, Вероника Тодд
1 ноября, тоннель под мостом, город


[indent] Вся твоя жизнь — ночной кошмар, моя дорогая. И ты не можешь проснуться.

Отредактировано Shergar Burroughs (08-02-2019 18:31:04)

+1

2

soundtrack

Какая-то женщина рядом с Вероникой истошно кричит, открывает бледно накрашенный желтоватой помадой рот, издает гортанные птичьи крики, вспоминает по именам своих детей, умудряется вплести в свой вой даже строчку из молитвы, "Господи Боже, помоги нам, что делать, мне нужно к детям, к моим детям, Сьюзи боится оставаться ночью одна, а Лили не может спать без света, Джимми, наверное, сейчас испугался и плачет, а что, если няня сбежала, я же ей оставила деньги всего за несколько часов" - ей хочется обойти ее красный, слепо горящий фарами, форд и отвесить пощечину по рыхловатой, слоями пудры покрытой щеке. Это ей следовало бы сейчас кричать, это она должна выть от страха, не в силах успокоиться, нервно грызть костяшки собственных пальцев, потому что часы на запястье показывают время, в которое рыжеволосая уже должна быть дома, лечь в постель и приготовить свое тело для Уолтера, угадывая по потемневшим глазам и рубленным приказам, каким он его захочет сегодня.
Усилившаяся на глазах буря не пугает ее; все силы природы бессильны перед одной только мыслью о наказании - ветер может крушить Аркхем, сравнивать здания с землей и путать электропередачи в один клубок, могут умирать люди, погребенные в могилах, Ника думает только о затопленном подвале дома, пахнущем сыростью, и о маленькой клетке без окон и света, втрое меньше ее щедрой первой тюрьмы.
Женщина продолжает говорить, срываясь на тонкий визг. "Сьюзи, детка" кричит она бессмысленно в трубку мобильного телефона, сигнал не проходит, и она повышает голос, "Сьюзи, детка, это мамочка, ты меня слышишь, это мамочка?"

Заткнись, думает Вероника, пожалуйста, закрой рот.

Она и так уже задерживается, торопливо и небрежно выполняя порученную ей работу, то и дело посматривая на запястье - Ричи так и не отдал ей мобильный телефон, похороненный глубоко в коробках вместе с ее неподходящей одеждой, воспоминаниями и ее документами; они стояли в подвале и медленно сгнивали, - раскладывает проспекты по залам, пересчитывает заполненные бланки, собирает информацию в огромную бессмысленную таблицу. Другие волонтеры смеются над ней, пока Ника выкручивается от их предложения сделать совместное фото, от того, что она единственная пользуется стационарным телефоном в кабинете директора и сверяет время по стрелкам на запястье. Бесцветное утреннее небо темнеет, становится опасным свинцовым, окутывает ближайшие улицы клочковатым холодным воздухом, отчего раньше четкие границы расплываются, как в тумане. Черные галочки птиц собираются в огромные стаи - сотни, - закручиваются отчаянно кричащим водоворотом, спасаются, направляясь куда-то дальше от Аркхема; в какой-то момент они оказываются прямо над крышей музея, и через камень и дерево, закрытые окна и прошитые панели, Ника разбирает полный страха птичий язык. Она суетливо собирается домой, подгоняемая этим удаляющимся вороньим "Бегите, бегите", прячет свое тело обратно в свитер - пока Уолтер не видит, она стягивает с себя тугую вязку, царапающую шерстью кожу, ходит по теплому зданию в одной майке, наслаждаясь этой маленькой свободой, Калеб Петтерсон задерживает взгляд на ее голом плече с созвездиями четких родинок, а потом переводит глаза на татуировку, и улыбка Ники гаснет, она поднимает руки, чтобы ее скрыть инстинктивным глупым движением, - закрывается курткой, поднимает повыше закатанное горло, скрывая свой черный "ошейник". Пустой день становится опасным - начинает выть ветер, разъяренно запертый в водосточных стоках, высаженные перед главным крыльцом осины сгибаются до излома. "Подожди" хватает ее за ладонь Лора, занимающаяся волонтерами, виновато ломается линия ее рта, "Где ты живешь? Я тебя доброшу". Рыжеволосая снова смотрит на часы, умоляюще заговаривает стрелки, а потом кивает. Когда они садятся в проржавевшую "Короллу" Лоры, ветер со злобной почтительностью захлопывает двери и, наконец, ломает одну из тонких осин.

Они едут медленно, Лора ведет машину неуверенно, каждую секунду заглядывая в зеркала, оглядываясь и дрожащими руками на светофорах переключая каналы на устаревшем радио; они едут в объезд, чтобы не тащиться в неожиданно забитый машинами центр, мимо мелькают переполненные людьми супермаркеты, защищающие свои магазины владельцы. Тодд неторопливо стучит коленом, а Лора говорит извиняющимся тоном: "Прости, я просто не так давно получила права". А теперь они оказываются запертыми в тоннеле - ветер сбросил на дорогу тяжелый, иссушенный на половину, дуб (похожий издалека на гигантский труп великана), а остановившиеся последними машины замерли и отказываются двигаться. По дороге позади тащится сваленный дорожный знак, издавая отвратительный скрежет. Они все вышли из машины, Ника поддается этому порыву и выбирается с переднего сидения "Короллы" тоже, в неверном свете автомобильных фар они все кажутся друг другу замершими восковыми фигурами; тревожным алым светом освещает растерянные лица сигнал на крыше скорой помощи. Бессильные люди начинают ругаться - кто-то требует убрать машины и дать проехать, кто-то напряженно молчит, а эта женщина все продолжает набирать номер на мобильном и кричать: "Сьюзи! Сьюзи! Сьюзи". Ника запускает пальцы в свои распущенные волосы - в какой-то момент они все теряют для нее человеческий облик.
В какой-то момент она начинает мечтать о том, чтобы Уолтер снова посадил ее на цепь.

- Пожалуйста, перестаньте. - просит она женщину не своим, чужим голосом, не в силах больше сдерживаться, - Прекратите кричать. Она Вас не слышит. Может быть, сейчас на детскую упал фонарный столб, и она уже мертва.

Боль, исказившая и без того некрасивое лицо, вызывает в Нике восторженный отклик; не только ей больно, не только ей страшно. Женщина издает бессмысленный вопль, хлопает дверцей своей машины и выбрасывает вперед руку. Ключи от машины, зажатые в птичьей лапе, впиваются Нике чуть ниже острой косточки челюсти, вспарывают кожу вверх до мочки уха - Тодд с удивлением прикладывает ладонь к ране и в ядовитом алом свете скорой помощи рассматривает окровавленные пальцы.

+5

3

listen

За неполный месяц зеленый, потерянный в этом мире Аркхем становится Шергару роднее, чем прелая, утонувшая в листьях и пыли далекая Арвада. Он смотрит по сторонам, пропуская глазами желтые огни светофора, вглядывается в окружающий сумрак и чувствует, будто ему здесь самое место – среди обособленных низких домиков, жмущихся друг к другу, как ровные, но некрасивые зубы в огромном рту. От мыслей об этом сводит его собственные, до неприятного скрежета – он скалится на мгновение и ловит на себе быстрый взгляд слева, который буквально через секунду возвращается к липкой полосе дороги. Водитель скорой помощи теперь изо всех сил пытается глядеть ровно, не пропуская ни одного сигнала, и все же молчит неестественно громко, стискивая руль сжатыми пальцами, как последний оплот. Чужаков не любит никто, а Берроуз, в конечном счете, чужак, незнакомец, для всех вокруг и для мужчины на соседнем сидении, что никогда не проронит лишнего слова. Тот в основном не смотрит в глаза, а если и смотрит, то так же быстро и воровато, как секунду назад, будто боится выкрасть из взгляда душу или неосторожно и по глупости потерять свою. Он, вероятно, из тех, кто не доверяет тому, что видит, ведь видит он то, что инстинктивно и бессознательно вселяет в него страх: необъяснимое ощущение, от которого тянет куда-то скрыться, и не важно куда, и даже не важно, как – поворотом ли головы аккурат будучи пойманным с поличным или в твердости сжатых конечностей, будто группировка мышц может его спасти.

