Poenitentia: GM до 18.07
Necessary evil: Misty Malone до 17.07
Last chance: Aaron Ryder до 19.07
08.07 Из последнего объявления можно узнать о небольших изменениях.
19.06 Не проходим мимо новостей. Обращаем внимание на новую акцию.
06.05 Перекличка и многие другие приятные новости с:
01.05 Первомайские новости и очередные изменения
24.04 Не проходим мимо, расширяем Аркхем описанием своих любимых мест
19.04 Любуемся трейлером к предстоящим событиям, а заодно спешим узнать новости о пополнении среди АМС
18.04 Недельное объявление. Не упустите возможность придумать свой стикер!
12.04 Просим всех обратить внимание на свежие новости и предстоящие события. Начинаем готовиться к переводу времени с:
01.04 Мы решили немножко пошалить ;) С 1 апреля!
25.03 Мы меняем дизайн и поздравляем Лота!!!
О всех найденных ошибках и пожеланиях можете сообщить в теме баг-репорта!
Дорогие гости, добро пожаловать в «Аркхем». Мы играем мистику, фэнтези, ужасы и приключения в авторском мире, вдохновленном мистическими подростковыми сериалами, вроде «Волчонка» и «Леденящих душу приключений Сабрины», и произведениями Г. Ф. Лавкрафта.
[AU] Черновласка и медведь

Дориан Граймс и Макс Махоуни
полезные ссылки

Arkham

Объявление


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Аркхемская история » la dolce vita


la dolce vita

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

http://u.cubeupload.com/shverin/sanremo.png
fiorello — tu vuò fà l'americano // perry como — papa loves mambo

Maximillian Sage & Richard Bolem
июль 1967 г., Сан-Ремо, Италия;


Макс устраивает себе чудесные каникулы, Рихарда просят вернуть блудное дитя.
Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал.

+4

2

a violet in the youth of primy nature,
forward, not permanent, sweet, not lasting;

Она не терпит сокращений, только полное имя. Макс пробует его на вкус, думает однажды бросить ей это кокетливое «Лили» и понаблюдать за реакцией, но его опережает девица на курс старше. Макса всегда кто-то да опережает. Лилиан закатывает глаза, крепче сжимает его руку и делает вид, будто обращаются вовсе не к ней. Больше мысль об экспериментах ему в голову не приходит. Она же, как и многие другие, поступает с его именем так, как только вздумается. Ей можно. Всем можно.

Лилиан отвлекает его, дает ему повод изучить Брюссель, бьет каблуками по брусчатке, заразительно смеется, пьет невыносимо горький кофе. Она молиться готова на Грегори Пека и всерьез думает переживать, что скулы ее не так высоки и остры, как у Софии Лорен. Лилиан подводит глаза черным и вытягивает ресницы щипцами — впервые увидев это орудие пытки, Макс испытывает иррациональный страх. Ротко, говорит Лилиан. Ив Кляйн, перебивает Макс. В одном они сходятся. Энди Уорхол — штамповщик, пошлость на пошлости. Хочу, чтобы ты остался, говорит Лилиан. Макс резко отказывает, и остаток вечера она с ним не разговаривает. Звенящую тишину разбавляют шорох проигрывателя и голос Джанни Моранди, монгидорского соловья. Макс не желает, чтобы мама приходила сюда, показывалась в беленых холодных комнатах, застывала в темных глазницах окон. Боится напугать Лилиан своим криком. Папа будет недоволен. Я увезу тебя в Италию, говорит Лилиан. Макс целует ее меж худых птичьих лопаток. Кости выпирают, натягивают мягкую загорелую кожу. Что она с ним делает. Макс закрывает глаза. Что она с ним делает.

Лилиан меняет его в лучшую сторону. Их роман приходится аккурат на первые годы жизни маленькой Ванессы, и в это время папа проводит рядом с ней так много времени. Макс бы тревожился, ревнуя. Макс бы беспокоился, не находя себе места. Но первая влюбленность заполняет всю его суть, не дает прежним интересам и страхам воспрянуть. Видения иной жизни преследуют его, ненадолго побеждают извечные кошмары. Он становится спокойнее и сосредоточеннее, все реже и реже теряет нить разговора, слушает не только себя, но и других.

Он не рассказывает о Лилиан родным. Никому. Максу нравится хранить и лелеять свою тайну, греясь одной только мыслью о ней. К тому же, ему кажется, до этого все равно никому из близких нет решительно никакого дела. Макс прячет в одном из ящиков стола ее письма — рябь букв, еле втиснутых на листки. Книгу, испещренную карандашными пометками на полях. Карту с истертыми сгибами. Его сокровища занимают достойное место между Мане и Тицианом.

