14.02 Новое объявление администрации, поздравительное. Непосредственно поздравления и признания ищите в блокноте приятностей.
11.02 Новое объявление: у нас праздник, но подарок, кажется, будет завтра ^^
Дорогие гости, добро пожаловать в «Аркхем». Мы играем мистику, фэнтези, ужасы и приключения в авторском мире, вдохновленном мистическими подростковыми сериалами, вроде «Волчонка» и «Леденящих душу приключений Сабрины», и произведениями Г. Ф. Лавкрафта.

На форуме может присутствовать контент 18+
Квест: призрачная охота

Множество активных героев, которые не побоялись рискнуть
Активисты недели:
Новый рекорд Аркхема:
Стоит обратить внимание:
Мы не знали, что здесь писать. Но что-то да надо было. Потому мы здесь и пишем. Если вы это читаете, значит будете знать, что др Илая наконец-то прошло!
полезные ссылки

Arkham

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Аркхемская история » ἐλθὼν κατακλινήσο


ἐλθὼν κατακλινήσο

Сообщений 1 страница 25 из 25

1

http://s7.uploads.ru/VraHM.png

Berthold Ackermann & Elias Moore
5 мая 1894, поместье Муров, Белфаст, Ирландия


да-да, не останавливайся, я очень внимательно тебя слушаю

Отредактировано Elias Moore (31-01-2019 20:20:52)

+3

2

За день Бертольд порядком подустал.
Юного наследника еще с самого утра увели на занятия - сегодня их было больше всего за неделю - а его, разумеется, отправили помогать слугам. Так было всегда - он, вроде бы, и не относился к полноценным слугам(жалования он не получал, во всяком случае), но, стоило взрослым придумать, чем бы таким занять Элиаса, чтобы он не шастал с Аккерманом, как на него тут же вешали целых ворох домашних обязанностей.
С матерью пересекаться не хотелось - не сегодня, не вообще когда-либо, потому для начала он пошел на конюшню. С конюхом у ни отношения, конечно, не слишком ладились, но кому захочется вычищать стойла в одиночку? А кто вообще побрезгует и вовсе сложить с себя эту миссию, если представится такая возможность? Точно не конюх Муров.
Бертольду почти 18. Еще совсем чуть-чуть, и его мать сможет официально сложить с себя обязанности его опекуна)словно бы конечно кога-то вообще его опекала) и, скорее всего, попросит его уйти. А что? Мальчишка Мур уже почти вырос, времени на игры у него все меньше. Вполне очевидно, что его родители не собираются заводить еще детей, а значит от ответственности за семью, ровно как и Сильвии ответственности за гримуар, никак уж не избежать. Бертольд будет не нужен ему, а если и нужен, то у него просто-напросто не будет хватать на него времени. Матери он, разумеется, тоже не сдался - на так и не простила его за тот случай с отчимом, а он так и не почувствовал себя виноватым.
Наверно если хорошо попросить, экономка поможет найти другое место, более подходящее Бертольду. Лакеем у какого-нибудь мелкого помещика, например. Манерам Бертольда так толком и не обучили, а потому дорогу в высокородные дома ему была заказана. Или можно совсем уйти, подальше от всех тих имений, строиться подмастерьем к кому-нибудь. Получить профессию...
Бертольд злится на себя каждый раз, когда начинает думать обо всем этом. Какой подмастерье. какой лакей? Он может быть лакеем только у одного графа, и это не обсуждается. В каком смысле уйти? Он ведь не может серьезно думать о том, что придется расстаться с Илаем? Эо же просто ерунда какая-то, он никуда...
А, собственно, почему? Это ведь фактически была его работа всегда - присматривать за хозяйским сыном. То немногое, за что мать его действительно ценила - ей едь за это доплачивали. Таков ведь был уговор - развлекать Элиаса, чтобы не путался под ногами у взрослых и не сильно скучал. Справляешься - получаешь еду и кров, не справляешься - пеняй на себя. Все ведь было так просто поначалу.
Разумеется, теперь они были друзьями. Разумеется, сейчас для Бертольда это была уже не просто обязанность, и давно уже даже не приятная обязанность - общение, дружба с Илаем стали неотъемлемой, самой большой частью его жизни, если честно. Иногда даже казалось, что ее и вовсе нет, жизни этой, когда Илая в очередной раз запирают в душном кабинете с горой учебников. Хотя конечно потом сидеть с ним в этм же кабинете и с этими же учебниками было интересно.
Но разве их дружбе помешает, если он уйдет? Если пойдет не в лакеи, а, скажем, в мясники? Выучится делу, откроет свою лавку, скопит немного денег - может, Илаю и не будет тогда так стыдно с ним общаться, когда он станет настоящим графом? Они ведь смогут продолжать общаться, смогут видеться - Илай уже довольно хорошо знает весь город, чтобы отыскать Бертольда, где бы он не устроился потом.
Почему же тогда так тяжело думать об этом? Почему внутри него то-то так упорно отвергает эту мысль, заставляя злиться на самого себя и на весь мир в придачу? Что в его мечтах не так?
Щелчок дверного замка в кабинете Бертольд распознает безошибочно, но он уже взялся помогать горничным складывать простыни, так что придется немного задержаться.
Когда же он заканчивает, заглядывает на кухню, чтобы стащить пару яблок и очень довольный собой идет в кабинет.
Плюхается на диван рядом с Илаем не спрашивая разрешения - знает ведь, что тот не будет против. Только сейчас задумывается о том, что от него, должно быть, пахнет не лучшим образом после конюшен, но ему как-то все равно.
-Тебе, - он протягивает яблоко - сегодня долго сидели, устал поди.