Еще пару секунд Шергар смотрит почти в упор, ничего, в сущности не добиваясь, а оттого лишь, что умирает от скуки в душной кабине автомобиля. Воздух вокруг становится вязким и плотным, взгляд Берроуза вновь возвращается в плоскость окна и только заметив, как тучи низко виснут над городом, словно грязные комья снега, он вдруг улавливает, что душно вовсе не внутри, а снаружи. Он слегка опускает стекло, втягивает носом слабый, умирающий порыв сквозняка, и явно чувствует чуть сладковатый, тяжелый запах дождя. Эта погода возвращает его назад – в часы и минуты, когда пол мрачной комнаты пах мокрыми досками, сыростью и парким ароматом листьев и хвои в те моменты, когда послеполуденный зной вдруг сменялся дождем, катившим высокое солнце за горизонт, будто кусок масла. В такие дни Шергару особенно сильно хотелось есть, и в такие дни глухая, тяжелая цепь, особенно сильно сжимала его голень. Вряд ли он понимал тогда бесполезность своих действий, ведь в конечном итоге вовсе не сжатая до зуда и боли кожа останавливала его от того, что он хотел сделать. Но он всё-таки оставался, втягивал против воли грузные ароматы прели, чтобы несколько лет спустя вновь вернуться к тому же чувству.

Резкий голос в диспетчерской рации на панели разрезает застоявшийся воздух.

Если до этого машина плавала среди скопившихся на дороге машин, словно полудохлая рыба, то теперь, вместе с оглушающим воем сирены остервенело несется вперед, пытаясь пробиться через заграждения ближайших машин. Все медики тут же приходят в себя, и даже водитель, который несколько долгих минут назад был неподвижен и собран, теперь обзавелся встревоженным блеском во взгляде. Маслянистая зелень в глазах Шергара покрывается едва различимой дымкой. Ветер за пределами автомобиля немилосердно качает корпус и, судя по гулким звукам позади, прямо за ними, начинают летать как минимум мусорные баки, гремя по тротуарам выпадающим содержимым.

— Ну и погодка, гляди, как штормит, — в голосе санитарки сквозит волнение, Берроуз почти понимающе кивает через плечо, на автомате следя за тем, как дорога вдруг под влиянием водителя резко петляет вправо, избегая центра, и уносит машину прямо в темную пасть тоннеля. Однако и оттуда выбраться оказывается не легче, и под тихое разочарование рулевого, машина встревает в ряд таких же заблудших автомобилей. Люди слепо сбиваются в стаи, бросают свои машины, заполоняя импровизированную пещеру почти не угадываемыми в темноте силуэтами – все они напоминают не больше, чем заблудшие души, собранные чьей-то волей в маленькую коробчонку. Словно головки спичек, ждущие росчерка по серной терке, чтобы мучительно и немилосердно сгореть прямо на глазах друг у друга. В голову Ши вдруг приходит мысль, что в пункт назначения скорая вряд ли доедет, а, значит, где-то на другом конце города, кто-то прямо сейчас умирает собственной смертью, не дожидаясь, когда на его дом обрушится линия электропередач.

Где-то впереди на выезде из тоннеля кривые ветви упавшего дерева вспарывают единственный видимый клочок светлого фона. Почти горячий, массивный, буквально болотный, воздух нещадно давит на горло. Берроуз выключает заливистый сигнал сирены, оставляя работать только красные лампы мигалки. Теперь эти люди – тревожные, напуганные, злые, галдящие – все сплошь и рядом неровные красные пятна, пляшущие как на экране тепловизора. В какой-то момент шум вокруг достигает какой-то бессвязной, хлюпающей в ушах каши из разномастных голосов – все ведут себя сообразно ситуации, и уровень общей паники неприятно заполняет все существо Берроуза, вытягивая, словно жилы, все самые нехорошие помыслы на давно уже не божий свет.

Шергар открывает дверь, выбираясь наружу, и следует, ведомый новым, единственно приятным для него запахам в гуще мерцающих в алом свете, испуганных тел. Сладкий, отдающий ржавчиной аромат крови сливается воедино с горящей сквозь полумрак рыжиной волос ее обладательницы. Идеальное совпадение запаха и вида, может быть, даже вкуса? Её загораживает женщина, чей дух Берроузу не нравится – древесный и душный, с примесью теплой, перегретой под одёжными складками ткани; он хватает ее за руку повыше локтя, почти инстинктивно одергивая, но сжимает, возможно, чуточке крепче, чем нужно – дама вскрикивает, и из пальцев прямо ей под ноги летят окровавленные ключи.

— Мэм, — он улыбается почти вкрадчиво, но глаза его остаются чуть более одичалыми, благо лишь этой женщине виден их изумрудный блеск в отсвете чужих фар. Она оторопело смотрит прямо в их глубину и задерживает дыхание чуть больше, чем нужно. Громкий щелчок его пальцев вырывает ее из ступора и отгоняет назад к машине, — здесь пострадавший. Через секунду Шергар уже смотрит прямо в узкий порез на чужой скуле, сглатывая слюну – мысли упорно пытаются зацепиться за оставленную бутылку воды в кабине исчезнувшей в гряде вставших автомобилей машины скорой помощи.

Его ладонь находит ладонь пострадавшей девушки, влипая в теплую маслянистую кровавую жижу. Она перекатывается между подушечками, словно смола, и вызывает по-детски жадное желание облизать пальцы. Это первое, что он чувствует.

— Пойдемте со мной, я знаю, что с Вами делать.

+5

4

Мгновение тяжело сочится, как кровь из свежей раны; оставляет карминовые подтеки на коже, впитывается в ворот свитера, затекает в пространство между изуродованной татуировкой шеей и колкой шерстью. Лора бросается вперёд, натыкаясь бёдрами на бампер машины, выставив перед собой руки, как слепая, двигаясь в окрашенном красном полумраке, умоляет кого-то в темноте «Ника, прошу, потерпи! Тебе больно, тебе больно?»

Рыжеволосая смотрит на грязные от крови пальцы женщины, молитвенно сложённые на груди (ключи все ещё зажаты, брелок сигнализации испачкан в том, что принадлежит её телу, это её кровь) не мигающим, сосредоточенным взглядом - будто желала одним им вскрыть яремную вену на толстой морщинистой шее, подрагивающей судорожными вдохами. Голос Лоры остаётся где-то на тонкой грани сознания, её вопрос отдаётся внутри ушной раковины пульсирующим эхом. Больно? Да что вообще эта тупая дрянь, хохочущая на высоких нотах и взбивающая волосы, из-за которой Тодд сейчас заперта здесь, знает о боли? Что она знает о вывернутых суставах, кровоподтеках от унизительных падений, изматывающей истерики мышц, превращающихся в камень и блокирующих движения? О следах от порки ремнём, которые растираются в мареновые язвы по бёдрам тканью джинс? О том, что Уолтер, которому Лора старательно, выпячивая вперёд костлявую острую грудь, шепчет на ухо, подражая актрисам тридцатых (и отстраняется, стоит ей только получить мягкий сигнал подошв теннисных туфель Ники по ступенькам), вытрахал бы её так, что наутро она поползла бы зашивать то, что осталось у неё между ног? Волосы Вероники, упавшие на лицо после того, как непроизвольно дернулась голова - она так и не заправила их назад, - похожи на рубиновую вуаль, и сквозь неё, сглажено, едва заметно то, что уголок её рта дёрнулся, поднявшись к детской приторной улыбке.
Она ощущает, как кровь легко щекотно пузырится прямо под раскрытой кожей. Лора, у которой словно получилось рассмотреть в неверном свете спецсигнала улыбку девушки, останавливается перед невидимым препятствием.

Ключ щетинится в судорожно сжатых пальцах. Забыт телефон, стиснутый в другой руке, набирающий автонабором неряшливую девочку - на фотографии грязное, испачканное шоколадом лицо. Ника думает о топоре Уолтера, который не крошит, разрезает говяжьи суставы, и представляет, как лезвие утопает в жирной женской грудине, сквозь молочные железы, до рёбер, проламывая их. Но Ричи здесь нет, и она медлит секунду, готовая наброситься на неё сама с улыбкой, от которой начали болеть лицевые мышцы, от которой поврежденная кожа натянулась, и кровь пошла быстрее - Ника ощущает фантомное липкое тепло на груди, животе и между ног.
У кого-то в машине играет старая песня Майкла Джэксона снова и снова, поставленная и забытая на повторе.