Однажды Лилиан все-таки удается уговорить его уехать. Лето потворствует ее коварному замыслу, соблазняет. Дня не проходит, чтобы она не заговорила с ним вновь. О чем угодно. Об оранжевом солнце, что тонет в соленых морских водах, о белоснежных яхтах, о сотне вкусов gelato, о прохладной кислинке фраскати, живой музыке, растянутом на веревках разноцветном белье, о длинных коридорах музея Каподимонте. О том, что невозможно осознать все величие гения Бернини, не увидев воочию, как мраморные пальцы Плутона сдавливают бедра испуганной Прозерпины, навеки обреченной биться в его руках.

Сложнее всего решиться. Папа не раз сдергивал Макса с места, когда тот задерживался на пару часов, что уж говорить о нескольких днях. В душе зреет детская обида — Мортимер волен путешествовать столько, сколько пожелает. Почему же у Макса все сопряжено со столькими трудностями? Выпутаешься из одной моральной дилеммы — станешь пленником другой. Скрепя сердце, в пять тридцать утра назначенного дня Макс оставляет подарок Рихарда Болема на письменном столе, прямо поверх раскрытого экземпляра «Шума и ярости» Фолкнера. Шагает в портал из своей комнаты: его сил и потенциала хватает только на то, чтобы оказаться в апартаментах Лилиан. Она сильнее. Многим сильнее. Вещей почти не берет, он ведь совсем скоро вернется. Никто и не заметит. Лилиан прячет две рубашки, белые летние брюки и несессер в свою бездонную дамскую сумку, усиленную заклинанием, а черный бумажник крокодиловой кожи Макс оставляет при себе. В следующий портал они шагают вдвоем.

Великий Рим приходит в себя, расправляет тяжелые каменные плечи, увитые диким виноградом. Макс успевает увидеть его лишь мельком. Теперь их ждет шумная Генуя, вокзал Пьяцца Принчипе. Им везет — Лилиан знает страну, как свои пять пальцев, и они не сталкиваются ни с какими препятствиями, оказываясь именно в тех местах, в которых и хотели. Максу не хочется думать о том, где бы он очутился, рискни он раскрыть портал в одиночку. До Сан-Ремо они добираются на поезде. Итальянская речь, духота, а за окном — пейзажи, один лучше другого.

Макс сетует, что не взял ни этюдник, ни краски. В одном только налитом солнцем Сан-Ремо цвета столько, что степенному кукольному Брюсселю и не снилось. Улочки напоминают вены, по которым циркулирует кровь прохожих — сейчас самый сезон. Они пьют фраскати, от которого голова начинает чуть кружиться, оба теряют остатки робости и танцуют вместе со всеми, когда музыканты исполняют 'papa loves mambo'. Лилиан смеется и беззвучно подпевает певице. Макс засматривается на смуглую итальянку, на коралловые губы и розу в черных волосах. Задается вопросом: пела ли так мама? Был ее голос нежен или, напротив, хрипловат? Здесь ему впервые мерещится силуэт Рихарда Болема — музыка стягивает людей. Кто-то наблюдает, кто-то танцует. Но нет, это не может быть он, еще слишком рано. Он ведь постарался, он ведь сделал так, что его не найдут сразу. Да и, может, не станут искать вовсе. Макс ведь скоро вернется, правда.

— Максимиллиан Александр, — обращается к нему Лилиан, и Макс поднимает голову, отрывается от блокнотной страницы, на которой уже расцветают его стараниями гроздья лиловатых глициний, глазированный бок подвесного кашпо и жесткий рельеф шнура — что за ненадежное вместилище. Балконы утопают в цветах — бело-розовых зефирных облаках цикламенов и львиного зева, ярких всполохах гибискусов, чароитовых переливах нежных фиалок. В чопорном Брюсселе такому буйству не было и не будет места, он блюдет свою строгую красоту и совершенство линий точно так же, как свою непорочность блюли запуганные дочери благородных английских семей в эпоху царствования Виктории.

Лилиан донельзя нравится Максимиллиан Сейдж, этот акварельный набросок на полотне вечности. Когда вечером, уже в гостиничном номере, он вдруг начинает нервничать, отмалчиваться и высматривать кого-то в окне, она капает лавандовым прованским маслом на кончики пальцев и прикладывает их к его пылающим вискам. Ничуть не хуже любого заклинания.

— Возьмем напрокат «Веспу»? — невинно спрашивает Лилиан, и Макс рассеянно кивает. Море в девять утра удивительно теплое — она была права, сравнивая его с парным молоком. Часть дня тратится на бледно-желтый мотороллер. Управлять просто, до смешного просто. Две ручки тормоза, руль и газ на правой рукояти руля. Они едут в заброшенный город Буссана Веккья и к радости Макса не встречают там ни единого злого духа. Он покупает там картину, которая прекрасно смотрелась бы в гостиной брюссельского дома, — натюрморт, ничего особенного. Глянцевитые виноградные гроздья, кувшин вина, съехавшая со стола скатерть с красным узором, собравшаяся в живописные складки. Максу кажется, она понравится папе. Сумка Лилиан вмещает аккуратно свернутое полотно. Раму он приобретет позже, когда будет в Бельгии.