+3

3

О том, чтобы отдать маленького наследника в какую-нибудь привилегированную частную школу никогда не шло и речи. Граф Мур всегда являлся огромным поклонником домашнего образования, особенно учитывая тот факт, что только в подобном случае его дети неизменно будут находиться рядом, под присмотром и вовремя смогут выучиться тому, что им в принципе необходимо знать. Но данное обстоятельство вовсе никак не означало, что в стенах родного дома к мальчику относились более снисходительно. Напротив, количество изучаемых Илаем предметов увеличивалось год от года, педагоги всё строже относились к его неправильным ответам, максимально успешно лишая ребёнка свободного времени. И не сказать, чтобы младшему Муру это совершенно не нравилось. Его раздражала необходимость дни и ночи проводить за огромным дубовым столом, вместо того, чтобы исследовать окрестные территории с Бертольдом, но само образование ему очень даже импонировало. Да и куда он, собственно, мог деться, если отец на каждом семейном ужине интересовался последними успехами сына, будто от того, на сколько скоро он вызубрит все важные даты из истории Ирландии завесила вся его жизнь.
Последние пару месяцев основой его обучения являлись свободные искусства, а если конкретнее – тривиум. Илай не особенно подавался в размышления над тем, насколько актуально и своевременно изучение конкретно этих дисциплин, а просто проглатывал всё информацию, что только успевала вылетать из уст его педагогов. Все учителя отмечали его предрасположенность к гуманитарным наукам, советуя его отцу обратить внимание именно на этот блок имеющейся у человечества информации. И отец обращал, раз за разом подсылая к сыну всё более и более занудных преподавателей.
Младший Мур был одинаково хорош как в логике, так и в риторике, в то время как грамматика давалась ему легче других двух наук. Причём грамматика именно в том средневековом смысле, ведь граф ревностно относился к соблюдению традиций и прежних устоев, а потому и подбирал для сына соответствующих специалистов. Старик Мур уверен, что человеческое образования для наследника рода имеет не меньшую значимость, чем образование магическое, а потому наседает сразу с двух сторон.
Сегодняшний день по обыкновению является самым сложным днём в неделе. А всё потому, что именно сегодня у Илая занятия начинаются с раннего утра и заканчиваются буквально за пару часов до ужина, исключая лишь перерыв на обед и короткий отдых в час второго завтрака. Юный наследник на протяжении всего дня держится молодцом, внимательно слушает сменяющих друг друга педагогов, задаёт неглупые вопросы и заслуживает похвалы. Он старается для отца, во имя отца, лишь бы только ему угодить, только лишь бы он им действительно гордился. Но как бы серьёзно не был он настроен, ближе к вечеру запас физических сил близится к нулю, а голова начинает тихонько побаливать от изрядной нагрузки.
Тучный, даже скорее полный мужчина его последний посетитель на сегодня и по совместительству самый любимый учитель маленького Мура. Профессор Хили – человек уже не средних лет, но для своих пятидесяти трёх выглядит слишком уж непрезентабельно. Полнота в данном случае не признак неудержимого обжорства, а скорее последствие болезни, с которой даже самый последовательный человек не способен справиться. Степенный и удручающе аккуратный, он буквально лучший рассказчик из всех, что когда-либо попадался на пути маленького Илая, а уж количество посещавших и посещающих его преподавателей определённо даёт ему право на подобные суждения. Хили никогда не повышает на него голос, не ругает за ошибочно выполненное задание и всегда пытается ободрить мальчика, пусть даже в самый ненастный день.
Древняя Греция маленькому Муру ужасно нравится, он выпрашивает информацию о ней буквально на каждом занятии, пусть даже к античности предмет не имеет никакого отношения. Профессор Хили обратил внимание на его увлечение ещё в день их знакомства, а потому периодически балует ученика рассказами, не всегда напрямую связанными с его предметом. Так во время предыдущего занятия они потратили целый час на разбор текста Парменида, после такого как Илай не смог пройти мимо слова «бытие» и буквально замучил учителя всевозможными вопросами о его значении. На удивление, Парменид зашёл Муру довольно неплохо, по крайней мере тот всеми возможными способами пытался доказать профессору, что действительно понял идею древнегреческого философа. И именно по этой причине на занятие сегодняшнее Хили целенаправленно нёс томик Платона, в некой попытке поставить эксперимент над обучающимся – сможет ли мальчик понять другого античного гения или всё-таки для более глубокого изучения философии ещё не дорос.
Когда занятие наконец заканчивается и Илай становится действительно свободным, он устало, но совершенно счастливо падает на большой кожаный диван, что стоит в отцовском кабинете. Граф Мур иногда разрешает проводить занятия именно в этой комнате, потому что считает, что расставленные по кабинету книги могут помочь мальчику настроиться на правильный лад. Он упирается локтем по подлокотник, а вроде как поумневшую голову кладёт на раскрытую ладонь. Мальчик всё ещё пытается осмыслить услышанное и понятое, а потому даже не замечает, как в комнату к нему входит Бертольд.
- Спасибо, - вежливо отзывается он, принимая из рук друга большое, наливное красное яблоко.
От Аккермана пахнет довольно неприятно, но данное замечание Илай вынужден оставить при себе – хорошие мальчики должны знать, что и когда следует говорить окружающим. Даже, если эти окружающие – его лучший друг. Тем более, если это лучший друг, ради которого можно и недолго потерпеть.
Он вгрызается в яблоко с отдающимся в ушах хрустом, кусок больше, чем стоило было бы откусить, но жуёт довольно вяло, всем своим видом подчёркивая непереносимую усталость. Ему нужно показать Бертольду, что он был ужасно занят и теперь имеет полное право получить заслуженный отдых – так же делают уважающие себя взрослые, верно?
Правда играть роль умирающего лебедя Илаю очень скоро надоедает и вот он уже довольно резво поворачивается на месте, поджимает под себя ноги и внимательно смотрит на Аккермана.
- Если тебе хочется рассказать мне, как прошёл твой день, то лучше начинай прямо сейчас, потому что потом я расскажу тебе такое, что ни о чём другом ты и вовсе думать не сможешь!
Новые знания ещё шумным роем носятся по его черепной коробке, а от желания поделиться ими с другом младшего Мура прямо-таки распирает. Но он воспитанный мальчик, который знает, что в начале каждого разговора нужно непременно поинтересоваться у собеседника, как прошёл его день. Пусть даже выслушивать ответ не слишком уж и хочется.

+1

4

Бертольд усмехается. У них с Илаем всего три года разницы, но каким-то невероятным образом Илай все ещё ухитрялся оставаться сущим ребёнком.
Он давно понял, что в случае с ним главное - не баловать, а то решит, что ему и правда все можно и начнёт превращаться в такого же сноба, как его родители и сестра, а такого поворота событий Бертольд допустить не хотел.
Впрочем, это было не так просто - Илай мог быть до неприличного очаровательным, когда ему что-то было нужно. Берт никогда не понимал, осознанно он это делает или это что-то просто врождённое, но замечал, что не только он не мог противиться этому умильному взгляду и очеровательной улыбке. Да и вообще об ангелоподобности маленького хозяина не болтал только ленивый. Аккерман в таких беседах предпочитал не участвовать - это казалось чем-то неправильным, словно бы он тогда начал делиться им со всеми, а он делить Мура не собирался ни с кем.
Илай конечно очень старался сейчас проявить вежливость, но было ведь абсолютно понятно, что не было ему никакого дела до дня Бертольда, и последний вполне мог это понять - что там интересного могло с ним случиться? Крысу веником прибить мог разве что, но даже такого сегодня с ним не приключилось.
-Рассказывай, - бескомпромиссно заявляет он, потирая уставшую шею.
Слушать Илая ему всегда было искренне интересно. Самому бы ему таких знаний не получить никогда - у него, в отличие от Мура, нет ни учителей, ни доступа к отцовской библиотеке. У него и отца-то нет, если уж совсем начистоту. А вот истории он любит. Любит узнавать такое, что больше ни один слуга никогда не узнает, потому Илай только ему такое рассказывает. Любит иногда козырять перед соседскими служками своими весьма поверхностными, но все-таки фактами из жизни Александра Македонского, например. Рассказы о Македонском он больше всего любил - там и говорить много не надо, чтобы все поняли, насколько великий был человек.
Было даже немного грустно, что последнее время Илай рассказывал все о своих этих... Бертольд постоянно забывал их название. Таких, которые много говорят, но ничего не делают. Мыслителях, да. В них Илай души не чаял и хвастался, что преподаватели осень хвалят его за то, как хорошо он их работы понимает. Бертольд из рассказов Мура не сильно понял, что там можно не понять, но предпочитает не комментировать - должна же быть у Мура хоть одна действительно заслуженная причина для гордости. Лишь бы не зазнавался.
Бертольд замечает, что оставил на поручнях дивана грязные следы, а потому, вздохнув, сползает на пол. Диван лучше не пачкать - его вообще в этой комнате ведь быть не должно, а если он ещё и испачкает любимый диван графа Мура - вообще пиши пропало.
Он садится в полоборота, так, чтобы было видно Иовя и было удобно положить на диван руки - на самый краешек и убедившись, что ничего не пачкает.
Сейчас самое главное не уснуть - он уже чувствует, каким тяжёлым и ленивым стало тело после насыщенного рабочего дня, а Илай может обидеться.
-Только интересно рассказывай, - просит он - без заумностей, а то я в прошлый раз вообще ни черта не понял.
Вообще при маленькой графе ругаться ему было нельзя - во избежания перенятия дурных привычек, но Бертольд решил, что если ему объяснить, что ругаться можно только наедине с ним, то ничего дурного из этого не выйдет. Пока все работало отлично.