Мужчина появляется в мгновение перед рывком, и растерянная женщина роняет ключи, отбрасывает их от себя; потом бросается прямо на сухой асфальт, вспарывая дешёвые чулки, за ними, пытается оттереть кровь Ники с металла прямо краешком своего платка. Тодд дёргается, ощущая что-то странное, мозг замедленно обрабатывает поступающие сигналы и распознаёт их прикосновением. Его рука берет её за ладонь в совершенно лишнем, необязательном жесте. Их кожа приваривается друг к другу клейкой, быстро остывающей кровью; неосторожным движением запястья она тянет рыжеватые тонкие волоски на фалангах его пальцев из своих луковиц. Ника выдыхает, теперь по-настоящему болезненно - так странно, когда тебя наконец-то касается кто-то другой. Она даже забывает о гранатовой ране; забывает посмотреть, кому принадлежат эти тонкие, паучьи пальцы, обхватившие её ладонь. Женщина запирается в своем форде, щёлкает центральный замок. Положив голову на руль, она рыдает, а невыносимо высокий голос Джэксона продолжает петь. Кто-то кричит. Кто-то позади начинает сигналить долго и громко, этот звук лавиной проходит по всему тоннелю, заставив Нику выдохнуть сжатый до разрыва воздух из лёгких. По наитию тянется другой рукой, чтобы слепо прощупать рану, запустить пальцы в мягкую и беззащитную плоть под, как в песок. Лора не двигается, больше не просит потерпеть и не спрашивает, больно ли ей. Что-то пугает её в хищном союзе двух этих людей, в хватке их рук - Тодд кладёт вторую ладонь на чужие белые костяшки, продавливает свои пальцы в провалы между, - заставляет затаиться, замолчать, сбежать, бросив машину прямо в бурю.

Нике не было больно.
Это не боль.

Когда изменяющиеся свет позволяет, Вероника наконец рассматривает человека рядом. Первое, за что цепляется взгляд, это бумажная медицинская форма, надетая прямо поверх его собственной одежды. Это должно успокаивать - их с детства учат, что полицейские хорошие люди, врачи помогут, а военные ценной своей жизни защищают родину. Ника слушает о пытках, в которых участвует Уолтер, вместо колыбели на ночь, поэтому в это больше не верит. У него похожие на её, отдающие в ржу волосы, завораживающе-страшные глаза. Пальцы цепкие, не отпускающие. Она делает за ним шаг, затем второй, не сопротивляясь и не оглядываясь на Лору. Только бросает Ника взгляд через плечо, специально повернувшись раной, к женщине, чтобы лучше запомнить капельки пота над её губой, машину и наклейку на лобовом стекле с мультяшным младенцем. Подмигивает ей. Отнимает от чужой руки свою ладонь и медленно машет на прощание, пара коротких аккуратных жестов.

Ему не стоит её трогать и не стоит помогать. Уолтер сделает это сам, слижет языком кровь, зашьёт рану, убьёт эту паршивую тварь, в попытке спасти себя забывшую о своих детях. Буря напоминает о себе - кидает горсть камней на стекла впереди стоящих автомобилей.

И Вероника возвращает ладонь обратно, на чужое тело, пачкая тонкую бумажную ткань. Без страха перед зелёными глазами, в которые она заглядывает. Любопытно. Выжидающе.

+5

5

listen

Люди ограничивают собою пространство темного тоннеля, и пока они сбиваются в испуганные овечьи стада, снаружи стихия ничуть не щадит маленький тихий город. Сквозь завесу плотных, взволнованных тел Шергар чувствует, как сжимается войлоком серое небо и вот-вот изойдет дождливым кровотечением на заполненные улицы Аркхема. Каждая мутная красноватая тень, мелькающая в мягких отблесках алого цвета источает отчетливый запах страха – терпкая сырость забирается в ноздри и подает тревожные сигналы в мозг. Шелест тканей, трение кожи о кожу – теплые прикосновения человека к человеку и обильное потоотделение – непритязательные ароматы, которые Берроуз старательно отталкивает от себя. Вся эта тесная клетка из грунта становится одной громадной кормушкой, но это легкодоступное, близкое, бесплатное мясо видится Берроузу слишком промаринованным, суррогатным; ему хочется воротить нос, беспорядочно шаря взглядом среди жмущихся друг к другу и своим машинам тел в поисках того самого единственного деликатеса.

Когда-то давно, может быть, его отец, и прародитель его отца – были стервятниками. В голове вдруг всплывает изрытый чужими следами, вымоченный в дожде лес. Поначалу звонкий смех не утихает ни на секунду, но чем темнее становится, тем более приглушенно звучат голоса – они опасаются, сторонятся чуждых теней и цепляются за фонарь, как за единственный светоч в непроницаемой темноте леса. Монстры живут во тьме – это известно всем. Монстрам сострадание чуждо – с громким треском рвется чужая плоть, орошая грязную липкую землю горячей кровью. Крик застревает на губах на сущее мгновение: просто не хватает времени – жертвы умирают быстрее, чем последний их кусочек исчезнет лакомством в чьем-то измученном пищеводе. Их крик, вероятно, спутают с воплями пестрых соек и думать забудут о том, что в дебрях ночного леса орали пара дурных птиц.

Как эти несчастные туристы в колорадском лесу, жители Аркхема – втиснутые в магазинные тряпки, пахнущие прогорклым ужасом, паникой и страхом за свою жизнь, становятся никем не любимым, отвергнутым блюдом на этом пиру – застрявшим в самой старой и ничтожной тарелке под соусом из дерьма и палок. Краем глаза он замечает, что на поиски «пострадавшей» спешит кто-то, что-то бессвязно крича, останавливается и тонет где-то между двух ярких отблесков медицинских ламп. Эта тень – одинокая, блуждающая наобум – замирает между Шергаром, чужой машиной и рыжеволосой девушкой, громко выдувает из ноздрей воздух и так и остается стоять, не то испуганная, не то то задумчивая с встревоженной, кислой миной на молодом лице. Она знает её, думает Берроуз, знает, но не настолько, чтобы идти дальше. Его рука на мгновение стискивает чужую, липкую руку крепче: то ли в поддержку, то ли от инстинктивного желания обладать. Когда они идут, Шергар не оборачивается, но ему и не нужно этого делать, чтобы знать, что никто из присутствующих не пойдет следом. Что знакомая его незнакомки отпрянет назад, скроется в автомобиле, поджимая колени и станет дрожать от страха, а женщина, чьи ключи буквально вспороли острую скулу рыжей – забьется вонючим, страдающим комом в потрепанную обивку и будет мечтать о том, что всеобщий хаос станет веской причиной не загреметь в участок за нанесение тяжких увечий.

Он всё еще ощущает ладонь девушки на своей, но от неё не исходит привычного и знакомого жара. Сухой лед ее пальцев мнится до боли естественным, будто медленно остывающая на них кровь – давно приевшийся, старый аксессуар. Краем глаза он замечает, как взлетает вверх тонкая, худая ладошка, как отправляет лоснящийся след прощания через плечо – мягким, но четким ударом прямо в цель. Ши уверен, что это легкое, танцующее покачивание кровавых пальцев еще долго будет являться во снах женщине с ключами.

Хотелось бы ему знать, как голод, терзающий его день ото дня, лишь изнутри вгрызается в ноющий организм, и остается до боли послушен человеческому существу сейчас. Двое идут, как последние тени цивилизации – на сигнальный огонь скорой помощи, и вся причина такой кротости, кажется, и вовсе в ней – скользящей рядом рука об руку. Дерево-гигант у въезда в тоннель корежит налетающий шквал ветра, приносящий в их темную, пропитанную переживаниями обитель мусор и камни. Где-то впереди слышится звон стекла, чей-то глухой выкрик и топот как минимум четырех ног – в приближающемся свете кабины Шергар не находит взглядом ни водителя, ни санитарки, ловит изучающий взгляд девушки и наконец отпускает ее равнодушно-красную, окровавленную ладонь.

Стоит ему повернуться и чуть приблизиться к выскобленному порезу, он инстинктивно закусывает нижними резцами губу. Края раны – оттопыренные, промокшие выдают вмешательство; короткого взгляда на спокойные руки незнакомки хватает, чтобы понять, что она её щупала: вот так просто ввернула длинные чистые пальцы в раздраженную острием плоть – и не издала ни звука. Он поглубже вдыхает воздух – зудящую помесь шерсти и ржавчины, почти ощутимой на вкус, и вдруг находит что-то еще. Совсем близкое и почти знакомое. Это нечто врезается в ноздри, увиливая и всё же оставаясь внутри – отпихивает в воспоминания о прошлом, об отце и о тонких ароматах его трупа, когда он только-только успел попрощаться с жизнью.

В какой-то момент Берроузу кажется, будто девушка пахнет почти как.. он сам. И на мгновение яркая вспышка желания тянет его все-таки облизать пальцы, испачканные её кровью, и вместо того, чтобы обрабатывать дезинфекцией её неаккуратную рану, проникнуть туда языком, в жадном беспамятстве выхватывая нотки голодного удовлетворения. Он обрывает себя почти на полу-действии, когда с задней стороны тоннеля, откуда их только что приволокли ноги, раздается истошный крик. «Его голова! Боже праведный, камень угодил прямо ему в висок» – женщина верещит, как испуганная цесарка, и к её дикому воплю примешивается взволнованный гул остальных.