Ближе к четырем часам дня они возвращаются в Сан-Ремо, веселые и уставшие.

— Я куплю нам апельсинов, — Лилиан делает буквально пару шагов в сторону, взвешивает яркие плоды на ладони, с упоением истинной итальянки торгуется, сбивая цену. Макс оглядывается на курсирующих прохожих и вдруг вновь видит Рихарда Болема. Он до сих пор не может свыкнуться с его статусом в их семье. Папа представляет его, коротко объясняет им, кто он и какова его роль. Первые месяцы Макс стесняется его и, если уж очень нужно обратиться к нему, иначе как «мистером Болемом», не зовет. Ощущает стыд. Рабство отменили в середине прошлого века. Но кто Макс такой, чтобы оспаривать решения отца? Однажды он все-таки пересиливает себя, обращается к помощнику отца «Рихард» и почти не чувствует угрызений совести. Но сейчас Макс точно не желает никак к нему обращаться. Говорить с ним. Даже не хочет спросить, как Рихард отыскал его.

Макс стискивает руль «Веспы» да так, что костяшки пальцев белеют. Нет-нет-нет, пожалуйста, не это, не так, все не должно быть так. Им надо уйти отсюда как можно скорее. Он протягивает руку Лилиан, довольной и раскрасневшейся.

— Милый, на тебе лица нет, — замечает она и обхватывает его за пояс.

Отредактировано Maximillian Sage (09-02-2019 00:24:40)

+6

3

От цвета болели глаза. Его было столько, что резью отдавалось под веками, стучало в виски и гулко гудело в затылке.
Нет, всего лишь похмелье.
Магическое, откат. Который не снять ничем, пока не пройдет само. Рихард сломал более пяти "батареек", как было принято говорить сейчас, пополам, когда монеты стали ломкими, как графит, после вытянутой из них силы. Все равно что выпить бутылку Джека в одиночку. Руки вздрагивали. Мутило. Крепкий черный чай отдавал привкусом непонятных трав и вязал язык. Сахара в небольшой кружке было столько, что проще было бы назвать ее содержимое сиропом.
- Позволите Ваш карандаш? - для вежливости уточнил чех прежде, чем взять просимое.
"Надо поговорить," - салфетка почти рвалась под твердым грифелем.
- Передайте сеньору вон за тем столиком, - указал глазами. Наблюдал за тем, как официант передает его записку. За вскинувшимся от своего позднего завтрака Максимилианом, охватывающим взглядом не только выплеснувшиеся на бульвар яркие зонты со столами, но и всю улицу.
"Что, только заметил меня? - и, следом, - Господь Всемогущий, ты же не побежишь от меня снова?.. ты ведь Сейдж, в конце концов!"
Рихард кивнул в знак молчаливого приветствия, и смотрел безотрывно, не отводя от Сейджа-младшего и его фройляйн цепкого взгляда.

У мага должны быть ловкие и быстрые пальцы, чтобы сотворить магию без магии тогда, когда это необходимо.
Заставить исчезнуть чужой кошелек, а после появиться на том же месте, с небольшим дополнением в виде магической печати, настолько незаметно, чтобы никто ничего не заподозрил.
- Месье Сейдж, Вы, кажется, уронили!
Вернуть пропажу стоит третьему лицу, нашедшему не-пропавшее случайно. Рихард наблюдал за тем, как горничная протягивает Максимилиану его вещь, как тот растерянно улыбается, скомкано благодарит - явно торопится куда-то - и не глядя убирает портмоне в карман.
Рихард не рискнул бы провернуть подобное с Мортимером, снова. Тот обнаружил метку на следующий день и задавал много издевательски-вежливых, неприятных вопросов. И точно Рихард не стал бы брать у старшего из братьев огрызок карандаша, пока тот отвернулся. Не только потому, что опасался, что его поймают за руку. Личная вещь протягивает нить силы в обе стороны и Мортимер, как только почувствует творящееся в его сторону колдовство, ударит в ответ так, что отлеживаться придется не меньше недели.
Максимиллиан... не ударит. Наверное, не заметит творящейся против него магии, пусть даже проходить ритуал будет у него под самым носом.
Младший брат с чуть виноватой улыбкой, который во всем уступает старшему.

Такое складывалось впечатление.

Рихарда это настораживало. Заставляло опасаться. Сторониться.
Он видел, на что способен Мортимер, чья обезоруживающая улыбка могла поспорить только с его наглостью; Милаха-Морти, к которому проникались безотчетной симпатией окружающие, стоило ему только появиться в комнате.
На что тогда был способен тихий и незаметный, как сам Болем, Максимилиан, который, казалось, вовсе был лишен чудовищного гена жестокости Сейджей?