+1

5

Через тройку месяцев Илаю исполнится пятнадцать, и он искренне считает, что в этот самый день он станет по-настоящему взрослым. Пятнадцать – это тебе уже не с солдатиками возиться, это серьёзный возраст, по наступлении которого появляются новые возможности и новые обязанности. Сейчас младший Мур пытается во всём подражать отцу, вести себя серьёзно и осмотрительно, и даже почти уверен, что это у него неплохо получается, в то время как на самом деле дела обстоят очень и очень печально. И нет рядом человека, который бы смог ему на это мягко намекнуть.
Бертольда старше его на три года, а в этом возрасте подобная разница кажется ужасно существенной, но на их дружбу это никак не влияет. По крайней мере так кажется Илаю, хоть в глубине души он и боится, что парню скоро надоест с ним возиться и он перестанет с ним общаться. Именно поэтому во время каждой встречи с Аккерманом, а они случаются ежедневно, маленький наследник так усиленно пытается вести себя как-то иначе, вроде как по-взрослому, а в конечном итоге лишь показывает себя ещё большим ребёнком, чем действительно является. Но пока всё вроде бы идёт хорошо, пока Бертольд любезно выслушивает его бесконечные рассказы и бросать его не собирается, а значит Илай всё делает правильно.
Он вновь откусывает от яблока кусок, да побольше, готовясь выслушивать рассказ друга. Но тот, к большой радости младшенького Мура, ничего рассказывать не собирается, а потому наследнику нужно как можно быстрее всё проживать и проглотить, чтобы наконец приступить к собственному повествованию. Ведь он всё сделал как следует, дал Бертольду возможность выговориться, а значит теперь с чистой совестью сам может говорить.
Вообще, это аккермановское нежелание чем-то делиться раздражало его только в первые дни их общения. Тогда Илай искренне не понимал скованности мальчика, как, в принципе, не понимает её и сейчас, пусть и перестал обращать на неё внимание. Он считает, что Берту просто не нравится что-то рассказывать. Бывают же такие люди, что готовы часами выслушивать монологи кого-то другого, но, когда приходит их очередь говорить, они предпочитают отмолчаться и наскоро возвращают право голоса до того говорившему. Вот именно к такому типу людей Мур и относится своего друга, а ещё иногда тешит себя мыслью о том, что истории его настолько занимательны, что Аккерману действительно не терпится поскорее их услышать.
Почему Бертольд решил спуститься на пол со столь удобного дивана остаётся для маленького наследника самой настоящей загадкой. В его голове практически нет запретов на использование каких-либо вещей или комнат, по крайней мере за исключением того перечня предметов, что не разрешалось ему трогать ввиду обстоятельств, связанных с его нежным возрастом, да и тот от года в год становился всё короче. Конечно, он прекрасно даёт себе отчёт в том, что с Аккерманом они находятся в довольно разных положениях, но он ведь только что сидел с ним рядом, зачем же теперь стоило опускаться вниз. Да ну это не столь важно и не самая большая странность его друга, а потому Илай данное обстоятельство решает никак не комментировать. Он лишь поворачивается к нему лицом и смотрит теперь на него сверху вниз.
- Берт, ну как же так, - говорит обиженно, когда заполученный кусок наконец тщательно пережёван и проглочен. – Мы же целый день тогда обсуждали парменидовских коней, ну как же можно было ничего не понять.
Конечно, они потратили на тот разговор не день, а чуть больше двух часов, но кто мешает Муру преувеличивать. К тому же, слышать подобные утверждения от Бертольда было действительно обидно, ведь в свои рассказы Илай вкладывал душу, очень старался говорить максимально понятно и интересно. У Аккермана просто не было возможности ничего не понять, но как-то сделать это он всё-таки умудрился.
Но долго злиться на нерадивого ученика мальчик совершенно не в состоянии, да и потом, если он объявит ему бойкот, кто же тогда всё-таки станет его сегодняшним слушателем.
- Ну и ладно, неважно, - отмахивается он и кусает яблоко. Жевание будет несколько мешать его повествованию, а значит нужно поскорее расправиться с фруктом – оставлять его недоеденным как-то совершенно не хочется. – Помнишь, я рассказывал тебе про Александра Македонского? Ну того, что захватил всю Грецию и даже добрался до самой Индии. У него ещё конь был, Буцефал, и лучший друг, как там его... Гефе что-то там.
Щеголять античными именами Илаю нравится не меньше, чем рассказывать истории, а потому всякий раз он пытается впихнуть в свой монолог как можно больше интересных имён, даже не будучи уверенным, что Бертольд их тут же не забудет или не пропустит мимо ушей.

0

6

-Ничего твой Парменид о конях не знал, - отмахивается Бертольд - хотел бы просто мысль передать - кони бы его ехали, а эти летели. Простые люди на конях не летают, на них только этот...У которого колесница гром делает, летал. Стало быть, зазнайка. А зазнайки ничего хорошего сказать не могут.
Да и в целом как-то совсем занудно про коней тех получилось у Илая рассказать, но он знал, что произносить этого вслух не стоит - Илай, если не злился за такое, то очень расстраивался, а расстраивать его Бертольду не очень-то и нравилось. Вот будь на его месте хоть кто угодно другой, Бертольд бы прямо сказал - несешь какую-то ересь, заткнись уже. А с Илаем так было нельзя, да и язык бы не повернулся.
К Илаю он всегда относился совсем иначе, чем к другим. Как к равному, что ли. Ему можно был что угодно без обиняков сказать, только вот совсем не хотелось обижать. Вот когда мать его в костюмчик уродский одевала - там да. там Бертольд прямо говорил. А когда Илай просто хотел сделать как лучше или же, как в случае с этими конями. похвастаться новыми знаниями - что же в этом дурного? Ну да, Бертольд ничего не понял. Ну да, настолько, что под конец вообще чуть не заснул(благо, наследника позвали ужинать раньше), но он ведь не со зла. Ему ведь правда было это все интересно, вот как Бертольду...А что интересно Бертольду? Он ведь сам Илаю ничего такого не рассказывает, да и не занимается ничем таким, о чем мог бы вот с таким же интересом рассказывать.
Ну а что, если все самое с ним происходит, когда Илай рядом с ним? Все вылазки у них совместные, как и все приключения. Самые интересные истории ему рассказывает тоже он. Ну, не считая историй Хэмиша-трубадура про то, как подглядывает за хозяйкой, но о таком Муру был слышать еще, кажется, рановато. Во всяком случае, так казалось Бертольду, хотя некоторые достоверные источники утверждали, что физически он уже вполне в том возрасте, когда слушать о таком не только можно, но и почти что нужно, но Аккерману с этм смириться все никак не удавалось - представить себе Илая, вот этого самого голубоглазого ангелочка, с упоением слушающего рассказы о розовых сосках и волосах между ног соседской графини, он не мог. Да даже и не пытался, если честно. Он вообще старался не думать о том, каким будет Илай, когда повзрослеет, потому что, скорее всего, Бертольду там места не найдется, как бы сильно он не старался и как бы резво сейчас себе не представлял, что когда-нибудь сможет статься по-настоящему ему равным.
-Гефестион, - с важным видом поправляет Бертольд - и еще бабушка надвое сказала, упрыгал бы на своем Буцефале Александр хоть куда-нибудь, если бы не он.
Наверно, упрыгал бы, думает Бертольд. Был бы там только не Гефестион, а какой-нибудь другой...стион. Или не стион. Александр захватил полмира, наверняка бы где-нибудь кого-нибудь да отыскал. В этой истории незаменимой частью был как раз Македонский, так что сложно винить маленького наследника в том, что он не помнит имени его, фактически слуги. Со слугами всегда так - все давно к этому привыкли. Конечно Гефестион слугой был необычным - он был самым близким, самым преданным и Александр очень его ценил, считал равным и вообще рвал и метал, когда тот умер, но в сухом остатке все по-прежнему: Александр - царь, Гефестион - слуга.
Бертольд даже не задался вопросом, почему именно его так раздражали эти мысли.
-Помню конечно, - на всякий случай уточняет он, тем самым давая Илаю добро на продолжение.

+1

7

Вообще, Илаю очень не нравится, когда кто-то его поправляет, исправляет неточности и указывает на ошибки, по крайней мере, если дело касается его рассказов. Ему так хочется знать ответ на любой вопрос и быть максимально ко всему готовы, что опять-таки непосредственно связано с непреходящим желанием выслужиться перед отцом. Однако сейчас, когда Бертольд называет правильное имя слуги Александра, маленький Мур даже и не думает корчить обиженную мину. Напротив, он даже рад слышать, что Аккерман запомнил что-то из его довольно давней истории, да запомнил настолько хорошо, что теперь даже может подсказать самому рассказчику. В данном обстоятельстве маленький наследник скорее видит для себя подтверждение того факта, что рассказывать он умеет очень даже хорошо.
- Да-да, точно, Гефестион, - быстро и даже немного радостно вставляет он, прежде чем Бертольд оставит собственный комментарий на предмет того, куда бы Александр ускакал.
Если честно, Илай даже не сразу понимает, о какой бабушке ведётся речь и что она там такого сказала. Речь друга уже далеко не в первый раз походит для него на какой-то чужой язык. Нет-нет, смысл слов он в принципе понимает, но вот эти странные словосочетания, что в конечном итоге несут совершенно иной смысл – именно они маленькому Муру не всегда понятны. О существовании многих поговорок Илай в принципе впервые от Бертольда то и узнал. Просторечные, в народе придуманные, они не столь часто добирались до аристократического лексикона, тем самым лишая мальчика возможности с ними ознакомиться. Конечно, всякий раз услышав что-нибудь подобное от друга, Муру приходилось у него переспрашивать смысл произнесённым их слов и чувствовал себя в такие моменты он довольно неловко, но любопытство и неугасающий интерес мгновенно притупляли все негативные эмоции.
Ещё Илаю жутко нравится, когда Бертольд начинает браниться. Родители в принципе никогда не позволяли себе использовать ругань при разговоре, по крайней мере, когда рядом находился младший сын, а слуги поскорее закрывали рты и вовсе прекращали свои беседы, когда видели, что где-то неподалёку находится маленький наследник. С Аккерманом подобного никогда не случается. Он всегда называет вещи своими именами, порой совершенно не стесняясь в выражениях, а Илай будто бы каким-то шестым чувством ощущает, что использовать эти слова при родителях очень и очень небезопасно, а потому данное обстоятельство остаётся их маленьким секретом. Да и вообще, как бы Мур не пытался вклинить эти слова в свою собственную речи, всякий раз забывал, где можно начинать браниться. Не хватает опыта.
- Тогда смотри, - от яблока остаётся один огрызок, и он кладёт его на рабочий стол. – Учителем Александра был известный греческий философ по имени Аристотель. Я просто сам не помню, упоминал ли его раньше. Наверное, да, должен был. Или нет?
Илай хмурит брови, старательно пытаясь вспомнить, рассказывал ли он уже ему об Аристотеле или всё-таки не рассказывал. И пусть этот факт роль особой не играет, младшенький тратит на собственные размышления добрых несколько секунд, прежде чем махнуть рукой и решить, что это действительно неважно.
- Будем считать, что рассказывал, - наконец выдаёт он результат своих попыток, пусть даже вспомнить ничего толком ему и не удалось. – Так вот, этот самый Аристотель был учеником другого очень известного греческого философа – Платона. Уж про него я точно раньше тебе ничего не говорил.
А всё потому, что о существовании этого гения мысли в принципе узнал только сегодня. На протяжении всего своего последнего занятия он только и думал о том, как нравится ему Платон и как сегодня же он будет рассказывать Бертольду о том, что он ему нравится. В принципе одной из основных целей для Илая в его образовании стало собирательство всевозможных фактов и историй, которые потом он мог бы поведать своему лучшему другу. Ведь это гораздо приятнее, знать, что знания твои не просто мёртвым грузом рухнут где-нибудь в голове, но и станут гвоздём программы в дружеской беседе. Вообще очень приятно знать, что кто-то станет тебя слушать.
- И у этого самого Платона в свою очередь был свой известный греческий философ-учитель – Сократ. Представляешь? Один учитель другого и все великие философы!
Глаза мальчишки светятся искренним восторгом. Бертольд обязательно оценит всю исключительность данного положения дел. Кто же ещё способен это сделать, если не Бертольд.