Шергар инстинктивно реагирует не на шум – на запах: пронзающий воздух, резкий, приторный запах височной крови. «Я видела скорую! Где-то здесь был врач! Пожалуйста!». Болотные радужки вспыхивают и гаснут вместе с шумным свистом из легких в глухой кабине скорой. Кажется, еще мгновение, и уже некого будет звать на помощь.

+6

6

soundtrack

Они двигаются - руки неудобно, неестественно сплетены, пережаты сосуды, вывернуты запястья, ей почти больно от того, как склеенные  красным пальцы вжимаются в плоть, пробуждая далекую тень от когда-то располагавшегося на этом месте кровоподтека, - в странной процессии, тревожно горят бледно-розовые огни приборных панелей, мигающие истерично аварийки, открытые настежь двери мешают пройти, приходится лавировать между ними, бьющими краями в бедро, острым углом задевающие поднятые локти. Ее тело следует за чужим, сознание цепенеет от выброшенного в кровь адреналина, когда неровный металл вспарывал ее с влажным, сладким фруктовым звуком, и залившее рот, окрашенное во вкус ржавчины и металла, возбуждение проходит, заменяя и пробуждая что-то иное. Что-то, что смотрело на нее из глубины глаз Уолтера, что-то, что вглядывалось со дна болотной неживой радужки незнакомца, что-то, что трусливо мелькало в отцовских закатанных от удовольствия яблоках, когда ритмичные движения его руки возбуждали собственную плоть под тусклый блеск ноутбука, что-то, что иногда, после новой ночи, во время застирывания испачканных кровью простыней под ровный гул канализации, в ледяной воде до нервной судороги суставов, отвечало Веронике из зеркала детской игрой в "гляделки".

Она его не боится.

Брошенные машины похожи на мертвых зверей, бессильно оставлены своими хозяевами, сейчас в едином пещерном порыве бросившиеся друг к другу, ищущие защиты в чувстве локтя, в незнакомце, в том, что кто-то будет сильным и поведет за собой эту разномастную стаю - молодые люди с пустыми лицами, дрожащие женщины с истерично-высокими голосами, разделенные семьи, слабые, больные, дрожащие от страха. Среди них остается Лора, дрожащим голосом по-птичьи бессмысленно перекликающаяся ее именем - "Ника", "Ника", - трусливая, глуповатая Лора, Лора, аккуратно ведущая машину, Лора, не понимающая, что ее так пугает в этом зрелище до ядовитой тошноты, желчного комка под миндалинами - молодой доктор помогает пострадавшей, - Лора, у которой нет сил следовать за ними и которая выбирает путь слабости; шаркает ногами, подходит к парню, за рулем внедорожника, голосом жертвы спрашивает у него, что же им сейчас делать. Желтая машина "Скорой помощи" выпотрошена открытыми задними дверцами, сияет своим белым чистым нутром - рыжеволосую передергивает от этой пахнущей анестетиком для рук, латексными перчатками и лекарствами чистоты. Цвет здесь становится таким густым, что лицо незнакомца покрывается им полностью, плотной маской с белыми белками глаз, ритуальными узорами прямо поверх тонкой беленой кожей. Можно пачкать им руки еще сильнее, заливать его между бедер.

Она видит белый кальциевый край его зубов, которыми он вцепляется в собственный бескровный рот - Тодд поворачивает к нему свое лицо, кротко опустив подбородок, будто предлагая его резцам себя. Даже без их ладоней, оторвавшихся друг от друга с болью - словно с куском кожи, и на нем сейчас осталась такая же свежая язва, - расстояние между их телами критическое, даже неоновый, меняющий свою густоту, цвет не может просочиться, бессильно ложась на плечи. Рыжеволосый подается к ней единым хищным движением - Вероника не прикрывает глаз и не зажмуривается, меняет угол наклона головы на тот, что удобнее ему; чтобы он не обработал, зашил и заклеил полоской бинта (тогда, вместо красного, у нее будет тканевый плотный нарыв), а зализал ее, как делают звери. 

- Уже не буду такой красивой, да? - спрашивает она так тихо, что слова тают прямо на водной линии ее губ, и неуловимо, весело смеется. Думает о шершавом чужом языке под кожей и про то, что Уолтеру потом понравится белый червивый рубец на ней. Но окружающий мир вмешивается - всегда. Раздражается криками, мольбами, эхом, "Где-то здесь был врач", и глухие рыдания, и общий гул стада, дробящие между зубами слова; как тогда в ту ночь - воем в глубине раковины, истошными женскими криками за стенкой номера в мотеле, как из снафф-порно, которое тоже было у ее отца на компьютере; и в ночь прежде - шорохами проезжающих машин, пьяным хохотом случайной компании, мешающей ей подобрать удобный ритм движения, когда она сидит сверху на Ричи, широко разведя колени, поясницей убираясь в руль. Подбородок Ники скашивается от ярости, и это отдается вспышкой боли, которую она пережидает, зажмурившись.

- Нет. - она хватает его за предплечье, получается грубо, один из ногтей неудачно расцарапывает доверчиво открытую кожу над краем ткани, скрывающую холодные синие вены. - Останься.

Она поднимается в тусклое нутро скорой помощи - свет аварийных лампочек желтый и мертвенный, похожий на замешанный с грязью застывший воск, - садится на жесткие носилки, податливо утягивая незнакомца за собой. Он весь в ее крови, как в пятнах неизвестной болезни, она успела оставить отпечатки даже на тонкой ткани, где она стремительно темнела, окисляясь, превращаясь в черный гной. Ника сама задыхается от запаха окровавленной отяжелевшей шерсти на себе - от нее пахнет больным мертвым зверем, уже передернутым разложением, поэтому ищет способ снять свитер не через шею. По-хозяйски, не отводя глаз - в таком свете невозможно угадать, задержать выражение лица незнакомца, чьего имени она не знает, что чувствует себя словно с кем-то давно знакомым, близким, - берет ножницы для разрезания одежды, начинает пилить жесткий ворот, разрывая неподдающиеся петли, открывая ему черный ошейник татуировки и смазанные алые подтеки над низким вырезом майки.

Когда угол становится неудобным, Ника подает ножницы мужчине, ждет терпеливо, смотря снизу вверх блестящими глазами. Над их головами по мосту проходит товарный поезд, который вместо того, чтобы сбросить скорость, набирает ее, словно желая убежать от бури - тоннель чуть трясется, разномастный страх сливается в одну волну, скрежещет металл. Ей кажется, что с ним она лишилась невинности на переднем сидении машины, и он держал ее в железном карцере на цепи, и он спит с ней ночью.
Что-то, живущее внутри них всех,  она узнает, принимает, и ему не нужно прятаться.

+5

7

listen

Мир вокруг за короткие полчаса почти полностью сходит с ума. Он смотрит вокруг – на красные лица изрисованных страхом людей, ловит их немые и дикие взгляды, окрашенные киноварью ритуальных костров – этот узкий тоннель под железной дорогой открывает новые, современные врата в ад – вместо пса на входе мертвый, тяжелый, неповоротливый страж – упавшее дерево-великан, кривыми пальцами закрывающее проход в неизвестность. В этот момент переплетения их собственных липких фаланг напоминают долговечный союз, закрепленный где-то на уровне откровения, оттого-то расцепленные пару минут назад – они кажутся потерянными навсегда. Тоннель настигает новая волна шквала: пригибает людей к земле, заставляя ежиться, гнуться, выворачивая позвоночник, прячась в своих машинах, опасливо качающихся от нахального ветра. Прикрытые руками головы – ладони сцепляются на замок – и подкошенные колени: все до ничтожности слабые и уязвимые, кличут разные имена, молятся богу и целуют крестики, милостиво льнущие к голой груди – а под их трусливыми ребрами бьются сердца. Бьются как один ритмичный, разбуженный ужасом орган, бьются до того часто и звонко, барабаня по полой грудной клетке, что весь этот грохот клокочет где-то у Шергара под кадыком, подпрыгивая вместе с остренькой непослушной костью. Мир становится сумасшедшим, тонет в липком беспросветном кошмаре, в котором кто-то зовет на помощь и, кажется, действительно умирает, щупая коленями холодный сырой асфальт, пока пульсация огромного коллективного сердца не отводит тонкой ниточкой крови прямо в рассеченную рваную рану на бледном лице девушки.