Найти Максимилиана стоило трех сломанных "батареек", извлеченного из тайника огрызка карандаша, одной орущей кошки, чьими потрохами теперь азартно чавкал зугг, зарываясь уродливой мордой в окровавленное нутро, и магической фигуры, ощетинившейся резкими, размашистыми символами и  расползшейся на всю комнату так, что пришлось сдвигать кровать в сторону, чтобы закончить ее. Чех жадно дотянул папиросу до жжения на пальцах, затушил, легко поднимаясь на ноги. Сменил рубашку и брюки, испачканные в мелу и крови, на новые, проверил бумажник, сломал еще одну монету над бережно расчерченным октагоном, и шагнул в портал.

В Италии метка ощущалась отчетливее и чех пошел к ней, минуя город за городом, приближаясь осторожно, словно боялся спугнуть зверя. На деле не спугнуть, на деле - просто боялся. Слишком много было вопросов. Почему Максимилиан, который никогда не уходил от дома так далеко и надолго, внезапно оказался здесь. Зачем, что он собирался делать, и, самое главное, что стоило помнить: если ты нашел кошелек - не факт, что ты нашел самого Максимилиана.
Возможно, он хотел, чтобы Болем пошел по ложному следу. Очередная монета - последняя, хватит на сегодня, его итак уже начинало шатать, как пьяного - ломко хрустнула в пальцах.
Выдохнул Рихард только когда увидел танцующего Сейджа. С ним была девушка - чех видел ее пару раз вне особняка Сейджей. И они оба, смеющиеся навстречу ослепительному солнцу, выглядели... счастливыми.
Количество вопросов резко уменьшилось.
А потом их стало еще больше.

Когда Максимилиан оставил его глотать пыль у дороги, умчавшись на своей машине так, словно попятам за ним гнался сам дьявол, стало понятно, что младший Сейдж пока не настроен на разговор.
Рихард решил больше не торопиться, не торопить сына Виктора и своего фамильяра.
Отстал на какое-то время, ел пасту со странным вкусом pesto, морщился, обещая себе больше не экспериментировать с незнакомой едой, наблюдал за потоком людей, похожих друг на друга, закрывал глаза, расслабляясь, замирая под теплыми прикосновениями солнца к коже - нигде не было столько солнца, как в городах, близких к морю - обменял доллары на лиры, с трудом вспоминая итальянский, и только вечером заглянул к Максимилиану. В окнах было темно. Тихие шорохи и приглушенные вздохи могли доноситься из любого окна, но чех почему-то был уверен, что его вмешательство в личную жизнь Максимилиана прямо сейчас точно будет некстати.
Рихард понимал их радость.
Единственное, чего он понимал, почему за этой радостью надо было бежать за край - если мерять расстояния мерками того Максимилиана, которым казался младший из Сейджей ранее - света. Зачем. Если Виктор явно не затягивал удавку на шее своего сына, чтобы вытравить из него все лишнее, кроме безоговорочной преданности и покорности.

Рихард дождался утра и держался в отдалении, пока Сейдж со своей фройляйн [нужно все-таки узнать ее имя - поморщился чех] не вышли искать место для своего позднего завтрака.
- Позволите Ваш карандаш?..

Он ждал. Прошло больше минуты, но Максимилиан явно не торопился с ним говорить. Что ж - вздохнул чех, опуская руку и проводя пальцами по шерсти фамильяра, вынырнувшего под ладонь - если ему придется ловить свободную, от заполненного счастьем и любовью плотного расписания, минуту Сейджа еще день или два, у него закончатся монеты, за которые он покупал свое магическое похмелье и которых итак осталось немного. На портал, ведущий обратно, может не хватить, и тогда придется задержаться в этом шумном и слишком ярком городе. Еще меньше Рихард хотел бы поддерживать видимость интересной светской беседы с фройляйн Максимилиана, но, видимо, другого выбора, если Сейдж не подойдет, кроме как подойти самому, у него не было.

Отредактировано Richard Bolem (13-02-2019 10:46:22)

+5

4

my spirit is too weak — mortality
weighs heavily on me like unwilling sleep.

Лилиан первой замечает неладное, тотчас же меняется в лице. Макс словно в замедленной съемке наблюдает за тем, как она поджимает пухлые, аккуратно подведенные карандашом губы, и как глянцевая французская помада собирается в белую полосу. Она прищуривается и накрывает своей ладонью стиснутый кулак Макса с зажатой в нем салфеткой, разгибает по одному задеревеневшие пальцы и осторожно, с величайшей бережностью вытягивает смятую бумагу. Равнодушно поводит обнаженными плечами и поправляет газовый подол своего двуслойного, по последней моде сшитого платья. Сочный лазоревый цвет выгодно подчеркивает золотистый загар.