+1

8

Ну вот, чего и стоило ожидать. Для Илая Гефестион - всего лишь еще одно имя на бумаге, незначительный персонаж истории.
Конечно он не великий полководец. Конечно не он покорил полмира и покорил бы весь, если бы не болезнь. Конечно не он главный любимец всех современниц. Не о нем слагали песни, не ему воздавали главные почести. Он - лишь побочная составляющая этой истории.
Интересно, он знал, что так будет? Когда присягал на верность, отправлялся в походы? Когда Александру кланялись в ноги вновь и вновь, предлагали самых красивых наложниц в дар, кормили самой вкусной едой? Стоя все время чуть позади, было ли ему грустно? Чувствовал ли он обиду, зная, что, может, и сам бы смог не хуже, коли б не его происхождение? Злился ли он тогда?
Или, быть может, он этого и хотел? Стоять чуть позади, всегда чуть позади, чтобы никто не целился в спину. Выбирать наложниц только после него, чтобы он был самым счастливым. Есть еду, которая была уже не так свежа или горяча, как когда ее ел довольный Александр. Быть может, его счастье было в заботе о своем господине?
-Это который с палкой? - уточняет Бертольд почесав затылок.
Может ли счастье заключаться в беспрерывной заботе о ком-то другом? О ком-то, величия кого тебе не достичь никогда? О ком-то, в газах которого ты, может, и равный, но для остальных - лишь слуга, чье имя так или иначе затеряется в истории? Можно ли быть преданным кому-то настолько?
-Ну а что в этом такого? - не понял Бертольд - вот ты Мур. Отец твой великий. Дед твой великий. И ты должен быть великим. Потому что все вы Муры. Только вот дедушка твой отца твоего не выбирал - отцу пришлось стать великим. И отец тебя не выбирал, вот тебе и приходится пахать как коняре, чтобы соответствовать статусу. Вот это я понимаю величие. А там что? Нашел мальца поумнее - вот и зови учеником. Не справился? Найди другого. Нет в этом никакого величия, так...Одно снобство.
Бертольд запоздало понимает, что сейчас Илай, наверно, обидится - уж с больно большим восторгом он об этой цепочке рассказывал. Бертольд бы и раньше сообразил, но все никак не мог перестать думать о Гефестионе. Теперь надо как-т выкручиваться, а то ведь надуется.
-Лучше расскажи, что они интересного там надумали, - просит он - может и правда умные были.
Вообще Бертольд редко подобным образом комментировал рассказы Илая - обычно он ограничивался чем-то вроде "ага" или "вот оно как", "да ну врешь" или "погоди, я не понял". Критике он если что и подвергал, то скорее сами идеи, да и то, разумеется, не слишком умно и правильно. Личностей, которыми Илай восхищался, он предпочитал не трогать - это было как минимум невежливо, а как максимум - к некоторым из них он относился еще более щепетильно, нежели к любимым некогда солдатикам, которые теперь пылились на полках детской. Однажды они уже очень сильно разочаровались друг в друге, и кончилось это плохо, так что теперь Бертольд чувствовал себя ответственным за то, чтобы Мур-младший не сильно расстраивался. И нет, он не боялся конюха - он теперь был достаточно взрослым для того, чтобы самому отделать этого пьяницу до смерти, просто он был старше и жизнь лучше понимал, а Мур...Мур все еще был ребенком во многих отношениях. Не совсем ребенком-ребенком, но все еще очень наивным, открытым и чистым душой. Бертольд не хотел быть тем, кто все это из его жизни заберет, а потому старался мальчишку даже лишний раз не расстраивать.
Впрочем, он его и не баловал - прямо говорил, если ему что-то не нравилось, грубил, когда это было нужно, злился, когда Илай совсем уж переходил все границы дозволенного. Иногда не разговаривал с ним по несколько дней, но обязательно шел мириться первым.

+1

9

Илай тут же открывает рот, желая вставить своё резкое и обиженное «ну Берт», но так и остаётся сидеть молча, пока всё также беззвучно его не закрывает. Аккерману загнал его в ловушку, выбраться из которой маленькому наследнику совершенно не по силам. Первым же его желанием стала необходимость вступить за любимых философов, начать доказывать, что подобная цепочка действительно уникальна и заслуживает как минимум уважения. Но с другой стороны, с чем ему тогда придётся спорить? С утверждением того, что отец его и дед – великие люди? А ведь мальчишка чуть было не ринулся с головой в борьбу с данным фактом, довольно запоздало спохватился, чему именно должен будет противостоять. Младшему Муру в принципе никогда не приходилось сравнивать своё семейство с наследниками философской традиции, да и вообще сравнивать с кем-либо. Илай прекрасно знает, что семья его ведёт род от величайшей волшебницы прошлого, что они действительно уникальны и как минимум за это имеют право собою гордиться. Но данное обстоятельство является для мальчика настолько привычным и обычным делом, чем-то настолько самим собой разумеющимся, что об этом он никогда и не задумывается.
И всё-таки ему очень нужно что-то ответить. Что-то, что показало бы его уважение к предкам и мыслителям одновременно. А то, что Бертольд назвал великим и его самого маленький наследник так и вовсе пропускает мимо ушей.
- Понимаешь ли, Берт, - неуверенно начинает он, внимательно подбирая каждое слово. – Это немного разные вещи. Эти греки, они не просто так оказались в числе учеников именитого учителя, они заслужили это. Их идеи младшего очень часто противоречили идеям младшего товарища, но это не помешало каждому из них вписать своё имя в историю.
Когда Илай наконец заканчивает говорить, то запоздало осознаёт, что высказаться нейтрально у него всё-таки не получилось и из его слов следует, будто Муры своего положения в общем-то и не заслуживают. Мальчик снова хмурится, не зная, что теперь вообще стоит сказать и стоит ли вообще. Ему кажется, что он в чём-то провинился, пусть в чём именно до конца не понимает. Но из неловкого положения его вытаскивает Бертольд, когда предлагает продолжить разговор непосредственно об идеях философов. Илай наскоро кидает ему в ответ и мгновенно отпускат зародившуюся в его голове дилемму.
- Так вот, как ты понимаешь, обо всех этих мыслителях мы знаем потому, что они что-то писали и эти самые тексты сохранились до наших дней. Хотя жили они то ли в четвёртом, то ли в пятом веке до нашей эры. Больше двух тысяч лет назад, ты вообще можешь себе это представить?
От былой задумчивости не остаётся и следа, маленький Мур всё также не может скрыть своего восторга, раз за разом заостряя внимание друга на поражающих его самого фактах. Ну здесь-то Аккерман уж точно должен с ним согласиться, как иначе? Что может ещё так будоражить воображение, как попытка представить события такой давности, что они вроде бы даже теряют свою право называться реальными. Весь античный мир кажется Илаю частью какой-то фантастической истории, пусть её правдивость и им не поддаётся сомнению. Мальчик искренне верит равно как в существование могучего героя Ахиллеса, сына самой настоящей богине, так и в наличие когда-то произошедшей Троянской войны. О том, куда же делись древние боги, что нередко прогуливались среди людей и от которых у обычных смертных очень часто появлялись дети, мальчик вроде как и не задумывается. Он даже не пытается связать мир нынешний и мир предыдущий в общую логическую цепочку, наслаждаясь самобытностью столь любимых им историй.
- Но Сократ, который учитель Платона, - с умным видом на всякий случай уточняет он, - сам никогда ничего не писал и о его существовании мы знаем только из текстов его учеников. В первую очередь из работ Платона. То есть главным героем его рассказов является его же собственный учитель, который всякий раз с кем-то разговаривает и во время этих самых разговоров высказывает какую-то очень умную философскую мысль. Потому и работы Платона называются диалогами, ведь они и состоят только лишь из диалогов Сократа и ещё кого-нибудь.
Илай старательно пересказывает другу слова профессора, в конце с особым удовольствием высказывая мысль, о которой сам бы уж точно не догадался. Но ведь Бертольду неважно, кем изначально были высказаны столь умные идеи, верно? Он же просто слушает его историю, а значит мальчик всё делает правильно.
Рассказы маленького графа нередко очень сильно затягиваются, потому что прежде чем приступить в основной части своего повествования, он обязательно вставляет продолжительное предусловие, он произнесения, которого просто неспособен удержаться. Вот и теперь он с нетерпением ждёт, пока Берт восхитится его затравкой, прежде чем выложить то, ради чего весь этот разговор и затевался.