В плотной битумной темноте с неестественной прорезью света от спасительных ламп неотложки лицо незнакомки приобретает вдруг четкие, выскобленные черты. Мягкость теней на щеках плавится прямо под его изучающим взглядом, слазит, будто старая кожа или растаявший на полуденном солнце крем, обнажая режущие края скул. Она тянется к нему, как на свет огня – простуженный искалеченный мотылек, почти не мигая и даже не шевелясь – будто на выданье предлагает ему вынюхать-вычистить без остатка маленький уголок плоти, обнажающий путь вовнутрь. Кто-то сзади пискляво лопочет имя. Оно буквами рассыпается по опущенным головам и сломленным спинам, покрывая горестным шепотом короткого «Ника» руины японского городка Мияко, растоптанного землетрясением. Аркхем за многие мили от азиатского острова, но так же демонически опустошен и разбит, так же пленительно подвержен безумию, в частности, в этом проклятом тоннеле и в стерильной, пахнущей спиртом кабине. Берроуз решительно игнорирует факт того, что его пострадавшую как-то зовут – всех их как-то зовут, но на этом клочке земли, который медленно накрывает вечер, это не имеет значения.

Всё, что сейчас важно, можно пересчитать по пальцам, попутно облизав их один за другим – маслянисто-сладкие, тонкие, пахнущие по-особенному – кислым металлом, кровью и даже им самим, встревоженным неожиданной сменой бэкграунда за своей спиной. А там всё так же кричит голос, и не один, и уже не два – всё сильнее растекается кровь из чьей-то проломленной головы. Гул воплей подкрепляет упорно бьющееся сердце тоннеля, врывается в узкое пространство между Шергаром и его пациенткой, и всё электричество, намотанное на голодное горло медика, уходит по венам стремительно вниз.

Желание помогать людям мысленно загнивает в зародыше. «Я человек, – говорил он себе, – я, прежде всего, человек».
«Пусть прошлое умрёт. Убей его, если нужно», – шепчет молебный, истосковавшийся взгляд напротив, обнажая не только рану, но и пьяную горечь в глубине темных глаз. Он чувствует прикосновение к своей коже и слабо вздрагивает – от удивления. Ему кажется, будто этой самой рукой она может запросто отломить от него кусок и забрать на память как сувенир, и этот обугленный след от изъятия затянется так же быстро, как укол крепко вжатого в предплечье, грязного от крови ногтя. Каждая рана на его теле превращается в запечатанную пустоту, и где-то внутри – целое кладбище взрытых и спрятанных от чужих глаз подобных пустот. Шергар улыбается, обнажая зубы, и понимает, насколько хищной выходит эта улыбка – вовсе не плотоядного монстра, захватившего разум, но человека, добровольно прописавшего его там.

Болезненная пасть автомобиля глотает их почти полностью, и воздух вокруг вдруг становится слишком насыщенным – в ноздри бьет сырой, остывающий запах шерсти и мускуса. Ши не вдыхает запах – буквально проглатывает его, замечая, что так и не произнес ни слова, будто для того, чтобы понимать друг друга им не нужны слова. Как животным. Бесцеремонно отпихивая ногой брошенную сумку с инструментами и медицинскими принадлежностями, он подходит к ней ближе, цепляясь взглядом за острые углы поблескивающих ножниц и её собственных едва обнаженных ключиц — стерильность уходит на второй план, на первом давно – вязкая, похотливая грязь, которая буквально струится из пор надрезанного неловкими движениями свитера. Он принимает у нее лезвия и чувствует, что те вовсе не нагреваются под её мальцами – металл так и остается прохладным и гладким.

– Нет, – с глухим стуком отрицание вылетает из его горла под яростный грохот несущегося над ними поезда и неопределенно зависает в тусклом свете вместе с упавшими на пол ножницами.

С отвратительным звуком под его пальцами рвутся остатки кофты, он морщится – не любит этот чавкающий звук, с которым ткань или плоть расходятся по швам – и придавливает ладонями два её хрупких запястья к грубой спинке позади носилок. «Никогда не играй с едой», – звучит в его голове, и он послушно кивает, втягивая новый, ворвавшийся в его носоглотку запах – прямо из-под разорванной шерсти яркий до омерзения, приторный, чистый и отдающий кем-то еще. Кем-то таким, же, как и он сам, кем-то, кто владеет ей без остатка, судя по оставленным на каждом сантиметре пространства пятнам, которые не ототрешь и не выскоблишь – прямо от кончиков пальцев и до черной границы на тонкой шее. Чужие голоса в тоннеле превращаются в далекий нарастающий гул под песню товарного состава, который никак не уедет – это огромное бесполое сердце всё бьется и бьется внутри самого Ши, и он позволяет себе пройтись носом от яремной впадины прямо к выбитой на шее ленте – взрезает её языком по половине окружности и чувствует, как под ним напрягаются плотно сжатые линии запястий.

Впервые он чувствует, что желание сожрать становится не просто жаждой удовлетворить голод. Где-то снаружи слышится громкий вой. Слышится ли?

Отредактировано Shergar Burroughs (15-02-2019 23:55:31)

+3

8

soundtrack

Она крадет его у молящего, стоящего на грязном растрескавшемся асфальте на коленях мира тем единственным способом, которым умела - предлагает ему свое тело, сокрытое коконом из измученной кофты, тонкого хлопка майки, искусственной кожи юбки. Смотри, твердят обнажившиеся плечи в алых пятнах, смазанных по суставам, коснись, предлагают обострившиеся от неудобной позы ключицы с мягкими молочными провалами, бери, то ли умоляют, то ли приказывают разведенные колени, между которыми располагается, сломавшись в крошечное пространство между носилками и скамьей для врачей, его тело. Кто-то до сих пор плачет, когда звуки трескавшихся от напряжения камней и металлической боли заглушил все остальное, кроме частого хрипловатого девичьего дыхания - рыжеволосый зверь чутко поворачивает голову, раздувая крылья носа, чтобы втянуть в себя смешанный с уже чужой кровью гнилостный воздух, несколько мгновений словно выбирает, а потом ее отчаянная нагота возвращает его обратно словно по щелчку команды "Ко мне".

Он улыбается ей, показывая зубы; вместе с его молчанием диковатый оскал мог напугать любую, но Вероника улыбается в ответ знающе, тонко, бесконечно нежно - словно обещая ласку на любой его поступок, пусть даже он сейчас вцепится ей в грудь, не предназначенной для этого человеческой челюстью откусывая кровоточащий кусок жира и молочных желез, - как улыбаются всезнающие матери, как женщины с рекламы линий доверия.  "Нет" говорит он, и если бы ни секундная задержка в грохоте колес над их головами, она бы не услышала это. Опасный наточенный металл падает между ними, по касательной задевая ее колено, снимая только верхний слой кожи, Ника послушно выгибает спину, подаваясь вперед, помогая его пальцам, легко, десятками петель за раз, разрывающих вязь. Она выбирается из влажной от сладковатой испарины, крови и сырости в воздухе кофты прежде, чем он перехватывает контроль, сдавливая в тугой тесный наручник из пальцев оба ее запястья. Разорванный свитер остается между ними, полностью потерявший свой цвет, изуродованным младенцем, комком бледно-красной шерстяной плоти, тошнотворным прикосновением скользит по обнаженным коленям, оказывается у нее между бедер, вновь становится преградой.

Он не контролирует свою силу - нервные окончания подают панический сигнал тревоги, пальцы искалывает ледяными иголками, поврежденные ткани наполняются кровью, - но Вероника не пытается освободиться; за три месяца Уолтер последовательно перебрал металл, пеньковые веревки, пластиковые стяжки, клейкие ленты скотча, и теперь ей нравится ощущать сковывающее давление на запястьях. Так иные привыкают к приятному извечному прикосновению браслета. Наконец с могильным воем поезд уходит, но никакие новые звуки не заменяют, не наполняют тишину - отступило все сейчас, и Ника знает, что единственное, что сейчас слышит он - как и она, - это гулкое, жадное биение ее сердца под мягкой левой грудью и влажный звук, с которым язык проводит по выбитым линиям, по видимому отвратительному знаку, что она уже принадлежит кому-то другому. Но мужчину это не останавливает; он водит носом по-звериному, с шипящим тяжелым возбужденным свистом дыша - он напоминает в этом сейчас Уолтера, читающего ее тело по знакам - знающего о случайных прикосновениях чужих рук, дежурных объятий по сладким девичьим духам, сигаретному дыму в поддельной меди волос.
Что сейчас чувствует на ней незнакомец? Остались ли невидимыми отметками три месяца, проведенные в казенном сыром бункере, способна ли ледяная вода и жесткая мочалка выскоблить, вытереть вместе с верхним тонким слоем втертые в нее мускус, пот и сперму, пахнет ли кровяной колбасой смытый в унитаз не успевший сформироваться ребенок? Узнает ли то, что сейчас в лишенном уюта доме человек, ей владеющий, с той же лентой на запястье, как знак своего права, в душащей, не контролируемой ярости ждет ее дома? И сможет ли понять по неясному взгляду, невидящему, передернутому сладковатой гнилой истомой, что Веронике все равно?