— Пей, — она подталкивает к нему фарфоровую чашку с еще не остывшим эспрессо. На стенке отпечатался алый полумесяц — Лилиан сделала всего один глоток. Он едва не роняет эту проклятую чашку, пребывая в глубоком смятении. Конечно, Макс подозревал, что его обнаружат. Но что это произойдет вот так скоро и будет настолько по-настоящему — нет. Макс привыкает, что ему чаще чудится нечто ужасное, нежели оно происходит на самом деле. И не готов признавать, что вот оно, все и закончится сейчас, лопнет хрупкое его, неоперившееся счастье, как мыльный пузырь. Лилиан жалеет, что сейчас заказать Максимиллиану бренди было бы неприлично. Солнце еще высоко. Итальянский бренди, хоть и плох, хоть и сладок, хоть и отдает слегка больничной микстурой, мог бы стать превосходным лекарством и быстро вывести Сейджа из кататонического ступора.

А проще всего, думает Макс, скорбно опустив углы губ, проще всего было бы сейчас же бежать. Продолжить начатое вчера — Рихард Болем ему не привиделся, не привиделся, он был настоящий, настоящий, как они там говорят, а, да, «o dio mio» — и исчезнуть, потеряться в лабиринте извилистых улиц. Они быстрее, расторопнее, лучше знают местность (Лилиан так точно), что им стоит попытаться? Однако ничего из этого Макс не предлагает, не то напуганный, не то присмиревший. Даже если сбегут и скроются из глаз, долго ли это продлится? Сколько дней (часов, минут) свободы они вырвут? И не будет ли это время отравлено горечью страха преследования? Эйфория сиюминутна, долго не продлится. Ни пение безымянного ресторанного певца, ни стук стертых каблуков молоденьких белозубых итальянок, легче всех поддающихся стихийному веселью, ни тяжелый аромат сотен видов цветов, причудливо смешавшийся с соленым морским воздухом, — ничто из этих мелочей, так радовавших его, не окажет прежнего эффекта, если Макс будет искать в толпе прохожих одну, уже знакомую ему фигуру.

Он совсем мало знает о Рихарде Болеме, но не столько из-за того, что боится расспросить, сколько из-за того, что не умеет заговаривать первым и привык эхом откликаться на любое обращение. Понятия не имеет, какой у него магический потенциал и как он им воспользуется. Подобные вопросы никогда особенно Макса не занимали, он не имел привычки прислушиваться к чужим словам или же присматриваться к действиям, неспособный уследить даже за самим собой. Макс осторожно опускает чашку на гладкую поверхность круглого стола, постукивает по ней костистыми пальцами.

— Мунк бы взял тебя натурщиком, — подытоживает происходящее Лилиан, и почему-то именно эта дурная шутка приводит Макса в чувство, заставляет его несмело и мягко улыбнуться. Лилиан не осведомлена о тонкостях взаимоотношений Сейджей, но догадывается, что никем иным, кроме как посланцем этой семьи, человек, позвавший Максимиллиана, быть не может. Что ж, она думала, он явится раньше или не явится вовсе. Но это еще ничего не значит. Только то, что им действительно нужно поговорить, что бы там ни было вложено в эти донельзя простые, выведенные карандашом слова.

Макс ведь и сам это понимает, поднимаясь с места и шагая навстречу Рихарду. Садится напротив, напряженный, нервный, готовый, кажется, к чему угодно. Лилиан откидывается на спинку стула и, вытащив из сумки серебряный портсигар и зажигалку, закуривает. Дьявол, нужно было заставить Максимиллиана попробовать хотя бы одну. Весь мир спасается «Lucky Strike», выталкивает горе вместе с кашлем после первых неумелых затяжек в старшей школе.

— Привет, — он действительно не желает, чтобы в голосе звучала хотя бы тень неуверенности. А меж тем, Макс ее испытывает. Ему приходится пережить весь спектр ощущений человека, пойманного с поличным, и это далеко не то, что он хотел бы испытать в Сан-Ремо.

— Послушай, Рихард, ты хотел поговорить. Давай... давай это сделаем и отправимся по делам. Каждый — по своим, — бесхитростно предлагает Макс, как будто у Болема действительно могут быть какие-то иные дела, кроме проблем и радостей семейства Сейджей. Например, те самые мифические «свои дела», которые по идее должны быть у каждого. Наверное, даже у того, кто привязан к папе проклятьем.

Макс не может долго смотреть на человека, ему требуется хотя бы на пару мгновений уткнуться взглядом в спасительный тротуар, прежде чем вновь поднять голову. Ему уже становится жаль и того, что Рихард преодолел такой долгий путь, и того, что он, Макс, от него уже единожды сбежал. Тут все это, правда, наталкивается на сомнительного качества утверждение «за Мортимером никого бы и не подумали отправить», благодаря которому Макс и сдерживается, чтобы начать каяться прямо сейчас.