+1

10

Бертольд тихо, почти незаметно вздыхает.
Ну вот, приехали. опять какая-то скукотища.
Нет, он не спорил, что дело в нем - может, его, как говорила мать, ограниченного интеллекта и правда было недостаточно для того, чтобы проникнуться рассказом Илая, только вот сути это не меняло -слушать все равно приходилось ему. Хотел он того или нет - всегда только ему, больше Илаю рассказывать было некому. Иногда Бертольду было даже жалко его что ли - вроде бы у парня все есть, и семья, и деньги, и власть. Образование вот еще будет. А поговорить совсем не с кем, даже когда очень хочется. Бертольд и все, остальные слушать не станут. Разве ж это жизнь?
Бертольду вот ни с кем никогда разговаривать и не хотелось, да его и, по большей части, все домашние игнорировали. Слугам он казался зловещим, матери он сто лет в обед не сдался, а уже графы...Муры старались делать вид, что его не существует. Словно бы он игрушка, которую сынок приволок с улицы - грязная, рваная и непонятно кому раньше принадлежавшая. Все словно бы ждали момент, когда уже наконец Илай с ним наиграется, чтобы можно было выбросить ее оттуда, откуда она и взялась.
Иногда это даже пугало Бертольда - что он будет делать, если его и правда выкинут?Куда тогда он пойдет, что будет делать? Нет, он, конечно, не пропадет наверно, но все же...Он ведь никогда не бродяжничал, даже в самые худшие дни мать как-то выкручивалась, находила деньги им на ночлег, да и те далекие суровые дни он уже и не помнил.
И все же собственный страх казался чем-то неправильным - Бертольд бы не из тех, кто пасует перед опасностью, да и не вел себя никогда так, словно бы очень боится отсюда вылететь. Боялся бы-  притворялся улыбчивым и веселым парнем, всегда бы говорил "спасибо" и "пожалуйста", не позволял бы Илаю ходить куда ни попадя и вообще  был бы образцовым слугой, а он...Ну, он таким не был. Преданным - бесспорно, но грубым, слишком прямолинейным, заносчивым. На него жаловалась чуть ли не вся округа и, Бертольд был уверен, его не поколачивали только потому что боялись, что в ответ прилетит сильнее.
Его в общем-то все устраивало, только возникал другой вопрос - почему же тогда он так сильно боится отсюда вылететь?
Быть может, рассказ Илая произвел бы на нео чуть большее впечатление, если бы он мог хоть немного сконцентрироваться на его словах, но, к сожалению, он не мог. Не так часто с ним случалось желание покопаться в себе, но сейчас это уже было даже не желание - потребность.
-Ага, - соглашается он - хорошо устроился. И что, полезное что-то говорил?
Жилось здесь хорошо - было бы глупо это отрицать. Муры людьми хоть и были строгими, но не то чтобы очень. Делаешь свое дело - живешь спокойно. Главным делом Бертольда был Илай - пока с ним все было в порядке, к нему вопросов тоже не возникало, как бы сильно он не бесил, а допустить, чтобы с ним что-то случилось, Бертольд никак не мог. И дело было далеко не в...
А в чем, собственно, дело?..
Шестилетний Мур был отвратителен. Прилипчив до неприличия, строил из себя невесть что и постоянно хотел играть в чертовых солдатиков, которых Бертольду никогда не были интересны. С ним было интересно играть только в школу, да и то не всегда - в основном, когда учились считать и писать, а уж когда Илай пытался рассказывать ему про всякие там революции и войны, становилось как-то совсем неинтересно. Ситуация поменялась, когда Бертольду стукнуло лет 14 - войнушки и политические игрища уже перестали казаться какой-то ерундой, зато к чтению и письму он охладел, решив, что уже умеет все, что ему необходимо. Илай пытался было начать учить его латыни, но абсолютно не пошло - Бертольда едва-едва хватало на английский и остаточные знания немецкого, которые терять было жалко. Большее количество букв просто не влезало в его черепную коробку.
Илай был слабым - бегал медленно, ползал тяжело. На заборы его надо было подсаживать, от мальчишек соседских защищать - те чуяли слабаков за версту и стремились за их счет самоутвердиться.
Но при всех своих недостатках, он никогда не воспринимался как что-то...плохое.
Илай..был. Словно бы всегда был в ео жизни, словно бы ее у Бертольда до него и не было. С ним хотелось проводить время, его хотелось подсаживать на заборы и защищать от соседских идиотов.
Бертольд просто...привык? Или ему это нравилось?..