Она бы предпочла этому восковому желтому свету - отсутствие такового; приоткрытые дверцы скорой помощи - закрытые изнутри на замки. Ее боязнь ограниченного пространства, которая давила в машине Лоры (она открыла окно), в доме Ричи (приходилось держать двери нараспашку и по ногам бродил вечный холод), сейчас отступает - он не отстраняется, продолжая горячую разъедающую ласку, заставляя Нику запрокинуть голову сильнее, прижаться затылком к ледяному боку остывающей брошенной машины. Она едва дергает запястьями, не желая вырваться, а просто проверить - крепко ли он держит, не решил ли ослабить хватку вокруг надоевшей, чужой жертвы - незнакомец с такой злостью сжимает ее руки, что Ника болезненно и хрипло выдыхает прямо ему в ухо, вновь подавшись вперед, плечами, прижимаясь к нему в неком извращенном подобие объятья.

Он кажется ей одиноким, оставленным, каким когда-то был Уолтер, равнодушно отмахивающейся от медовой, сахарной сдобной своей Анны. Подражая ему, она также легко касается кончиком носа его белого виска, скользит чуть вперед, изуродованной онемевшей от боли скулой трется о рыжие пряди волос, как тонкий ласковый зверек, - не собирается ломать этот момент словами. Сейчас она рядом, и будет здесь для него - вновь едва ощутимо пытаются освободиться ее руки в не озвученном, четком "Не отпускай".
"Держи крепче".

+3

9

listen

Липкая лента мороза покрывает твердую выбоину посреди груди. Все звуки на какое-то мгновение становятся слишком тихими, незаметными, ластятся к ушам, словно сонные, и вскоре затихают совсем – отгремевшей поезд уносит из тоннеля весь шум, заполнявший его до краев. Оглушенные, люди перестают кричать, испуганные внезапным громом, а кто-то и вовсе глядит вверх, в темноту сквозь толстую земляную конструкцию, будто грубые спицы рельс способны унести весь их страх вместе с умчавшейся гусеницей товарки. Шергар ведет носом, втягивает пряный аромат близкой до невозможности кожи, и его нюх улавливает десятки запахов, налипших на девушку, словно грязные восковые пятна – пыльная обивка чужой машины, тонкая нить металла, застрявшая в широких, расползающихся краях раны, отдающая солоноватым, кислым привкусом потных от страха рук немолодой женщины и, наконец, мягкая, мокрая, душная ткань свитера: словно шкура загнанного в лесах животного, снятая прямо у его ног – выверенным движением уже давно не дрожащих рук; нож крепко зажат между подушками всех пальцев – стальная рукоять касается внутренней стороны ладони. Это ощущение приятно отдает в кожу, холодит, освежает, придает уверенности – точно так, же, как и её запястья, плотно стиснутые в кольцо.

Он не знает, что на него нашло, и, вероятно, уже никогда не узнает – просто примет на веру удивительный факт торжества сущности, которая ведет его по созвездию зон на теле его новой знакомой, точка за точкой – по отметинам на гибком, чужом теле, таком полном иных, принадлежащих другому запахов. Ши улыбается сквозь плотно стиснутые губы, она не может этого видеть, но может чувствовать, как где-то в разрезе ключиц колюче изгибается плохо выбритая щека. Предаваться безумию для него не в новинку, но делать это осознанно – всё равно что лично шагнуть босыми пятками на раскаленный ковер из осколков. Он точно знает, что это чувство будет другим, отличающимся от предыдущих, будет не сравнимо даже со сладостным чувством полного насыщения – что для него сытость в сравнении с тем, как концентрированно плавится под его рукой гладкая кожа её бедра? Девушка лишь в начале кажется лишенной всякого ощущения жара – покрытая равнодушием кожа поддается охотно, стоит только приблизиться и с воодушевленной готовностью взять то, что предлагают смотрящие ровно и без испуга глаза. Он все улыбается, снова и снова, исследуя сантиметры с усердностью не просто животного, но разумного зверя – эта взболтанная, сейсмоактивная близость создает ощущение, будто два человека лишь изъясняются по-звериному, силой сигналов, пульсаций, импульсов, передающихся прямо от кончиков пальцев в мозг, но на деле – он и правда не играет с едой, потому что желание её съесть перешагивает допустимую границу. Это уже не добыча, и единственный след, который ему нужно держать на мушке – это теплая лента крови от новой, совершенно случайной, раны на коленке, оставленной ножницами, до края почти не видимой в полутьме юбки из искусственной кожи.

Наконец, под жалобный стон из чьей-то машины, он отпускает одно запястье: кисть девушки так и остается вверху – бледная, наполовину лишенная кровотока, словно иссушенная рука славы, прибитая ржавым гвоздем в стенку аркхемской неотложки. Чудовище в голове решает играть в покорность, скалясь ехидно и зная, что никакой злобный дух для того не нужен, чтобы обладать чьей-то активно призывающей плотью; не он жадно скользит к ткани, мнущейся в темно-бордовую гармошку, словно запекшаяся на бедрах, скисшая кровь, да и не он закрывает собой жадную двухдверную пасть скорой помощи в своем белом, издевательски безукоризненном со спины медицинском халате – словно в узкую, распахнутую нору испуганных ураганом кроликов. Шергар лишь чувствует, как выстукивает ритм сердце в паре сантиметров от его собственного, и как этот стук отдается напряженным биением натянутых как струна нервных окончаний в совершенно ином месте.

Расстояние между ними в миг схлопывается, он слышит краем уха сигнал автомобильного клаксона – раз, другой, третий, провода обрываются, в шелест брючной ткани на звонкой молнии врывается чей-то крик и знакомый умоляющий голос – второй санитарки. Юбка послушно ползет вверх по прохладной коже, пока его пальцы влажной кистью мажут по ней сгусток из небольшой раны. Он облизывает подушечку пальца, довольно шипя на выдохе, и вместе с гортанным криком из умирающего рта неизвестного оказывается в ней, как в чьем-то обласканном жадной и грубой похотью святилище. В этот момент мощный удар грома рушится прямо на город, тревожит его славное, маленькое постоянство, и лишь скомканные клочки долетают до самого центра тоннеля и до узкой кабины, где каждый жадный толчок сливается со стуком большого черного сердца, и остается в памяти – касаниями липкими, томными, со сладкой горчинкой боли в разлагающейся и гниющей от страха утробе Аркхема.

Выдох, осевший на мочку Ши долгими минутами ранее, остывает и испаряется, в этом истеричном танце мужчина склоняет голову ближе, почти касаясь носом выпуклой венки на шее – хочет слушать все её выдохи – ведь в ушах его они звучат громче даже этого грома – и еле сдерживается от простого, даже человеческого желания во время подобных интимных сцен укусить незнакомку за шею: вот только не его кровожадной челюсти рвать тонкую вязь кожи и оставлять там свои следы, не его пальцам безжалостно шарить по синим пятнам, едва заметным в мертвенном свете ламп – Шергар ограничивается лишь тем, что прижимает свои губы к голубоватой линии жизни, уходящей прямо в насмешливое черное кольцо, смыкающее шею, и почти полностью на этот внезапный, сумбурный вечер, подчиняет её тело себе.