Отредактировано Maximillian Sage (24-02-2019 12:19:27)

+3

5

Он все-таки подходит. Рихард чувствует, как расслабляются плечи и солнце словно жарит уже не так сильно, что на виске в щекотную каплю собирается испарина. Чех все равно ожидает подвоха. Пальцами делает знак рукой фамильяру - исчезни - и смотрит в упор на Максимиллиана, словно пытается угадать, что тот может выкинуть, какое из возможных проклятий использовать, с которым чех явно не справится сейчас.

- Здрав... ствуй, Максимиллиан.
Рихард с запинкой проскакивает через положенного "герр" и "Сейджа" [хотя это гораздо проще, чем с его братом], и почти сразу жалеет об этом. Переводит взгляд на хорошенькую фройляйн, медленно кивает, обозначая приветствие, но та слишком живая, слишком подвижная, чтобы надолго задерживать свой фокус на ком-то скучном и сером вроде Болема - отвлекается, то и дело оборачиваясь на шумную компанию, поднимающуюся вверх по улице.
Слова Максимиллиана чех случает подчеркнуто внимательно, хотя и пропускает их мимо себя, как нервозное недовольство Сейджа. Еще бы тот был рад его видеть. А вот то, что предложил что-то другое - разойтись по своим делам - это что-то новенькое. Никогда раньше Максимиллиан не делал подобного и чех внутренне подобрался. Ладонь зачесалась почти на физическом уровне - нырнуть ей в карман пиджака и достать монету-артефакт, так что сдерживает порыв Болем с трудом, заставляя кисти рук остаться лежать расслабленными на виду у Сейджа.
- Конечно, - легко соглашается Рихард.
Молчит, подбирая слова, и продолжает скучным тоном, каким рассказывают о погоде, просто чтобы заполнить пустоту светским необязательным разговором.
- Я недавно видел Вашего отца. Он беспокоится о том, где Вы и что с Вами.
Глоток травяного отвара, который здесь называют чаем, встанет поперек горла, и чех только берется за кружку, почти сразу отпуская ее. Выстукивает по столешнице короткую дробь всеми четырьмя подушечками пальцев.

Он был бы не против иметь "свои дела" в Сан-Ремо, где яркий и шумный город выплескивается к самому морю красочной чередой разноцветной черепицы и окрашенных стен домов. Закатать рукава, а то и вовсе снять рубашку с ботинками и носками, пройтись босиком по теплому песку. И не смотреть на наручные механические часы в необходимости следить за временем, схлопывающимся неотвратимо, как створки железной девы.

- Не думаю, что ответ "мы разошлись каждый по своим делам" его устроит, - поколебавшись, ставит логическую точку чех. Он не рискует спрашивать "так что мне ему сказать?", пропускает этот вопрос, как железнодорожную станцию, стоянка на которой занимает меньше минуты, и едет к следующей.
"Следующая" названа в честь безымянной фройляйн, сопровождающей молодого Сейджа. "Да и так ли важно её имя?" - думает чех, соскальзывая взглядом на точеные щиколотки. Беспокойные быстрые ноги. Даже сейчас носок яркой босоножки выстукивает по брусчатке какой-то задорный ритм.
Изрезанные шлюхи Мортимера наверняка тоже любили танцевать, при своей не особо длинной и наполненной хоть каким-то смыслом жизни. Мортимер покупал их за гроши. У Максимиллиана могли быть другие вкусы и предпочтения - это объясняло его неожиданное бегство, так, чтобы не знал никто, даже отец. Это объясняло всё.
Рихард сам не понял, как в пальцах оказалась монета-артефакт, которую он перекатывал между фаланг, заставляя то исчезать, то появляться снова, как диковинную серебряную рыбёшку.
Знал ли Максимиллиан о предпочтениях своего брата и не стоило ли как-то успокоить его, что его желания нормальны.
Для семьи Сейдж, разумеется.
А уж семья Сейдж, вернее, принадлежащий ей чех, позаботится о том, чтобы мир не узнал о ненормальных желаниях одного из них.
- Вы будете возвращаться без фройляйн? - осторожно уточняет чех, бросив выразительный взгляд на скучающую в одиночестве девушку, - Я могу открыть портал. Вам понадобится помощь с зачисткой следов? Что бы ни у кого не возникло лишних вопросов.
Рихард неуверенно и по-рыбьи вяло, бесцветно улыбается. Монета замирает между средним и указательным пальцами, на кончиках которых уже чешется, требуя выплеска, защитное заклинание на случай, если молодой Сейдж ударит проклятьем. Страшно, до одури, до напряженных до судороги мышц спины, но еще страшнее будет сказать Виктору, что он не справился.

Отредактировано Richard Bolem (28-02-2019 17:58:44)

+1

6

still, still to hear her tender-taken breath,
and so live ever — or else swoon to death.

