Охота I: GM до 25.04
Охота II: Asgeir McLaughlin до 26.04
Ведьма: Elias Moore до 20.04
Сумерки: Albert Calvert до 20.04
Атлантида: Isaac Kovacs до 26.04
Аукцион: Wendell Penvellyn
Восточный экспресс: Roy Patterson до 25.04
19.04 Любуемся трейлером к предстоящим событиям, а заодно спешим узнать новости о пополнении среди АМС
18.04 Недельное объявление. Не упустите возможность придумать свой стикер!
12.04 Просим всех обратить внимание на свежие новости и предстоящие события. Начинаем готовиться к переводу времени с:
01.04 Мы решили немножко пошалить ;) С 1 апреля!
25.03 Мы меняем дизайн и поздравляем Лота!!!
О всех найденных ошибках и пожеланиях можете сообщить в теме баг-репорта!
Дорогие гости, добро пожаловать в «Аркхем». Мы играем мистику, фэнтези, ужасы и приключения в авторском мире, вдохновленном мистическими подростковыми сериалами, вроде «Волчонка» и «Леденящих душу приключений Сабрины», и произведениями Г. Ф. Лавкрафта.
my blood

Rosamund & Logan Hale
полезные ссылки

Arkham

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » Lasto beth nîn, tolo dan na ngalad


Lasto beth nîn, tolo dan na ngalad

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

https://i.pinimg.com/originals/90/ba/c2/90bac256780a9771c7f0733d0888c65b.gif

Andrei Nightshade, Arianne Nightshade
14 сентября 1867, ближе к одиннадцати вечера, поместье Найтшейдов


Смотреть на то, как любимый отец чахнет от тоски и горя по своему дитя - невыносимо, осознавать, что ты ничем ему не помог - ещё невыносимее, и Арианна Найтшейд приходит к Всеотцу их маленькой, но такой прекрасной семьи, чтобы предложить ему немного развеяться. Кто же знал, что на этот раз ей придётся быть не просто Дочерью, но дочерью священника, коей она родилась, чтобы предотвратить настоящую катастрофу?...

Отредактировано Arianne Nightshade (03-02-2019 12:23:06)

+1

2

[indent] Сарафина нежно касается его кудряшек, мягко убирает спутанные пряди со лба, беспокоясь. Тихо вздыхает и еле слышно шепчет: мне больно видеть тебя таким, Андрей. Она, должно быть, хочет сказать, что переживает за него, что он ей совсем не безразличен, и он это понимает своим израненным сознанием, и всё же в глубине души интерпретирует иначе: ей больно, я всем вокруг причиняю боль, я виновен. Вампир зажмуривается и съеживается сильнее на просторной постели, вцепляясь тонкими ледяными пальцами в край одеяла и подтягивая его к груди. Словно хочет стать как можно мельче, как можно незаметнее и ничтожнее, будто бы это поможет всем остальным – они перестанут о нём беспокоиться, забудут о нём. Вампир раз за разом прокручивает эти мысли в голове, снова, снова, и снова, пока не всхлипнет почти беззвучно, готовый вот-вот разреветься опять.

[indent] А что ему еще оставалось? Всё так же сминать в руках лист бумаги (он так не положил его никуда – сжимал в кулаке и прикладывал к ноющей груди, словно это могло бы ему помочь и спасти от всей этой боли) и время от времени отдаваться своим эмоциям, малодушно позволяя себе рыдать взахлеб. В гордом ли одиночестве, в плечо ли Натана – не важно.