+4

10

Просто, с бытовым знакомым звуком, захлопывается дверьми "скорой помощи" мышеловка; свет красит белую спину в медицинском халате в безумный грязный оттенок желтого. Поднявший голову, высасывающий мягкий костный мозг из внутренних полостей ее костей, страх - выдрессированный, навязанный ей десятком одинаково темных, мучительно тянущихся дней, в которых стены сжимались, а воздух цедился сквозь невидимые щели в металлических прошитых листах, - медленно снимает со спины Вероники кожу, заставляя ее прогибаться в пояснице, все сильнее и сильнее, следуя плавному движению невидимого лезвия. Он вызывает сейчас привычный спазм внутри пережатого горла, тонкий дробный тремор в сдавленных, почти сломанных запястьях, заставляет дыхание разделяться на фрагменты коротким расширением диафрагмы; но мужчина возвращается к ней, и натянутая в струну пружина нервной системы расслабляется жадной голодной вспышкой возбуждения. Она вдруг понимает и ощущает голод Уолтера, и пока так отвратительно сладко тянет внизу живота, хочет впиться губами, слизывая языком застаревший пот, в чужую шею, а потом - в свою собственную руку. Пока есть возможность, протягивает занемевшие, плохо слушающиеся руки, чтобы освежевать его тело до неощутимого под пальцами мягкого хлопка джемпера, выстукивает грязными ноготками с черной полоской запекшейся крови по пластиковой карточке с именем, зацепляя расфокусированным взглядом только "...оуз", больше обращая внимание на абсолютно пустое, не принадлежащее ему скучное лицо на фотографии. Словно в тот момент он натянул на себя наспех липкую вялую кожу, вставил в глазницы чужие загнанные глаза. Этот человек рыжеволосой не нравится так, как близкое ей сейчас существо - пластмасса хрустит у него под неосторожным шагом, оставляет черный нефтяной след грязи на тусклом лице. Халат отправляется туда же, куда падает освежеванная шкурка свитера, и через короткий миг сомнения Вероника снимает с незнакомца одним движением его акриловую и хлопковую кожу.

И замирает, рассматривая - не касаясь, - тело, состоящее только из жил, узлов и деревянной плотной плоти. Кости выступают так, будто их вырезали ножом и долго шлифовали до идеальной мягкости линий. Ника вздергивает острый подбородок, ведет себя к сейчас стершимся, но оставившим свою силу воспоминаниям о теле Уолтера, сильному, рельефному, мощному. Они совсем не похожи, эти два человека, как не похожи их первые ночи с ней, но Вероника ведет мягко головой, будто раздумывая, принимая какое-то решение, и поступает так, как поступила в казённой машине, бесплотно пахнущей маслом и казарменной вонью грязного белья и пота, - она перехватывает контроль.

Девушка подвигается на шаткий край носилок, легко ощущая баланс, одной ногой упирается в острую грань скамьи для медиков, носок второй вдавливает в грязный чуть шевелящийся ком ткани; для нее, привыкшей к запутанным сложным стойкам, рвущим связки шпагатам, невесомым акробатическим перекатам, подобное кажется приятной удобной позой, только чуть напрягаются прямые мышцы бедер - она даже привстает, перенося вес всего тела на одну сторону, чтобы он поднял вверх на талию ее узкую багряную юбку. Она собирается красным наверху, над темной линией простого белья, и похожа на выпотрошенный вскрытый живот, одну сплошную высохшую рану там, где должны быть идеально собранный природой паззл внутренних органов. (Ника пересаживается со своего пассажирского сидения, на котором скомкалась злобно молчащим, дерганным телом с момента, как отцовский сержант нашел ее под светом круглосуточной заправки, на колени Ричи, когда он останавливает машину, сосредоточенно развязывает сложное переплетение бляхи его ремня) Ее горящие руки, к которым вернулась тяжелым притоком обратно кровь, легко справляются с кожаной полоской и металлической пряжкой, с приклеенному к паху и рыжеватым скрученным в спирали волоскам нижнему белью - он уже плотный, напряженный (каким был и Уолтер), ласкающее долгое прикосновение приятное даже для нее. Как и Уолтер, он не снимает с нее ничего, оставляет ее целомудренно прикрытой тканью - майкой на тонких лямках, и этим кровавым провалом смятой и, кажется, безнадежно испорченной юбки, и сползших вниз по коленям на щиколотки шерстяных гольф, - торопится оказаться внутри нее. И тоже слишком глубоко, слишком болезненно - Ника забрасывает назад голову (как с Уолтером) и открывает мягкий рот в абсолютно лишенном звука стоне, когда он царапает, кажется, специально, ее изнутри. Захлопывающиеся мышеловки иногда перебивают металлом мышиные шеи, оставляя их в похожих на нее позах. Ритм их движений синхронизирован, аккомпанируется отвратительным влажным чавкающим звуком, который любят усиливать на порно.
Чем громче, чем зверинее он, - тем сильнее удовольствие. Даже если остальные звуки нивелированы стенами до абсолютной немоты.

Он послушно подставляет ей свою шею, когда прижимается к Веронике, показывает ей свое опасное доверие. Дышит тяжело и шумно. Замирает над ней тяжелым высушенным телом. Она успокаивает его размеренными вдохами и выдохами, ей быстро удается вернуть свое дыхание под контроль. Оглаживает подушечками пальцев болезненно острое плечо, нервный выступающий кадык, находит его испачканную в мутном соке и растворяющемся красном ладонь, осторожно облизывает его пальцы, закусывая до впечатанной отметки оттиска ее зубов его костяшки. Так медленно, не отрывая глаз от двух черных пятен вместо глазниц - падающий сверху свет играет на него, стекая по телу, но не освещая черт, - с уверенностью распоряжаясь и его жизнью, и всем временем мира за пределами металлического панциря.

+3

11

listen

Привычная, жесткая ультрамариново-синяя кожа слазит с него, словно с глубоководного змея, и превращается в маркий, тонкий, проницаемый беж. Утром он надевает халат вместо стандартной униформы – день не предвещает ничего дурного, кроме сизых, кучных небес и выезда на чье-нибудь резкое ухудшение астмы. Теперь время стекает соком с липких, испачканных, широко расставленных бедер прямо напротив. Он ловит – в жесткости металлической спинки служебной машины, в колких спицах титановых ножек медицинской каталки, что оставляет на её пояснице четкие, хорошо ощутимые впадины, он скользит ладонью под бескровную ткань майки, подушечками проходясь по грубым надавышам и знает, что вскоре они обратятся в лиловые созвездия синяков на коже. Он гладит их будто бы ласково, словно эти мелкие гематомы представляют для него важность или когда-то будут, и сам едва вздрагивает, когда девушка касается его по-другому. Вторгается в личное пространство резким хлыстом налетевшего ветра из створок их маленькой камеры – сквозняк опускается плетью ровно по позвоночнику, оставляя прохладный след от удара на обнажившейся коже. В её тонких руках призывно бежит кровь; когда запястья снова свободны от плена и опускаются вниз – от канкана на сломанном и растоптанном бейдже, вплавленной в ребристую грудь ткани джемпера и кипельно-белых крыльев халата не остается следа – все сосредоточено в самом жерле вулкана, где сами они самоотверженно – на краю, по пояс в этой горячей, жгущей, кислотной жиже, разъедающей их изнутри. Взгляд размазано пляшет по приборной панели, мигающей красным, и хриплой глухой рации, испускающей вязкие звуковые волны – на другом конце провода надрывается усталый диспетчер, пытаясь пробиться по порванным линиям хоть к какому-то экипажу, но раз за разом получает в ответ насмешливый белый шум. Воздух вокруг пахнет плавленной пластмассой и липнет вдруг жженым, отвратительным вкусом на языке – Ши проводит им по губам, ощущая привкус недавней раны и отрывистого дыхания – где-то внутри её легкие работают на износ, сокращаясь даже быстрее сердца, стучащего невпопад – мужчина глазами находит упавший на грязный пол, треснувший аппарат ИВЛ, мигающий единственным голубым глазом – мол, лишись она воздуха, сожми в конвульсивном порыве его напряженные бедра вместе его плотью внутри её – ей не достанется вариант смерти, пока трубчатая вена призывно свисает на вогнутой ножке рядом с лодыжкой, облепленной шерстяным гольфом. Шергару нравится эта мысль – вспухшая где-то на отдалении в исступленном, пленном сознании. Его взгляд скользит по темному месиву из тканей, волос, кожи; в ноздри вползает соленый, мускусный запах пота – её он или его, душный, стекающей капелькой по выдающимся позвонкам, лениво, щекотно, мучительно.

Ветер качает израненный корпус машины, словно коробку едва уцелевших ребер – они находят друг друга в такт резким порывам, и чем сильнее, плотнее, резче он движется вглубь растревоженной, горячей плоти, тем более нечеловечным себя ощущает. Ему хочется, чтобы боль пожирала её изнутри, как не может он сам, впивалась острыми клыками в мясо, подкожный жир, выкручивала острые, скрытые под испачканной майкой пики сосков. На ней не остается живого места, она испачкана сплошь и рядом – от сточенной линии скул и до кончиков грязных, коротких ногтей, вобравших как адсорбенты, гнилые излишки крови. В её глазах он теряет свои черты, обрастает жилистой худобой, буто отращивает пару лишних костей – полумрак фантомными пятнами создает из него правильное чудовище – внявшее своей природе, инстинктам, разрывающее её плоть изнутри нервными, быстрыми толчками, выскребая вплавленные остатки чужой спермы и нерожденных детей. Под громкое чавканье влажной кожи он закрывает глаза, стирая с сетчатки ореховый взгляд, позволяет лишь ощущать мешанину из запахов и сигналов – изнутри и извне – и дает расхристанной, властной тени богини Ники одержать свою маленькую победу.