Действительно, неправильно было даже надеяться на то, что хватятся его нескоро. Хоть папа и занят маленькой Ванессой, видимо, не настолько сильно, чтобы оставить исчезновение Макса без внимания. Но он и в самом деле считал, что у него есть в запасе хотя бы несколько дней, прежде чем его начнут искать. Макс беспомощно оглядывается на Лилиан, а та меланхолично выпускает дым изо рта. Ее родственники, кем бы они ни были, о ней не пекутся, более того, это она спонсирует сестер и братьев, распоряжаясь деньгами покойной матери.

— Папа... Я не ожидал, что он будет волноваться, — мнется Макс. — Со мной все хорошо, — спохватившись, говорит он быстро. И добавляет для солидности:

— Даже очень.

Тут он позволяет себе отвлечься, потворствует желанию не поднимать опасной темы в надежде, что та испарится как-то сама собой, а Рихард не станет напоминать ему о том, зачем он здесь, и как-нибудь сам все решит без его, максова, участия. И желательно без скорого возвращения домой: оно совершенно не вписывается в намеченные планы. Как же так, ведь они с Лилиан столького не успели сделать! Еще буквально пару часов назад они никак не могли заставить себя встать с постели, разморенные жарким утром и наполовину бессонной ночью.

— Мы думали сходить вечером на нового «Бонда». «Живешь только дважды», да, вроде так. Его здесь крутят с июня, а ажиотаж все не спадает. Лилиан читала мне рецензию в «Стампе».

Взгляд Макса туманит нежность недавних воспоминаний: больно нравилось ему наблюдать за тем, как девушка переворачивает газетные страницы, вписывает дорогим «паркером» буквы в клетки кроссворда и болтает длинными ногами в воздухе. Нравилась беспечность ее движений, отсутствие всякой свойственной ее ровесницам скованности и страха показаться смешной или нелепой. Нравилось апельсиновое дерево за окном и то, как тень от темно-зеленых листьев ложится на обнаженные плечи. Дорвавшись до всех немудреных изысков первой влюбленности разом, Макс поглощает их с жадностью оголодавшего и совершенно не готов превращать полные неги дни в обрывки свиданий до и после уроков и поцелуи в темноте коридоров камбрийского аббатства.

Ему страшно говорить обо всем этом с папой, хоть Макс и привык поверять ему свои смешные секреты. Да и что сказать ему? Как объяснить, что он чувствует и что хотел бы растянуть мгновения на часы, а часы — на недели? Как рассказать, не использовав всей этой отвратительной пошлости, которой людей денно и нощно пичкают в плохоньких кинолентах и любовных романах о графах и маркизах? Макс находил несколько таких на полках — пенял на то, что их втихаря почитывает утонченная Дельфин, пряча изрисованные розами и мимозами книги под надушенными фиалковой эссенцией подушками. «Скажи, папа, а может девушка быть прекрасней неба? Может ее улыбка быть загадочнее Луны? Скажи, отец, так может быть? Что же со мной происходит...»

О, лучше дать вывернуть себя наизнанку, чем произнести вслух подобную чушь.

Он засматривается на монету. Лунный диск в миниатюре мелькает меж пальцев Рихарда, и любоваться этим зрелищем, конечно, в разы приятнее, чем реагировать на неудобные вопросы. Кроме, разве что, последних.

— Какой зачисткой? — переспрашивает Макс и приподнимает брови, выражая свое искреннее недоумение. Ему начинает казаться, что это не у него беда с постановкой речи, а у обычно немногословного Рихарда. Во всяком случае каждая следующая его фраза звучит асбурднее предыдущей. Макс силится понять, о чем он говорит, вычленить скрытый смысл его слов, но намеков он не любит и с большим трудом отличает их от прямых высказываний. Но с трудом поразмыслив, он понимает, что имел в виду Рихард, и даже улыбается — замученно, конечно.

— А, официантка сама все уберет. И вопросов никаких не возникнет.

В конце концов, Макс приходит к выводу, что Рихард, верно, просто болен. Выглядит он неважно и чувствует себя наверняка не лучшим образом, вот и заговаривается. Кто знает, что с ним произошло, пока он выполнял отцовское поручение. Совесть неприятно покалывает, и Макс не знает, что сделать, чтобы унять ее. Точнее, примерно представляет. Но вот так брать и срываться с места не желает, увязший в своем итальянском лете, как бабочка в патоке.

— Слушай, Рихард, ты выглядишь немного уставшим... Может, заказать тебе caffè corretto? Попросим добавить в кофе побольше граппы.

Идея кажется неплохой, и Макс уже хочет позвать веселую синьорину, смотрит куда-то поверх Рихарда, но вдруг замечает большую осу у его виска и вновь испытывает приступ тревоги. Нужно скорее отогнать настырное насекомое, пока то не укусило беднягу. Как бы Макс ни боялся к нему приблизиться, оставить Рихарда осе на расправу он не может. Привстав и слегка перегнувшись через стол, Макс делает быстрое резкое движение рукой, неловко задевая пальцами волосы Болема. На объяснения времени нет.