+1

11

Его просто распирает от нетерпения, он точно уверен, что эта честь его рассказу Бертольду точно понравится и после он никак не скажет, будто бы ничего не понял. Илаю кажется, будто чего-то более серьёзно и интригующего он ему ещё не рассказывал, и в прямом смысл не может спокойно усидеть на месте, ёрзая на диване и теребя пальцами пуговицу своей уже не такой чистенькой рубашки.
Через тройку месяцев Илаю исполнится пятнадцать, и он искренне считает, что в этот самый день он станет по-настоящему взрослым. А о чём обычно говорят и думают все взрослые? Ну конечно, о любви. Всего пять обычных букв, а попытки дать ей определение, описать подробнее не прекращаются уже как несколько тысячелетий. Любовь – это чувство. Любовь – это действие. Любовь бывает разные, а бывает её и вовсе не существует. Любовь живёт в каждом, но не каждый готов показывать её окружающим или вовсе не уверен в её существовании. Любовь объединяет и разделяет. Любовь заставляет остановиться на месте и бежать со всех ног. Любовь вынуждает выть от боли и верить в существование настоящего счастья. Любовь имеет множество смыслов, но чего-то более простого в мире, кажется, и вовсе не существует. Любовь кажется чем-то совершенно далёким, и в то же время находится на расстоянии максимальной близости. Любовь всяким понимается по-разному и всякий оказывается прав. Любовь – для Илая тема таинственная, неизведанная, недоступная и совершенно далёкая. Для Илая любовь – это тема для взрослых. И сегодня с ним впервые завели о ней разговор. Значит ли это, что с сегодняшнего дня он может перестать отсчитывать дни до ближайшего дня рождения?
Когда профессор Хили достал свою толстую потрёпанную книгу, маленький Мур кинул на неё свой самый скептический взгляд. Учитель долго перелистывал жёлтые страницы, выбирая диалог, с которого его подопечному было бы удобнее начать ознакомление с вялимыми премудростями. Название «Пир» выглядело вполне воодушевляющем, и Илай довольно усмехнулся, уже мысленно представляя себя античных дядек, усиленно попивающих разбавленное вино и высказывающих свои взгляды на всевозможные жизненные трудности. Профессор предложил пролистать ему диалог, на что мальчик потратил добрые пять минут, вглядываясь больше в незнакомые и плохо знакомые имена, прежде чем не отважился блеснуть своими знаниями и заявить, что точно уверен, ну как же такой любитель мифологии как он этого может не знать, будто бы Эрот – древнегреческий бог любви. Но его самодовольство быстренько сошло на нет, когда Хили попросил Илая высказать свои соображения на тему сферы деятельности данного божества.
Скорчив самое серьёзное и вдумчивое выражение лица, маленький Мур в течение нескольких минут пытался придумать тот самый ответ, что обязательно понравится его профессору, что ещё раз утвердит его положение эрудированного и хорошего мальчика. Но достойный ответ, почему-то, в голову прийти так и не удосужился. Любовь не имела для него никакого смысла, любовь была чем-то совершенно абстрактным, описанию никак не поддающемся. Илай был в шаге от того, чтобы обидеться на преподавателя за слишком сложный вопрос, но тот, будто бы и ожидая подобной реакции, сам прервал затянувшуюся паузу и предложил подопечному послушать, что же на эту тему думает Платон. И по мере данного рассказа младшенький только и мог, что восхищённо открывать рот, да усиленно моргать своими ангельскими голубыми глазами.
- Не просто полезное, а абсолютно гениальное! – голос его достиг небывало высоких вершин, от чего Илай несколько смутился, но продолжил. – У Платона есть много диалогов, но самый интересный из них, конечно, «Пир». Суть его заключается в том, что несколько друзей и учеников Сократа, во главе с ним самим, приходят к одному из них в гости и начинают рассуждать о любви. И каждый, каждый из них говорит что-то новое. Что-то такое, о чём прежде никто из них не говорил.
Он говорит важно, с видом знатока любовных дел, а сердце его колотится непозволительно быстро. Он же ведь взрослый, верно? О чём ещё могут говорить взрослые, если не о любви? И Бертольд тоже очень взрослый. Теперь-то он точно его поймёт, точно оценит, теперь наверняка Илай не будет выглядеть в его глазах сущим ребёнком. Он смотрит на друга испытующе, оценивая первую реакцию. Он же всё услышал, верно? Понял, о чём теперь говорит немаленький Мур? Смотри, как я вырос. Это тебе не через заборы лазать, да яблоки из чужого сада таскать, это называется «философия». Это называется «взрослая жизнь».
- Вот как по-твоему, что такое любовь?
Он сделает как учитель, начнёт с самого сложного и простого вопроса в мире. Так же будет лучше. Это же будет правильно. Верно?

+1

12

Любовь.
Ну вот серьезно.
Бертольд - худший в мире кандидат для этого вопроса.
Он даже не уверен, видел ли когда-нибудь эту самую любовь.
Отца он не знал, но подозревал, что с матерью их свела далеко не любовь, если конечно это можно назвать "свела". Мать о нем никогда не говорила, ни хорошего, ни плохого, вообще ничего. Словно бы его и не было. Или словно бы она не знала, кто он - такой вариант Бертольд тоже вполне рассматривал.
Потом был отчим, он делал мать по-настоящему счастливой, только вот Аккерман не дурак - он-то, в отличие от отчима, понимал, каким именно образом он делает мать счастливым. И дело было совсем не в его душе. и даже не в члене - в его доме и толстом кошельке. Иное мать в нем не привлекало. Был ли сам отчим влюблен в мать? Ну, наверно да, раз женился на ней, но Бертольд так сильно его ненавидел, что едва ли сможет сказать, как он ее любил.
А потом у матери никого не было. Ну, во всяком случае так, чтобы Бертольд об этом знал. Он вообще не был уверен, что на любила когда-то и кого-то, да и вообще этим вопросом никогда раньше не задавался.
В доме Муров все было чинно и благородно - родители Илая, если и любили друг друга, то как и полагается аристократам, на расстоянии, да и нечасто Бертольд их видел вместе. Были конечно пары среди слуг, некоторые даже женатые и с детьми, но это все не то, их Бертольд почти не знал.
Сам он? Ну, он пока не влюблялся. Как-то не в кого было, кругом одни тупые служанки, ни рожи ни кожи, да и мозгов негусто. Такие Бертольду не нравились. Мать все переживала, что от него кто-нибудь забеременеет, и это опасение как-то ненароком передалось и ему, так что он вообще старался обходить всех лиц женского полу стороной.
Бертольду почти 18, а он, если честно, вообще сильно сомневается, есть ли эта штука на свете-  любовь.
-Ну это как в той книжке, о которой ты рассказывал, - начинает он  с умным видом - где в конце еще они оба умерли.
Да, это, пожалуй, самый точный ответ из всех, на которые он способен - где-о в книжке написано, что это вот так. Бывает ли иначе? Кто знает. Правда ли бывает? Тем более не проверено.
Вдруг становится как-то неловко - неужто у него и правда нет ответа получше? Ему ведь так много лет, а любовь - она же повсюду, про нее все говорят всегда, и он что, ни разу ее не видел? Такую, чтоб настоящую, такую, как в тех книжках, которые графиня Мур читает по вечерам вместе со своей противной дочерью?
Как любовь прошла мимо него?..
Ведь соседские мальчишки только и болтали, что о девчонках. Дочь пекаря, сестра сапожника, внучки старосты из соседней деревне - каждую они находили, за что похвалить. Та высокая, у этой красивой кожи, у еще одной коса до пятой точки. Все грудастые, краснощекие - такие, какие обычно мальчишкам и нравятся. Бертольд видел каждую из них, только вот...Нет, они все были бесспорно красивы, особенно дочь брадобрея - в нее Бертольд, казалось, вообще мог бы влюбиться, только...Не влюбился. Ни в одну из них. Пока мальчишки вздыхали и строили планы по завоеванию женских сердец, Берт лишь кивал и поддакивал, словно бы правда понимал, что происходит. Он, в общем-то, понимал, просто был совершенно не заинтересован.
Вот так как-то и вышло, что Джек, из дома справа, вниз по улице. сменил уже пять девчонок, а Бертольд все еще ни одной. Мальчишки даже пробовали смеяться над ним из-за этого, но над Аккерманом попробуй посмейся - зубы по округе потом долго искать будешь.
И все же - почему ни одна девчонка не была для него достаточно хороша?..

+1

13

Он смотрит на Бертольда внимательно, выжидающе, в надежде, что тот вот-вот выскажет мысль, не только достойную философии самого Платона, но и во сто крат превосходящую её. Ведь Бертольд же уже взрослый, верно? А значит непременно разбирается во всех этих любовных делах. Для Илая он самый настоящий гуру, единственный, к которому мальчик уже готовится обратиться, как только почувствует, что в какого-то сломя голову влюбился. Бертольду он доверяет больше, чем кому-либо ещё в их огромном доме. Ну право же, не полезет же юноша с не самыми детскими вопросами к строгому отцу или, что ещё хуже, к матери. Родители – это хорошо. Родители – это действительно очень близкие люди, но определённо не тогда, когда дело касается секретов. Ну уж по крайней мере не в то время, когда тебе лишь почти пятнадцать. Бертольд же его лучший друг, и Бертольд его уж точно не осудит. Будет смеяться, выскажет своё критическое «дурак», но осуждение – это не про него. Для Илая не существует большего авторитета по любому вопросу, чем угрюмый Аккерман. Потому он и не бросает рассказывать ему что-то, ведь помимо необходимости поделиться, Мур имеет крепкую потребность преподнести словесный дар своему несведущему божеству.
Однако ответ Бертольда маленького наследника никак не удовлетворяет. Одно дело он сам, не смогший дать вразумительное объяснение своему преподавателю, на то он ещё и ребёнок, в конце концов – по крайней мере, так себя оправдывает Илай. И совсем другое Бертольд, чьи щёки потихоньку начинают обрастать маленьким и рыжими волосками.
Поначалу, Мур даже как-то призадумался, о какой же конкретно книге говорит Аккерман. Наскоро перебирая в голове все возможные варианты, он остановился на Шекспире и почти уверился в ответе, да вот потом вспомнил, что Бертольду о нём никогда и не рассказывал – англичанин самому Илаю никогда не нравился, а о чём-то ему не интересном привычки рассказывать он не имел. Последовавшая за отказом от возможного варианта мысль так и вовсе заставила Мура недоверчиво сощурится. А говорит ли Аккерман вообще о чём-то конкретном? Книжек, в конце которых кто-нибудь из влюблённых умирает, на свете существует слишком много, а потому ответ Бертольда не имеет какого-либо смысла. Илай чувствует себя человеком, которого старательно пытались провести, но в последний момент он всё-таки смог увидеть истинное положение вещей. Похвалив себя за сообразительность, Мур склонил голову на бок.
- Это которая? – самым хитрым тоном. – Я о многих таких книжках тебе рассказывал.
С возрастом мальчик постепенно начинал более внимательно относиться к тому факту, что всю необходимую для жизни, как ему кажется, информацию Бертольд получает исключительно от него. Не так уж и давно прошли их уроки чтения и письма, во время которых Илай впервые почувствовал свою власть над другим человеком, за что очень скоро поплатился. Постепенно он начинал осознавать, что не из нежелания Аккерман не занимается с учителями и не читает книжки, а потому что попросту не имеет такой возможности. Илай в этом почти уверен, это его гениальное открытие, что в его маленьком сердце вызывает огромную тоску. Как-то раз, когда во время его очередного рассказа Бертольд проявил недюжинный энтузиазм, маленький Мур настолько проникся этим обстоятельством, что после их импровизированного занятия тут же отправился к отцу с просьбой, чтобы тот разрешил Берту учиться вместе с ним. Граф Мур смерил сына долгим, задумчивым взглядом, после чего прочитал ему самую настоящую лекцию о том, почему дети служек не могут учиться вместе с господами. Конечно, из рассказа отца Илай ничего толком и не вынес, ходил потом весь день какой-то грустный и пообещал себе, что если Бертольд когда-нибудь его попросит научить его всему, что он знает сам, то мальчик ни в коем случае не откажет. Но Аккерман почему-то не просил. Он слушал его рассказы, научился читать, писать и считать, но кроме этого ничем и не интересовался. Так Илай и ждёт до сих пор, пока Бертольд наконец проявит интерес к учению.
Подумав о том, что Берт, верно, сам сейчас позабыл обо всех книгах, о которых когда-либо рассказывал Мур, что нередко случается, когда просят рассказать о своей любимой книге, Илай снисходительно вздыхает и решает несколько переформулировать вопрос. О том, что от его переформировки меняется не только смысл вопроса, но и уровень личностного присутствия отвечающего в его ответе, мальчик как-то и не думает.
- Ну хорошо, - ему даже удаётся исключить из своего голоса снисходительность. – Вот ты когда-нибудь кого-нибудь любил?

