Poenitentia: GM до 22.07
Necessary evil: Theo Ives до 22.07
Last chance: Adam Hoult до 25.07
08.07 Из последнего объявления можно узнать о небольших изменениях.
19.06 Не проходим мимо новостей. Обращаем внимание на новую акцию.
06.05 Перекличка и многие другие приятные новости с:
01.05 Первомайские новости и очередные изменения
24.04 Не проходим мимо, расширяем Аркхем описанием своих любимых мест
19.04 Любуемся трейлером к предстоящим событиям, а заодно спешим узнать новости о пополнении среди АМС
18.04 Недельное объявление. Не упустите возможность придумать свой стикер!
12.04 Просим всех обратить внимание на свежие новости и предстоящие события. Начинаем готовиться к переводу времени с:
01.04 Мы решили немножко пошалить ;) С 1 апреля!
25.03 Мы меняем дизайн и поздравляем Лота!!!
О всех найденных ошибках и пожеланиях можете сообщить в теме баг-репорта!
Дорогие гости, добро пожаловать в «Аркхем». Мы играем мистику, фэнтези, ужасы и приключения в авторском мире, вдохновленном мистическими подростковыми сериалами, вроде «Волчонка» и «Леденящих душу приключений Сабрины», и произведениями Г. Ф. Лавкрафта.
[AU] Look in the back

Кэтрин Миллер & Роберт Альтман
полезные ссылки

Arkham

Объявление


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » free inside your own hell;


free inside your own hell;

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

there were ghosts in the room,
and one, strangely and sadly, was the ghost of herself.

https://extraimage.net/images/2019/02/04/9b60750b1287aff895ec6778fa1553e5.png https://extraimage.net/images/2019/02/04/6bfde1dc58dbb3d4f45e68dab5d01781.png
Meg Myers - Motel

Veronica Todd & Holden Reid
17 сентября 2018 года, дом Уолтера Ричи

Отредактировано Holden Reid (04-02-2019 23:59:22)

+5

2

Под прозрачной пленкой, собравшейся мелкими морщинами, кажется, что у Веронике на шее кровавая рана с ровными краями, и черным застыла кровь. Полоска вытатуированного браслета вокруг запястья Уолтера заживает за несколько часов, и он гладит ее по волосам этой рукой с таким же наслаждением, с каким хозяин натягивает поводок, подзывая к себе заигравшегося питомца. Для нее покупается антибактериальное мыло в аптеке, и крем в жестяном тубусе, лежащий на грязно-сером фаянсе раковины, и для нее Ричи несколько раз повторяет, что нужно сделать и что делать с татуировкой нельзя; у него самого их множество, название армейских частей и хищные узоры на предплечьях, в плохом свете они выглядят следами болезни, оживают и двигаются, когда Ника плачет. Он кажется довольным, поглаживает черную полосу на своей руке, бьет ее по ладоням, когда она тянется пальцами к повязке, желая содрать ее вместе с кожей. У рыжеволосой болят глаза от выплаканных слез, давят лопнувшие сеткой сосуды внутрь глазных яблок, и все, что она хочет, это остаться одной, взять один из тупых кухонных ножей с пятнами ржавчины, и срезать со своей шеи черную татуированную ленту.

Утром Уолтер уходит, еще раз повторив, что ей нужно сделать, целует мягко в висок - Вероника вздрагивает под тонким худым одеялом, подтягивает ноги к груди, сворачиваясь в клубок, похожая на испуганную лису, пытающуюся спрятаться под медно-оранжевым кружевом. Нож, думает она, нож в ящике около раковины. Но вместо того, чтобы спуститься вниз по лестнице, она поднимается с кровати и идет в ванную, на ходу собирая волосы в хвост, вытаскивая мелкие рыжие нити, утонувшие в креме, из-под пленки. Почти невесомые обычно, сейчас они раздражают и без того обожженную, ноющую кожу. Ника выкручивает краны на максимум, пока старые трубы не начинают выть от напора, рассматривает себя в заляпанном зеркале, вытирает влажной ладонью белую дорожку слез, некрасивый застывший подтек слюны с подбородка. Она двигается спокойно, немного сонно в блеклом утреннем солнце, совершая обыденные действия - заправить прядь за ухо, попробовать ребром ладони, не горячая ли вода, прикрыть болящие глаза, почистить зубы пастой с едким, слишком сильным ментолом в отдушке. Это ночью она хотела снять пленку, чтобы посмотреть, а Уолтер выворачивал ее запястья, а сейчас ей страшно - зеркало с наклейками из вкладышей жвачки равнодушно отражает, как подрагивают у нее губы. Она выдыхает тихо, берется за край клейкой ленты, зажмуривается, долго борется с наложенным друг на друга пластиком, чтобы одним быстрым жестом - это напоминает ей ленту перфорации на коробке с хлопьями, когда самое важное оторвать ее, змеящуюся, полностью - снять ее со своей шеи. Глаза Ники фокусируются на плохо уходящей воде в сливе раковины, рыжих волосках, прилипших к пластику изнутри, к Черепашке-Ниндзя на бумажной наклейке, только бы не смотреть на себя.