[indent] Хотя такие срывы были частыми лишь сначала – потом Ноэль приноровился таскать какой-то колдовской отвар, который значительно помогал держать в себя руках, или в близком к тому состоянии. Хотя на вкус он был ужасен (а в первый раз у Андрея челюсть свело, он зажал рот рукой и был уверен, что его вот-вот вывернет), состояние вампира немного облегчал – притуплял все эмоции. Притуплял вообще всё. Он словно впадал в какой-то транс, чувствовал, слышал и видел будто бы издалека, словно уши заложены, а перед глазами – плотная, но прозрачная, завеса. Окружающий мир расплывался, в голове был оглушительный вакуум, однако боль никуда не уходила – Андрей всё так же ощущал её внутри себя, в своей груди. Просто чувствовалась она уже не так остро. Вампир испытывал… странные ощущения. Он ощущал всю эту муку, хотел биться в истерике, хотел плакать навзрыд, но мог только лежать пластом на постели Натана и бессмысленным взглядом смотреть в одну точку перед собой. Это походило на какую-то отрешенность, словно тело его было здесь, а душа и мысли витали вне своей бренной оболочки. Андрей не хотел есть (ощущал жажду, но не ощущал при этом желания поесть). Не хотел почти никого видеть. Не хотел выходить из комнаты, играть на фортепиано, рисовать – это потеряло для него всякий смысл. И, наконец, не хотел спать – вампир ни разу не сомкнул глаз, не позволил себе забыться в благодатном царстве Морфея, оставить всю это боль в реальности невозможно, потому что слишком велик риск вместо сладких снов ступить в мир кошмаров. А они, он уверен, будут его преследовать, один за другим будут мучить истерзанное его сознание и каждый из них ему придется досмотреть до самого конца. Когда ты не человек, а вампир – сон может стать желанным избавлением, а может обернуться катастрофической мукой: запертый в своем царстве ужаса, в своих страхах и кошмарах. Тюрьма в собственном сознании, из которой не сбежать, пока в реальности не наступит закат и не избавит от этой пытки.

[indent] Нет, рисковать нельзя. Лучше лежать безжизненным наяву, чем медленно сходить с ума во сне: так действительно будет недолго рассудка лишиться.

[indent] В какой-то момент Ноэль предлагает избавление от этой муки – заколдовать, забрать это, но Андрей, впадая неуместную панику (будто бы сын может сделать что-то силой, какая глупость…), отказывается. Он почти стонет: нет и смотрит на мага глазами, стремительно наполняющимися влагой. Вот-вот снова разревётся. Как бы ни было ему больно – но это его боль. Это его горе, и он не хочет совсем лишаться этих чувств. Будто перестань Андрей терзаться – Адам исчезнет окончательно. Боль и острое чувство потери – всё, что осталось древнему вампиру, и он не хочет утратить и это.

[indent] Все, чего хотел вечный юноша: в горькой тоске раз за разом перечитывать слова, написанные на листе бумаги, и лежать в комнате Натана. Потому что своя собственная сейчас невыносима – слишком много времени он провел там с Адамом. Ему кажется, что едва войдет туда – им овладеет гнев, жгучая ярость. Он будет кричать и начнет ломать все, что попадет под руку. Порвет нотные листы с музыкой, которую написал для возлюбленного дитя. Бесконечные рисунки с ним – сожжет дотла. Разломает фортепиано, которое выбирал для него Адам.

[indent] Нет, сейчас возвращаться в свои покои нельзя ни в коем случае.

[indent] Андрей не сразу слышит скрип двери за спиной, он доходит до него отдаленно, и по началу он думает, что это Натан. Но шаги совсем другие – обычно милый Данте сразу подходит к нему и ложится рядом, обнимая и утешающе касаясь спины, сейчас же вошедший остается стоять. Андрей приподнимается, садясь на постели, и поворачивает голову, без труда рассматривая в полной темноте Арианну.

[indent] — Что-то случилось, моя милая океанида? — сипло спрашивает вечный юноша и старается улыбнуться, хотя и выходит это совсем скверно: ему не до улыбок, но вампиру уже хватило Сарафины, которая сама того не ведая только усугубила состояние Андрея одной неловкой фразой, а потому он старается быть-как-прежде. Хотя бы на немного. Чтобы не мучить собой больше никого из близких.

[indent] — Ты входишь так бесшумно, словно примерила на себя роль палача и готовишься сказать мне нечто страшное, - а он, кажется, уже ко всему готов.