Её выдохи блуждают по шее как призраки, мертвенно целуя покрасневшую кожу – ему нравится, как рыжие пряди то и дело влипают в неясные блики мигалок и становятся, будто омытые кровью бронзовые нити. Они красивые – и это останавливает его желание влезть пальцами в их нутро до самых корней и почувствовать их сплетения на рытвинах его пальцев, и то, как они влажной, послушной сетью обтянут его кулак. Вместо этого он ощущает, как слабо и нежно поднывает кожа его костяшек там, где недавно были её губы и зубы – такие слабые по сравнению с его – но лукавому зверю внутри Ши нравится её гадкая тяга его трогать, её смешная игра в хаотичные прикосновения – будто то, сколько следов она оставит на его теле компенсирует то, сколько своих он оставит на её – принадлежащем кому-то другому, заляпанном чужими, обильными возлияниями и застарелой печатью властных, безжалостных лап иного чудовища.

Он тянет её измученную юбку выше, почти под самые ребра, вжимаясь сильнее и ближе, что может остро чувствовать, как её сердце бьется буквально у него под кожей – еще несколько трений, и от близости их тел искры посыпятся в воздух, путаясь в волосах, чтобы спалить к чертовой матери и их, и машину, и этот проклятый город. Где-то в зоне недосягаемости истерично воет полицейская сирена, побежденная и затоптанная звуками из десятков кричащих горл и глухого скрежета – пока они застревают друг в друге, мир вокруг пытается спастись и, кажется, до сих пор не готов покорно плясать на костях. Звуки снаружи становятся ближе, громче, касаются слуха, забитого шумом гудящей в голове крови от возбуждения и взаимными выдохами. Мир за пределами ломится внутрь, вырывая их с мясом из плотского заключения – к чудовищу возвращается человеческий разум тут же, стоит лишь нижней плоти в последний раз вздрогнуть и словить длинный, бойкий разряд. А на замену ему приходит голод – противоположного толка.

Отредактировано Shergar Burroughs (25-02-2019 00:09:19)

+3

12

Это совсем не похоже на секс; это становится жертвоприношением неизвестному, невидимому монстру, от чьего дыхания чистый и проспиртованный воздух вдруг окрасился в жидкую грязь, хлюпающую в легких и оседающую на пузыристых бронхах, становится кормлением. Ее полуобнаженное тело, облепленное одеждой, раскаленными плотными прикосновениями и кровоподтеками, словно приказывает: жри меня, требует это с каждым новым толчком внутри себя, со сбитым ритмом удара так глубоко, что все органы накрывает волна вторичной, фантомной боли. Руки Ники плотной лозой обвивают чужую напряженную шею, чтобы удерживать себя все в той же выбранной неудобной позе, которая причиняет ей видимый в перекосившихся, поплывших чертах лица дискомфорт, впиваются ногтями, как острыми "кошками", в чужую покрытую веснушками и мелкими небезупречными пятнами кожу, если нужно, доберутся до костей, чтобы удержаться. Звук, с которым он входит в нее, похож на чье-то утробное чавканье, будто под тонкой талией, между колючих бедер, кто-то возится, отдирая самые мягкие, самые сладкие, тонким слоем пряного сока покрытые куски.

Она бы его не остановила, даже если бы смазкой для них - для того синхронного движения двух спутанных, переломленных узким пространством тел, - начала служить ее кровь. Кровь не пугала Веронику еще до того, как она встретила Уолтера, завораживала тем, как она быстро склеивает пальцы и оставляет уродливые пятна на постели и на нижнем белье. Как чернеет и пахнет затхлостью и чем-то, чем может пахнуть только перегнивший кусок чего-то, что принадлежит человеческому телу. Незнакомец закрывает глаза, ослепляет сам себя, и рыжеволосой хочется перевязать его тонкие пергаментные веки с дорожками вен нарезанной из ее кожи полоской, чтобы не смотрел на нее болотистым затхлым взглядом, не вылизывал наполненными яблоками с точкой зрачка ее лицо, запоминая. Вместо этого, она сильнее вдавливает ногти в чужое плечо, не срываясь с дикого пляшущего ритма, морщась и беззвучно открывая рот в коротких пустых криках, одной рукой накрывает его лицо поверх.

Он рвет ее внутри, разрывает голодно - мало, недостаточно, чтобы утолить его, словно пробудившегося ото сна здесь, в черном приютском покое тоннеля, среди десятка людей, - все нутро начинает болеть, и Ника исступленно молчит, не позволяя себе прервать процесс своего поглощения, прокусывает свои бедные губы в нескольких местах, отрывая слой за слоем, пока не появляется в мелких частях выжившей помады голое мясо, удерживает коленями, плотно прижатыми к жесткому ребристому боку, его в себе. В короткий момент особого исступления рыжеволосая переносит ладонь с глазных яблок, которые она продавливала внутрь черепа, чтобы закончить образ костяного жуткого монстра, встреченного, чтобы разворотить ее, выпотрошить, на свой живот, проползая под туго скрученной юбкой, чтобы чуть нажать всей рукой и почувствовать его там, в глубине, в нежных, слишком мягких тканях. Легочные капилляры лопаются, не выдерживая рваных тяжелых выдохов, которыми Ника подпитывает его, обжигая ими скулу и ушную раковину; поощряя сероватым, лихорадочным дыханием.

Больше, приказывает она, и кажется правильным, что он сейчас полностью, почти беззащитно обнажен; рыжеволосая вдавливает его в себя, грязными подошвами сапог, скрещенных за его поясницей, проскальзывая по ноге, почти топчет его, хочет разозлить. Словно хочет, чтобы очередным поступательным движением в распаренную воспаленную глубь, он нашел в ее теле какой-то нужный паз, и они останутся такими, сшитыми, соединятся еще в локтях, в коленях, в плечах, обрастут еще слоем кожи, будут чудовищем о нескольких головах и рук, с двумя истерично бьющимися сердцами - быстрее, чем может вообще выдержать человеческое сердце.

Они заканчивают почти одновременно, с незначительными разрывами в тянущихся секундах. Ника обессиленно продолжает царапать его лопатки, почти сползая на носилки, тяжело комкая тело и расправляя разжеванную, испорченную одежду. Ее бьет крупной дерганной дрожью, и наконец она может понять, что не ощущает лица и не ощущает почти ничего между своих бедер и ниже, кроме тупой боли в коленях. Это приятно - чувствовать себя настолько измученной, как после силовой тренировки, или многократно, до истеричных рыданий, повторенной программы, или как после изматывающего марафона в сотни и сотни миль. Между ног все еще сильно влажно, бедра прижимаются друг к другу плотнее, почти склеиваясь, чтобы все не потекло по внутренней стороне вниз, впитываясь в резинку поправленных гольф. Рыжеволосая опускает вниз юбку, крадет чью-то брошенную в угол толстовку на молнии, чтобы скрыть сорванную лямку майки, и сваренную красоту кожи на груди, и так медленно, словно не начинает визжать мир за пределами, помогает незнакомцу одеться. Застегивает брюки, помогает с джемпером, протягивает пропуск, коротко усмехнувшись на наконец читаемое имя "Шергар" - звериное очарование голодной твари уходит, словно, как в сказке, было достаточно дать себя взять, чтобы сломать хребет проклятья.

Ей кажется устало, что машина скорой движется, будто живая, под ее ногами, когда Ника делает шаг к дверям - клаустрофобия начинает душить ее прямо по грани вытатуированной ленты, вдавливая дыхание обратно и пересчитывая кольца трахеи. К ним уже двигаются - она не знает, угадывает, - бегут с криками, тоннель весь приходит в движение, взвизгивает шинами машина, желая выбраться отсюда прямо в бурю, и Ника не позволяет себя остановить, выбирается в ледяной полумрак быстрее, чем услышит от незнакомца еще какие-то слова. Лора где-то там, оставленная, ждет - сколько заняло это? половину часа? час? день, за который они все умерли здесь? - но рыжеволосая к ней не собирается возвращаться. Оглаживает свое измученное тело поверх чужой толстовки. Уходит, все еще ощущая его внутри себя, липким семенем, тяжкими следами, болящими мышцами. Дарит рыжеволосому незнакомцу последний взгляд и острую лукавую улыбку.

И в какую-то секунду даже буря показалась слабее и беспомощнее, чем любое из его прикосновений.

+3


Вы здесь » Arkham » Аркхемская история » seems the monsters always win