В какие-то моменты Тодд кажется, что все еще можно вернуть, отмотать назад: позволить синякам окончательно зажить, а порезы отшлифовать до незаметной линии, позвонить отцу по номеру, запомненному наизусть, простить Ричи, начать ходить в церковь, поехать куда-нибудь учиться, забыть, отпустить, расставить все по своим аккуратным местам. Ника встречается глазами с собственным отражением - ее лицо исказилось настолько сильно, что она себя не узнает, перекосилось в уголках рта, зрачки расширились, стали похожи на водянистые рыбьи глаза, поврежденная кожа ниже подбородка и до плеч была покрыта воспаленными пятнами, похожа на голую освежеванную плоть, и черная полоса шла ровно посередине, похожая на простенький ошейник. Ника понимает, что теперь нет, теперь точно нельзя закрыть глаза в детской игре и сказать, что ничего не произошло, не было ничего. И тогда Ника кричит.

Она кричит так злобно, так отчаянно, так громко, что перекрывает шум воды, глохнет от своего собственного вопля, тяжелой нагрузкой ложащегося на голосовые связки - они напрягаются, и воспаленная кожа начинает ныть. Она закрывает уши руками, кричит, кричит, кричит, как не кричала даже запертая в каменных стенах, ползая по ледяному полу в поисках хотя бы щели, соединяющей ее с живым и живущим дальше миром. Пока крик не захлебывается в горле у Вероники, и она хватает край раковины, чтобы не упасть, обессиленная, опустошенная. Она ступает босыми ногами по грязному полу, глотает ртом воздух, спускается по лестнице вниз, на кухню, чтобы налить воды из-под крана и так и замереть с ним в руках, а потом швырнуть в стену, где до сих пор виднелись силуэты висящих когда-то здесь рамок с фотографиями, пасторальными пейзажами, грамотами Уолли за хорошую учебу и спортивные успехи. Она все-таки тянется ногтями, оставляет длинные полосы за ушами, расчесывает маленькие болячки на голове до крови, но к своему "ошейнику" не прикасается; представляет, как черная краска ушла глубоко в плоть и осталась даже на позвонках.

В дверь стучат, тяжелые ровные удары, мелко трясется стекло, чей-то уверенный голос говорит: "Полиция". Судя по ноющей боли во всем теле, она простояла, забившись в угол, дольше, чем несколько минут. Водянистое пятно подсохло на обоях, вода впиталась между глубоких щелей пола. Ника приглаживает волосы машинально, снимает резинку, оставив ее на запястье браслетом, открывает дверь, запоздало понимая, что стоит в тонкой майке и трусах перед незнакомым мужчиной в форме.

- Я не вызывала полицию. - грубо говорит она, смотрит прямо перед собой, как упрямая злая девчонка в директорском кабинете, потом мимолетно раскаивается, поднимает руку, чтобы закрыть некрасивую изуродованную шею, - Простите. Что-то случилось?