+2

3

- Когда-то у меня был друг. Малышами мы сбежали вместе, и я думал, что мы похожи. Только это не так. И теперь она разваливает этот мир на части, а я пытаюсь ей помешать. А разница вот в этом. Боль - это ДАР.
- Хочешь сказать, что ты тоже можешь чувствовать боль?
- Конечно могу.
- Тогда как тебе не стыдно, Доктор?
- Наоборот. МНЕ СТЫДНО ©

-  Ари... Может быть, ты попробуешь с ним поговорить?
- Ради всего святого... Сарафина, милая, ты правда думаешь, что у меня что-то получится?
Мне горько, плохо и больно - но ещё горше мне от того, что отец - наш возлюбленный отец и ангел-хранитель нашей такой удивительной семьи - страдает, и страдает так, что его боль можно почувствовать, даже если ты не являешься членом семьи Найтшейдов - а что уж про нас говорить, про его детей и близких. Я только встаю из своего любимого кресла, немного поправляю чуть съехавшую шаль, и закрываю книгу, которую до этого читала. Конечно, это была "История католицизма" - я всегда обращалась к этой книге, когда я хотела подумать, и разложить всё в собственной голове по полочкам - и глядя на то, как Сарафина качает головой, я только чуть сжала зубы. Не хочу, чтобы она думала, что я сама вконец отчаялась, потому что совершенно не знаю, как помочь Андрею. Вот только что-то мне подсказывало, что не разговоры нужны Андрею, совсем - любые слова могли быть сейчас сильнее и острее любого серебряного ножа, и могли ранить настолько глубоко, что даже ни одному оружию это будет не под силу. Но тогда что?

Что разбудит его от этого бесконечного полу-сна из боли, слёз, горечи и отчаяния? Он даже не играет, не рисует - он ничего не делает, и это настолько же противоестесственно, насколько для меня было бы противоестесственным, например, не плавать. Дом с отчаявшимся, погруженным полностью в свой персональный ад Андреем - это не дом, это хуже самого страшного кошмара.
- Нет, Сарафина, не разговоры ему сейчас нужны..., - я хмурюсь, после чего оборачиваюсь, словно я что-то забыла, после чего вновь смотрю на ведьму, - ты была у него?
Она кивает.

Ну конечно, как это вдруг она и не попробует снова наладить контакт с Андреем.
Я ведь прекрасно понимаю отца - он же сейчас окончательно закроется в себе, похоронит на совершенно отдельной глубине весь свой гнев и всю свою печаль, и будет делать вид, что всё по-старому, что всё, как прежде, что перед нами всеми ровно тот Андрей, к которому мы так привыкли - добрый и милосердный, ласковый и чуткий, и бесконечно терпеливый, который не способен причинить вред ни одному живому существу. Вот только к моему бесконечному огорчению это совершенно не так, и я знаю, на что способен Андрей, равно как и знаю, что он может сделать в порыве гнева, злобы, ненависти и отчаянья. Когда тебя так долго мучают, страх и боль сменяются ненавистью - а окутанный этой самой ненавистью, он может быть способен на абсолютно чудовищные поступки, которые он осознает только спустя какое-то время.
А ведь может случиться и так, что если он что-то совершит, то раскаяние, которое наступит после будет столь велико и всеобъемлюще, что даже он не в силах будет с ним справиться.
Наконец я решаюсь.