0

14

А почему вообще люди влюбляются? Так ли это нужно?
Бертольд где-то слышал, что чтобы пожениться и завести семью. Детей завести, хозяйство поднять...Ну, во всяком случае, у бедных так. У богатых типа Муров наверно как-то по-другому.
Но детей ведь и без любви заводят. Вон, просто посмотрите на мать Бертольда. На самого Бертольда, если все еще не уверены. Не нужна никакая любовь для делопроизводства, а хозяйство можно и самому поднять. Тяжело конечно будет, но можно же?..
Так зачем людям эта любовь?..
-Да кого и когда мне любить, - отмахивается Бертольд - любят достойных, а где их взять? Да и времени у меня нет, я же с тобой постоянно, - получается как-то даже обиженно, так что Бертольд добавляет - мне с тобой интереснее, чем с девчонками.
И это чистая правда. С Илаем все делать интересно - слушать его, учиться у него. Гулять с ним, воровать чужие яблоки. Смотреть, как он читает или пишет что-то. Даже ел он как-то по-особенному.
Берт только сейчас понимает, насколько часто он все-таки смотрит на Илая. Наверно, так часто, что уже может предугадать, как он будет вести себя в той или иной ситуации. Как морщится, когда недоволен. С каким лицом ест невкусный завтрак. Как старается не выдать отцу, что очень устал и уже хочет пойти на улицу, а не слушать его нудные нотации. Наверно никто не умеет так распознавать эмоции Илая, как Бертольд.
А другие? Да никто больше Бертольду интересен и не был. С другими мальчишками он общается так - для поддержания статуса. Все слуги общаются друг с дугом, так что ему тоже положено. Илай же общается с другими богатыми детьми, потому что должен? Вот и Бертольд должен. Это же не значит, что они им интересны.
А кто интересен Илаю? Нет, если бы он влюблялся, Бертольд бы об этом первым узнал- в этом он даже не сомневался, но вообще, был ли кто-то, кого ему было также интересно слушать? Учителя, конечно не в счет.
Илай ведь тоже всегда с Бертом, когда не с учителями. Ходит только куда отец скажет и потом недовольно и устало вздыхает. Зовет Берта при любом удобном и не очень случае.
Они всегда вдвоем и никто им не нужен.
Так ведь?
Зачем влюбляться, если они есть друг у друга и им вместе по-настоящему хорошо?
Илай симпатичнее любой девчонки, Илай умнее. Илай не боится его и никогда не кричит. Илай не считает ег злым или плохим. Илай ворует с кухни тряпки, когда Бертольд разбивает нос о чей-нибудь кулак. Илай разрешает спать на диване в своей комнате, когда они в очередной раз ругается с матерью. Илай о нем заботится так, как никто и никогда не заботился и, наверно, не будет.
Так зачем Бертольду кто-то еще, кто-то другой?
И что он, с другой стороны, будет делать, когда его отсюда выгонят? Такие как Илай, наверно, не на каждом шагу валяются. Таких, как Илай, и нет наверно больше нигде. Он красивый, хоть и не девчонка. Он умный, хотя еще такой маленький. Родной матери до Бертольда дела нет, а ему есть.
Зачем нужна любовь, если есть такое...Такое что? Как это назвать?
Преданность, забота? А как назвать, когда все вместе?
Наверно, у Александра с Гефестионом было также. Наверно для Гефестиона Александр тоже всегда был самым лучшим. Поэтому и не страшно было, что он господин. Поэтому и не страшно было, когда он выбирал лучших наложниц. Нестрашно было смотреть ему всегда в спину. Ничего было нестрашно, если уступать надо было только ему и никому больше.
Было страшно только умереть раньше, чем он. Уйти одному в неизвестность, но оставить Александра с еще большей неизвестностью.
Такой едь должна, наверно, быть любовь? Преданной и заботливой. Самой красивой и самой интересной. И неважно, какой ты для других, и тебе никто не важен из других, потому что зачем?
И если Гефестион любил Александра
Любит ли он Илая?

+1

15

Круг всех знакомых-ровесников Илая делился на две части: те, с которыми он был знаком через Бертольда и те, с которыми его познакомили родители. И, что может показаться странным, эти группы были примерно равны по количеству входящих в них людей находящихся. Что, в принципе, свидетельствует о нелюбви мальчика к общению с одногодками. Со знакомыми Аккермана, а такими он именовал любого встретившегося им во время их путешествий по городу ребёнка, называвшего его друга по имени, Илай общался очень и очень опосредованно. Вернее, всё их общение сводилось к их попыткам как-нибудь раздразнить маленького графа и скорейшему вмешательству в это дело Бертольду. С детьми родительских друзей младшему Муру общаться было проще, но совершенно скучно. Все они были напыщенными, подстать родителям, не видящие дальше своего носа. Это понимал даже совсем уж юный Илай, снобизма в котором нередко оказывалось почему-то недостаточно. Так и выходило, что единственным более-менее сверстником, с которым маленький Мур любил проводить время, являлся только Бертольд. А больше никого, по сути, ему было и не надо.
На ответ Аккермана он вроде как понимающе ведёт головой, кивает. Ну и правда, откуда здесь взяться кому-нибудь достойному, верно? Бертольд то уж точно ерунды не скажет. Конечно, Илай уже думает хорошенько так возмутиться, мол, никто тебя со мной возиться и не заставляет, но не успевает этого сделать – его последние слова спасают положение.
Он вновь слишком усиленно задумывается над словами друга – чтобы Аккерман не сказал, маленький граф всегда принимает его слова за чистую моменту и потом вдаётся в ненужные, слишком глубокие размышлении. Ну да, ему с девчонками тоже не интересно. Не встречал ещё Илай ни одной девчонки, что не выводила бы его из себя. Все они были в его глазах абсолютно одинаковыми. Все как на подбор с двумя длинными косичками, писклявым голосом и парой кривеньких ножек. И нельзя сказать, что мальчик был совсем не с кем из их племени не знаком, совсем напротив, маленькие леди так и норовили оказаться в его доме вместе со своими достопочтимыми родителями. Однако даже по родительской просьбе, Илай не мог заставить себя проводить с ними больше часа, после чего непременно сказывался больным и отправлялся в свою комнату, где открывал окно и ждал, пока в него влезет Бертольд.
Единственной девчонкой, к которой маленький Мур какое-никакое уважение, является его собственная сестра. Правда вот Сильвия уже давно взрослая и скорее походит на маму, чем одну из тех негодниц, что захаживали к рыжему семейству. Сильвия хорошая, и голос у неё приятный, и, наверное, Илай даже мог бы назвать её красивой – ну не может же его родная сестра быть уродиной. И всё-таки Сильвия – это совсем другое. В первую очередь она член семьи, да и давно выросла из того возраста, когда стала бы играть с младшим братишкой в салки, носясь по огромному семейному саду. Сильвия, конечно, тоже девчонка, но Сильвия в счёт не идёт.
- Знаешь, а ты, наверное, прав, - наконец соглашается Илай. Сидеть на диване в сгорбившемся состоянии ему порядком надоело, а потому он съезжает вниз, вытягивает ноги и ровнёхонько ложится на спину, вытянув ноги, всё ещё находящиеся в ботинках. – Мне с тобой тоже интереснее, чем с девчонками.
Пытается говорить тем же тоном, что говорил Бертольд. Подражает ему, насколько хватает опыта и желания. Илай укладывает на живот руки, переплетя пальцы в замок и пялится в потолок.
- И Платон тоже говорил, что любовь к женщине – это плохо. А он то точно умный, глупости не скажет. Значит и вовсе эти девчонки никому не нужны, да?
Он наклоняет на бок голову, чтобы посмотреть на всё также сидячего на Аккермана. Смотрит на него ожидающе, наивно моргая и всё дожидаясь, пока тот с ним согласится. Согласие Бертольда для него важнее всех девчонок мира вместе взятых.