+4

3

— Эй, Рид! Оглох что ли?
Скомканный лист офисной бумаги, пролетевший над ухом, приземлился прямо в кружку со свежесваренным на кухне полицейского участка кофе. Оторвавшись от экрана компьютера, Холден подцепил двумя пальцами пропитавшийся кофеином комок бумаги, бросил его в мусорное ведро под столом и обернулся. Бен Ходжес, довольный своей выходкой, водрузил на рабочий стол ноги в тяжелых армейских ботинках.
— Соседи опять жалуются на Ричи. Твоя очередь.
Бен почесал заросший щетиной подбородок и сложил руки на округлом животе, выпирающем из-под форменной рубашки полицейского.
За две недели работы в аркхемском участке Холден впервые слышал о Ричи, поэтому слова Ходжеса привели его в легкое недоумение. На помощь пришла Кора, неожиданно появившаяся рядом.
— Ты, наверное, еще не знаешь, но был тут заброшенный дом. Раньше ездили туда разгонять бездомных и обдолбавшихся подростков, — Уилсон присела на край его стола, сцепив пальцы рук на острой коленке. — Недавно в город вернулся владелец и поселился там со своей подружкой. Теперь соседи постоянно вызывают полицейских из-за криков и драк в доме.
Кора потянулась и широко зевнула, тем самым дав Холдену возможность переварить услышанное.
— Вообще моя смена закончилась, но если хочешь, поеду с тобой.
Холден сдержал ответный зевок, прикрыв рот кулаком. В отличие от Уилсон он не оставался в участке на ночное дежурство, но половину ночи провалялся в кровати уставившись в потолок и размышляя над тем, с чего начать поиски Пейтон. Уснул он только под утро, а уже через пару часов сидел за своим столом в участке, заливаясь кофе. Кружка, в которую так метко попал Ходжес, была уже третьей.
— Не нужно, я сам, — Холден улыбнулся и, нажав на кнопку в углу монитора, погасил экран компьютера, за которым просматривал утренние сводки,
Пожелав удачи, Кора направилась в сторону раздевалок, и судя по недовольному воплю Ходжеса за спиной, она заставила того скинуть ноги со стола.
Через пятнадцать минут Холден, сидя за рулем полицейской машины, припарковался у обочины напротив нужного дома. Перед тем, как выбраться из машины, он окинул его взглядом. С виду уродливый и старый, он, как и говорила Кора, казался пустым и заброшенным: заросший сорняками газон, обшарпанный и растрескавшийся фасад, проржавевшие решетки на черных глазницах окон первого этажа, просевшая в некоторых местах крыша. Про такие дома, как этот, обычно говорят, что в них живут привидения. Сложно было представить, что кто-то кроме призраков захотел бы жить в таком месте.
Холден выбрался из машины и, по привычке подтянув ремень с табельным оружием в кобуре на правом боку, двинул по расчищенной дорожке - единственным свидетельством того, что в доме с приведениями действительно кто-то жил - к крыльцу. Появление полицейской машины на улице не могло ни привлечь внимание. Боковым зрением он заметил, какое-то движение в окне соседнего дома. Пожилая соседка Ричи наблюдала за Холденом во все глаза из своего укрытия. Возможно, именно она позвонила в полицейский участок. Не сбавляя шаг, он вскинул руку в приветственном жесте, улыбнувшись ей.
Поднявшись на крыльцо под скрип старых досок под ботинками, Холден машинально положил руку на кобуру и постучал в дверь.
— Полиция, откройте! — заученная до автоматизма фраза прозвучала твердо и уверенно.
Он несколько секунд прислушивался к тишине с той стороны и снова постучал. Наконец послышались шаги, какая-то возня и дверь открыли. На пороге стояла рыжеволосая девушка в одной только майке, едва прикрывающей бедра. Холден заставил себя поднять глаза и, прежде чем, она прикрыла рукой шею, он успел увидеть черную полосу на припухшей покрасневшей коже.
— Офицер Рид, — представился он, переместив руку с кобуры на пояс. Его внимание привлекли следы от синяков на запястье руки, которой девушка прикрывала шею. Стараясь не показывать этого, он продолжил, — соседи сообщили о криках и постороннем шуме в вашем доме. У Вас все в порядке?
В голове не укладывалось, что эта испуганная девчонка та самая подружка Ричи, о которой рассказала Кора. Холден не дал бы ей и двадцати, и вся она больше походила на призрака под стать этому старому дому.
Внезапно он осознал, первый тревожный звоночек прозвенел еще до того, как она попыталась скрыть черную полоску на шее.
— Вы одна? Могу я зайти осмотреться?