- Я попробую. Предупреди только Натаниэля, что я ушла на охоту с Андреем, хорошо? - с этими словами я выразительно смотрю на Сарафину, и она кивает. В крайнем случае Натаниэль всегда сможет найти меня - и сможет найти своего мастера, даже если что-то вдруг пойдёт ну совершенно не по плану. И всё-таки мне отчаянно хочется верить, что у меня получится обойтись без сторонней помощи. Сейчас Андрею нужна была я - не верный Натан, не Рената, которая как раз всем своим видом будет напоминать ему про его возлюбленное дитя - Адама, не Ния... а я. Тихая, незаметная, но верная и чувствительная, которая способна разделить боль, и принять её, и помочь вынести любые трудности, как бы тяжелы они ни были. И как была, в простом длинном домашнем платье, шали и с убранными в лёгкий пучок волосы, я осторожно спустилась по лестнице, и столь же осторожно и деликатно - я надеюсь, что это было деликатно! - открываю дверь в комнату Натаниэля. Я знала, что искать Андрея в его собственной комнате сейчас не то, что глупо - а безумно глупо, иначе на месте его покоев уже вовсю царило бы настоящее пепелище, схожее с тем, что сейчас творилось в его душе. Он сел в постели, но я видела его глаза - глаза человека, горевшего живьем, и даже его фраза, обращенная ко мне, и полная всей той любви, которой он был по-прежнему полон, не могла скрыть всего того ужаса, который им владел. Мой бедный, мой любимый, мой самый нежный и волшебный отец... Никаких слов, ни на одном из известных в мире языков не хватит, чтобы описать, насколько сильно, беззаветно и преданно я тебя люблю. И как страдаю от того, что я ничем не могу унять терзающую тебя боль. Но я клянусь тебе, я сделаю всё возможное, только бы помочь тебе, иначе грош цена мне, как дочери.
Океанида.

Сколько уже живу, а до сих пор, как слышу от отца это его прозвище, у меня словно внутри разгорается целое маленькое солнце, тёплое и ласковое, настолько меня греет это "имя" - разве что только сейчас голос у отца настолько сух и бесцветен, что я даже физически не могу себе представить, насколько ему больно произносить даже такие простые фразы.
- Папа..., - нежно улыбаюсь я, - папа... больше ничего не случится.
[float=left]https://69.media.tumblr.com/d9fc29271b19d1d63e89bfe531de409e/tumblr_inline_nl933yYVe61rifr4k.gif[/float]Я мечтательно представляю, как в это пропитанное затхлостью и болью помещение врывается свежий ночной ветер, и на какое-то мгновение мне даже кажется, что я чувствую этот такой сладкий и упоительный запах, после чего подхожу к отцу, и протягиваю ему обе руки. "Ну же, папа" - мои тонкие и изящные пальцы чуть светятся в темноте спальни, я аккуратно наклоняюсь, и касаюсь губами его макушки.
- Пойдём со мной, папа. Ты и я. Посмотри, какая красивая ночь - раздели же её со мной, прошу тебя. Мы поохотимся, и побудем вдвоём -  совсем как тогда, когда я только стала вампиром, помнишь? - я едва заметно улыбнулась. Да достаточно просто даже вспомнить, как Андрей успокаивал меня, когда я, всё ещё столь цепляющаяся за свою человеческую природу, не могла даже и подумать о таком, что я, дочь священника, вдруг начну пить у людей кровь. И как после всего того, что он сделал для меня, теперь уже мне не позаботиться о нём? Да ведь это же моя прямая обязанность!
- Возьми меня за руку, папа. Разреши мне быть рядом.
Больше не будет больно и плохо,
Сегодня не кончится никогда
Между выдохом первым и вдохом
С неба летит звезда

Отредактировано Arianne Nightshade (08-02-2019 20:42:52)

+3

4

[indent] Кажется, если бы здесь было окно – она бы смело распахнула его, позволив лунному свету серебристым потоком хлынуть в комнату и впустив свежей ветер в эту гробницу скорби и тоски. Андрей бы сощурился с непривычки и закрыл ладонью глаза – их бы резало от неожиданно слишком яркого света после всей этой кромешной темноты, в которой он утопал последние дни. Обитель безысходности и боли, которую можно было даже почувствовать в воздухе: запах чего-то застывшего, душащего. Единственным источником света служили маленькие огоньки, которые Ноэль зажигал вокруг себя быстрым движением пальцев, когда приходил с очередной порцией гадкого, но полезного зелья – серебряные светлячки, плавно порхающие вокруг него и освещающие путь в этой вязкой и гнетущей темноте.