+1

7

Он что, издевается?..
Это уже слишком, это уже больше, чем обычное недовольство Виктора, приторно-фальшивое сочувствие Дельфин, хлесткие, колкие замечания Мортимера. Теперь еще и Максимиллиан словно в лицо ему ухмыляется «ну, что ты мне сделаешь, что ты вообще можешь сделать такому, как я?..», и только сегодняшним днем это не закончится, Рихард уверен.
Чех проглатывает официантку – если Максимиллиан не хочет никого посвящать в свои игрища с фройляйн, это его право.
Медленно качает головой – нет, он не хочет чертов кофе.
Тоскливо думает о том, что инструкции все те же – найти и привести обратно, невзирая на протесты, в случаях, угрожающих жизни Максимиллиана. Во всех остальных только если он пойдет сам. Раньше это работало, стоило упомянуть Виктора. Сейчас за соседним столом молодого Сейджа ждала его красивая фройляйн, которую он собирался тайком пустить под нож, а разгребать это потом Рихарду, как и выслушивать недовольство герр Сейджа. Хотя, возможно, тот будет рад, что…
Движение Максимиллиана стремительное и чех реагирует на голых рефлексах: дергается в сторону, опрокидывая легкий, невесомый почти стул, и сбрасывает с руки в сторону заклинание скомканное, как бумажный лист – неоформленный импульс звонко выбивает каменную крошку из брусчатки, оглушительным хлопком бьет по нервам. Рядом начинает визжать женщина, в ее истеричном захлебывающемся итальянском чех различает «выстрелы, стреляют», и без раздумий ставит портал, утягивая за собой Максимиллиана.

Он щупает висок, которого коснулся младший Сейдж, раз за разом, словно там в любой момент может расцвести гнойник – отчасти так и есть. Рихард не обманывается видимой слабостью Максимиллиана как мага, он и сам почти такой же, знает, как это, считать граммы отмеренной силы, когда кто-то ворочает центнерами и тоннами.
Знает, насколько изощренным может быть заклинание, опасным, как капля змеиного яда, когда приходится тщательно рассчитывать свои силы.
- …если она что-то заметила, спишите это на испуг от выстрела. В стрессовых ситуациях людям часто чудятся странные вещи…
Он проговаривает это вслух, успокаивая дыхание, снова и снова трогает висок. Они оба в переулке через квартал, куда чех бросил монету ранее. Здесь пахнет кошками и прохладная тень выкрашивает желтые стены в неспокойно-охристый.
- Снимите, - наконец просит Рихард, когда дыхание выравнивается. Он не чувствует последствий проклятья [пока не чувствует], и от этого становится по-настоящему страшно. На Максимиллиана чех смотрит пытливо, цепко, с затаенной обидой.
- Я не по своей прихоти тебя искал… И не по своей прихоти пришел за тобой. Ты же знаешь.
Малыш-Максимиллиан явно вырос и почему-то сейчас становится легко обращаться к нему так же, как к Мортимеру, минуя обязательный этикет.
- Сними проклятье, которое ты повесил, - объясняет Рихард, потому что взгляд у младшего Сейджа откровенно непонимающий и растерянный, и надеется, что его ответный не выглядит затравленным, - Оно ничего не изменит. Мне придется сказать твоему отцу, что я тебя нашел. Тебе придется вернуться.
Чех с ужасом думает, как он будет возвращать Максимиллиана, если тот не захочет возвращаться, отодвигает от себя эту мысль, отстраняется от нее, пытаясь сосредоточиться на более важных вещах. Отталкивается от стены, к которой приваливался до этого, одергивает рубашку, раздраженно цокает языком. Пиджак остался у кофейни. Придется вернуться за ним. Фамильяр мягко приземляется на мусорный бак рядом, выступает из астрала черным котом и укладывается на металлическую крышку медленно, вальяжно.
- Я могу потянуть время до завтра. Посмотрите этот фильм… который вы хотели посмотреть. Сделаешь все, что... планировал, - наконец предлагает Рихард сделку, - Если ты сейчас снимешь свое проклятье. Но если он узнает… потом…
Максимиллиан не торопится соглашаться и чех сдается.
- Хорошо, два дня. Но это максимум, что я могу.
Он не любит такие сделки – после это будет бесконечный шантаж и манипулирование. Он придумает, как разобраться с этим. Позже.
- Чего ты хочешь?.. Сколько ты хочешь?! Три дня… неделю?!. Да он меня просто убьет! Господи… лучше бы он меня просто убил…
Молчание Максимиллиана звучит могильной люблянской тишиной.

Отредактировано Richard Bolem (17-03-2019 10:52:52)

+2


Вы здесь » Arkham » Аркхемская история » la dolce vita