Отредактировано Holden Reid (17-02-2019 16:43:41)

+3

4

В полицию звонит дряхлая миссис Додж, занимающая соседний дом: лицо, покрытое запеченными морщинами, каждое воскресенье надевает свое лучшее платье, сжимает в артритных руках лаковую сумочку, касается губ бледно-розовой перламутровой помадой, и отправляется в церковь. Она смотрит из окна своей кухни на то, как летом Ника находит на перерытом сорняками и мелкими грызунами заднем дворе кусок старого газона, расстилает покрывало, растягиваясь кошкой под солнцем - на то, как возвращается Уолтер, садится рядом, стягивает с нее футболку и трусы. Тодд видит круглое старое лицо в стеклянных бликах над плечом Ричи и знает, что она присутствует с ними, третьим, до самого конца, вместе со своими венозными ногами, пергаментной сигаретной кожей, обвисшей грудью, покрашенными в оттеночный бледно-фиолетовый волосами. Когда миссис Додж слышит крики, она набирает номер не сразу, перебирается внутри своего дома-памятника ушедшим дням, как жирная старая мышь, к боковому окну, в котором дом Ричи просматривается насквозь, и сначала долго наблюдает за игрой в "кошки-мышки" по лестницам и плохо освещенным комнатам - как Вероника выскальзывает из мужских рук, как поднимается по лестнице наверх, пытается закрыть дверь в ванную, не плачет, злится, кричит, но потом неизменно затихает, и если миссис Додж особо везет - Уолтер прижимает в слабом, но эффективном захвате тело рыжеволосой к грязным дубовым панелям в коридоре, вдавливая скулой в швы между, и она может рассмотреть дальнозоркими глазами даже розовый мягкий язык между приоткрытых в стоне губах.

"Это была хорошая семья, мы с Кэсси дружили со школы" доверительно сообщает миссис Додж полиции, которая приходит к ней, чтобы отчитаться по вызову; рассказывает про Элвина и Ноэль Ричи телефонному оператору, который устало просит ее быть краткой, "И их сын был хорошим мальчиком, не знаю, что с ним стало".
Когда миссис Додж поднимается на крыльцо в первый раз, чтобы произнести заготовленную речь про то, что там происходит, Уолтер хлопает перед ее пористым носом дверью, и теперь она набирает полицейский участок Аркхема и горестно вздыхает об Уолли Ричи, которого она помнила еще совсем маленьким, вежливым ребенком, "всегда здоровался, говорил, "здравствуйте, миссис Додж", "добрый вечер, миссис Додж" и помогал мне с покупками, стриг газон, знаете, как сложно содержать в порядке газон сейчас?"

Ника устает повторять одно и тоже - все в порядке, небольшая ссора, - из-за плеча Уолтера и начинает узнавать приезжающих полицейских в лицо, не запоминая их имена с блестящих жетонов. Но офицера Рида она видела в первый раз, и теперь горестно опускает уголок губ, стыдясь своей неосторожной грубости.

- Это старая карга вас вызвала? - Ника делает неопределенный жест в сторону дома миссис Додж, вдавливает пальцы в красную кожу, дергается и по наитию складывает руки на животе, сжимая локти. - Она все время звонит в полицию. - получается глупой детской жалобой.

Она знает, что офицер Рид не может войти без приглашения - как вампир в сериале "Настоящая кровь", и будет правильно - отказать ему, закрыть дверь и остаться один на один со своей черной лентой, жирным белом кремом, пустой постелью и болью, которую не получилось до конца выпустить в отчаянном крике. Все полицейские топтались на крыльце, перебрасывались с Уолтером грязными, липкими шуточками о кричащих в постели женщинах, понимающе по-мужски утробно довольно хохоча, и уходили. Веронике даже сейчас хочется кричать, пока голосовые связки не лопнут, или она не оглохнет от неестественного звука, который вряд ли может рождаться в человеческом горле; лента плавно приходит в движение. Будет безопаснее, если никто не переступит порог этого больного, гниющего жилища, которое Уолтер обожает из-за детских своих воспоминаний, фантомов, тени любящих его женщин, но именно потому, что рыжеволосая не хочет сейчас находиться здесь одна, она отступает с порога, хрупкой маленькой фигуркой, чуть наклонившей голову - офицер выше ее на добрых пол-головы, - отработанным плавным жестом приглашает его в дом. Так утопающие хватают тех, кто хочет им помочь - и тонуть начинают уже двое.

- Никого. Осмотритесь. - она легко обходит его, мягко касаясь плеча, будто собирается провести экскурсию, демонстрирует пустые некрасивые комнаты с готовностью, зачем-то открывает один из пустых шкафов неиспользуемой кухни. Ника даже не думает одеться, убирает наверх волосы, открывая шею; словно призывает смотреть его на все ее застарелые желтоватые синяки и воспаления, задавать вопросы. Как можно жить в этом доме? Кто мог так нечеловечески кричать? Кто согласится выбить на своей шее ошейник?

- А у Вас есть татуировки, офицер Рид?

+1


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » free inside your own hell;