[indent] Но комнаты вампиров дома Найтшейд – подвальные помещения, цокольный этаж. Почти подземелье, подальше от губительного солнечного света: никакие занавески не сумеют сберечь от него.

[indent] Арианна называет его «папа», так певуче и бархатно, словно обволакивает в свой голос. Даже зная о всех его темных сторонах (а она знает, все они знают) – всё равно. На самом деле, Андрея больше никто так не называет: мастер, создатель, учитель, обращаются по имени. Но «папа» говорит только Ари. И Ноэль, когда был ребёнком – логика пятилетнего малыша была совершенно непоколебима: любит, заботится, учит, целует на ночь? Чем же не папа? Почему тётя Сарафина одергивает?

[indent] От этого неизменно теплеет в груди. Он слабо улыбается, на сей раз в попытке скрыть горькую истину: всегда что-то случается. Вся наша жизнь – это сплошная череда «случилось». Смерть Энцо, встреча Натана, проклятие, наложенное на этого благородного шотландского рыцаря, встреча с Соломоном – цепочка событий, пусть печальных, но из-за них Андрей и его семья сейчас находятся здесь… Одна неосторожная прогулка по ночному Бостону и пронзительная фортепианная музыка, захватившая вечного юношу своей искренностью и чистотой – так звучит сама душа, так звучат тонкие материи мира, выше всего сущего. Невероятно, что нечто изобретенное всего лишь человеком (усовершенствованное) может звучать так поразительно великолепно, так необыкновенно, что сравнить это можно лишь с божественным откровением, с открытием вселенской тайны мироздания. Экзальтация в чистом виде. Эта музыка поцеловала сердце Андрея. Это Адам поцеловал сердце Андрея.

[indent] Но он ничего не произносит, только улыбается всё так же – натянуто, неестественно. Еще немного и его улыбка превратится в какую-то тлетворную маску.

[indent] Андрей наклоняет голову, подставляясь под ласку и неглубоко вдыхает запах дочери, милого дитя. Чуть качает головой, болезненно хмурясь – и она тоже беспокоится. Своим состоянием и нежеланием что-либо делать он причиняет муку всем тем, кого любит. Его снова посещает мысль о том, что эта жизнь должна была оборваться много сотен лет назад. Если бы не одна глупая ссора и его импульсивность в те далекие годы, если бы не последняя фраза, презрительно брошенная в лицо своего мастера: «все равно где, лишь бы не с тобой этим днём». Андрей веками будет терзаться этим, сожалея о сделанном и сказанном. Как и сейчас мучается тем, что потерял Адама навсегда (о, какой мукой эта мысль отдается в сердце, снова и снова заставляя его кровоточить) и какие слова сказал вслед. Глупый ребёнок, импульсивный подросток! Разве он не понимал, что Андрей не гонит его прочь навсегда? Лишь наказывает сейчас не попадаться ему на глаза.

[indent] — Я не хочу покидать стен этой комнаты, — почти беззвучно шепчет вампир, едва шевеля губами, хотя при словах об охоте желудок сводит, а горло пересыхает мгновенно: он голоден. Но голод не ощущается остро, когда думаешь не о нем, а о том, кого потерял. Что ему потребности бренной оболочки, покуда душа так мечется в отчаянии и словно раздирает саму себя острыми когтями, желая уничтожить себя саму?

[indent] И даже когда челюсть сводило жаждой – Андрея это не волновало, его мутило от одной мысли о еде. Странные ощущения – хотеть есть, но одновременно не хотеть этого совершенно.

[indent] Андрей тихо вздыхает и медленно кивает в ответ на вопрос Арианны, устало прикрывая глаза – конечно, он помнит. Как сжимал мягко её тонкие плечи, поддерживая и подводя к околдованной гипнозом жертве; обязательно полнокровный мужчина лет двадцати пяти – молодой и сильный, чтобы бедное дитя не считала, будто бы после её пиршества невольный ужин будет худо себя ощущать и не сумеет встать с постели. Что ему, столь юному и крепкому, потеря пол-литра крови?.. Он и не заметит ничего. Андрей не уставал это миролюбиво шептать: ему не будет больно. он даже не почувствует. он и не вспомнит, откуда повязка на запястье и где же порезался. Однажды даже специально, когда они бежали через лес в Бостон, бесшумно провел Арианну мимо волчьей стаи, свалившей оленя. Жестоко – быть может, но прекрасная дочь – образованная и умная девушка, а это небольшое представление имело исключительно воспитательный характер: ответь мне – разве ты считаешь волков чудовищами за то, что им необходимо питаться? разве ты винишь фермера за то, что он заколол на ужин для себя и своей семьи курицу? Разница лишь в том, что вампиры могут не убивать – жертва вампира останется жива, если он пожелает. Все остальные хищники лишены этой привилегии – олень не отдаст добровольно свое бедро на съедение волкам, а курица – грудку своему хозяину-фермеру. В этом смысле дети ночи куда более милосердные представители плотоядных: пол-литра у одного человека, пол-литра у другого и вот ты уже полностью сыт, даже щеки слегка румянятся от свежевыпитой крови.

[indent] Андрей не ругался, не обвинял и не злился на новорожденную вампиршу, пусть её чувств было ему не понять: даже сам Энцо в первую ночь жизни своего потомка напугался тому, с какой легкостью и полным отсутствием сомнений в глазах Андрей очаровывал первую жертву. Играючи и наслаждаясь той непривычной силой и властью, что текла во всем его теле. До того мгновениям слабом, человеческом теле; мальчишеском теле, которое Анри эгоистично оберегал от всякой хоть сколько-то тяжелой работы: он словно старался максимально долго сохранять детские черты во внешности Андрея.

[indent] Извращенец и садист.

[indent] Наверное, если бы он был жив – обрадовался. Его желание было исполнено (хотя Энцо и сожалел об этом и не уставал повторять, что на самом деле хотел бы дать Андрею вырасти) – прекрасный мальчик так и остался навечно почти ребёнком. У него даже голос не успел толком сломаться. Удивительно жестокая ирония. Не о чем, впрочем, сожалеть – он давно уж привык и смирился.

[indent] Андрей слабо качает головой, сбрасывая охватившее его оцепенение и мутный круговорот мыслей и воспоминаний. В первое мгновение хочет повторить дочери то, что уже говорил, но медлит, размышляя – в нем слабо шевелится здравый смысл. Несколько дней до ссоры с Адамом Андрей постоянно откладывал охоту, затем в день ссоры было совсем не до того, и теперь вновь несколько дней полного отказа от еды. Вечный юноша прикусывает нижнюю губу – хочет или нет, но он должен утолить жажду. Его не пугает перспектива высохнуть, а вот обезуметь от голода – очень даже. Всего мгновение, на которое потеряет рассудок из-за своей жажды, но этот краткий миг может стоить жизни кому-то в этом доме. Конечно, Андрей себя полностью контролирует (столько сотен лет – было бы удивительным, если бы нет), однако рисковать в таких вещах безрассудно и глупо.

[indent] Вечный юноша поднимается (и так непривычно ощущать некоторую слабость в теле) с постели, бесшумно продвигается к креслу и берет с него рубаху Натаниэля, мигом натягивая её на себя, а после берется за протянутую руку дочери, переплетая их пальцы.

[indent] — Уведи меня в ночь, напои горячей кровью, — медленно произносит Андрей, его голос всё такой же сиплый, — Салем. Мне хочется далеко отходить от дома, — в сущности, даже поведи Арианна его в Бостон – это расстояние сущая мелочь для вампиров. Но ему хочется быть как можно ближе к дому. Максимально близко.

[indent] — И будь со мной, проведи сквозь сумрачный лес, — вздыхает он, кладя подбородок на плечо дочери, — сегодня ты – мой Вергилий.

+1


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » Lasto beth nîn, tolo dan na ngalad