0

16

От слов Илая Бертольд чувствует смутное удовлетворение. Конечно, он и так знал, что Илаю с ним хорошо - это ведь и без слов понятно. Он бы с ним столько не возился, если бы ему было с ним скучно. Он бы не звал его к себе, не читал бы ему, не рассказывал бы все то, что рассказывает, даже когда Бертольд не понимает. Бертольд вообще казалось, что Илай видит его умнее, чем он есть на самом деле, но спрашивать или проверять не хотелось.
И Илай, в конце концов, не называл бы его другом, да?
Илай называет. Илай правда считает его своим другом. Сравнивать Бертольд было не с чем и не с кем, но если это и у остальных людей считается дружбой, то его это слово полностью устраивало. А если нет? Что, если другие люди как-то иначе воспринимают дружбу? Да в общем-то без разницы.
-Девчонки вообще скучные. Твои хоть одеваются красиво и пахнут вкусно, а мои так... Ерунда какая-то.
Бертольд всех людей делил на две категории: "твои", подразумеваю конечно богатых, и "мои", имея в виду слуг и простых работяг. Его это разделение ничуть не тревожило - ему нормально было быть из числа "своих", о несправедливости этого деления он как-то и не задумывался, хотя слышал краем уха, что есть и те, кто таким делением очень недоволен. А чем там можно быть недовольным? Ну да, он беден. Ну да, Илай богат. Им ведь это не мешает? Людям вокруг - да, но тоже ведь не всем. Это все было похоже на игру, одну из тех, что Бертольду не нравились. Навпрде дочки-матери, только какую-то жестокую. Где надо притворяться, что ненавидишь кого-то за то, беден он или богат. И если ты беден, обязательно ненавидь богатых. Если богат - презирай бедных. А какой смысл? И те и другие просто снобы, а снобов Аккерман не любит. И игры эти непонятные не любит.
Многие мальчишки в округе в эту игру тоже играли, поэтому и они Берту не нравились.
Илай игры всегда поинтереснее придумывал.
-Ну это он загнул, - не соглашается Бертольд - вот если бы твой папа... - нет, для таких рассказов, Илай, пожалуй, ещё слишком юн - ну вот мама твоя. Если бы папа твой на ней не женился, тебя бы не было? И мою маму кто-то... Любил. Если бы никто женщин не любил, то детей бы не было. А если детей нет - никого нет. Так что без женщин нельзя. Их любить надо.
Так все и есть. Мужчины любят женщин, у них рождаются дети. Люди книжки пишут об этой любви, песни сочиняют, картины рисуют. Любить женщин - правильно. Всё мужчины любят женщин.
Поэтому он Илая любить никак не может. Он ведь не девчонка, хоть и похож очень. Илай ему ребёнка не родит, значит, не любовь это вовсе, что-то другое.
Бертольд внезапно вспоминает случай, о котором Илаю никогда не рассказывал. Ну, как никогда - он просто произошёл не так давно, и случая рассказать пока не было, да и зачем? Илаю такое неинтересно будет. Да и сам Бертольд ему значения особо не придал.
Это была какая-то подруга Сильвии. Ну, насколько уж они дружили, Бертольд не знал, но приходила она всегда к ней. Они запирались в комнате юной графин, о чем-то брлтплие, смеялись так, как Илаю с Бертольдом не разрешали. Сильвии вообще как-то больше разрешали, чем Илаю, и иногда Бертольду было очень из-за этого обидно.
И вот как-то недавно, она вдруг подозвала Бертольда. Сильвии не было, Илая тоже. Ну, Бертольд и подошёл. Она попросила налить чаю. Бертольд налил, ему же не сложно. А она взяла и поцеловала его. Бертольд даже не понял, что именно это сейчас происходит, а она хвать, и схватила его между ног. Ждала чего - то наверно, но Бертольд давно усвоил - на людей Илая лучше даже не смотреть, чего уж говорить о физических контактах. Губы у неё были конечно мягкие, и пахло вкусно, и держала она так... Приятно. Не как если бы он сам. Она вздохнула как-то радостно, мол, меньшего и не ждала, и тут Бертольд опомнился. Оттолкнул её и ушёл.
Рассказал матери, потому что - а кому ещё? Она хоть и дура, но в таких вещах лучше всех понимает. А она хрясь - и подзатыльник дала. Сказала, с ними так нельзя. Сказала, надо было дать, что просили. А она ведь ничего не просила. Только восхитилась.
В общем, Бертольд опять ничего не понял.
Так что это нормально. Женщины мужчин тоже любят. Иногда даже больше, чем мужчины их.

Отредактировано Berthold Ackermann (06-02-2019 01:41:30)

+1

17

В голове Илая никогда даже и не возникало вопроса о том, что было бы, если бы его отец не женился бы на его матери. Для мальчика такого развития событий не могло случиться в принципе. Его отец – наследник известного рода, глава семьи, а такой человек обязательно должен быть женатыми, разве нет? Отец женился на его матери потому, что родословная её не вызывала нареканий, а значит женщина имела возможность полноценно войти в число Муров и послужить на благо династии. Они поженились, потому что так было надо, и Илай уже сейчас знает, что тоже когда-нибудь женится. Эта мысль вкладывалась в его голову с самого детства, просто как данность и неоспоримый факт. Мальчик ещё не очень хорошо представлял себе значение слова «брак», когда впервые услышал о том, что обязательно должен в него вступить. Просто потому, что так надо. Во благо семьи. И пару раз поразмыслив над этим, он пришёл ко мнению, что жениться должен обязательно по любви. На девушке, с которой он захочет провести всю оставшуюся жизнь. Ну или хотя бы жить с ней так, как жили его родители.
А родители жили довольно неплохо. В их семье не принято было поднимать друг на друга голос, всё принималось к сведению с первого раза и немедленно исполнялось. Правда и мнение своё высказать было нельзя, как-то непринято спорить, из-за чего периодически чувствовалось витающее в воздухе напряжение, что никогда не озвучивалось вслух. Отношения между четой Мур строились исключительно на взаимоуважении и принятии друг друга, но никогда Илай не видел между родителями какой-то особой близости. К ним в дом приходили разные люди, пары, семьи, и иногда, а точнее очень редко случалось, что супруги вели себя друг с другом как-то совершенно иначе. Часто касались друг друга, смотрели друг на друга так, будто в мире никого больше и не существует. Первое время Илай находил это очень странным, но потом от таких гостей ему начинало делаться очень грустно. Было у них что-то такое, что-то неуловимое, что никогда не было у богачей Муров и, судя по всему, уже никогда и не будет.
- Ну, не знаю, - несколько огорчённо отзывается Илай. Не согласиться с Бертольдом он не может, но и идти наперекор Платону тоже как-то не хочется. – Платон говорил, что женщин можно любить только из-за их тела, но такая любовь – она неправильна. Вообще любить из-за тела никого неправильно.
Что значит «любить тело» Илай представляет себе очень смутно. Платон пишет об этом как о факте, но вовсе не раскрывает подробностей, в то время как любовь духовную освещает со всех сторон и раскладывать всё по полочкам. Мальчик в принципе никогда особенно этим вопросом и не интересовался, по крайней мере пока. Никто в его присутствии в принципе о таком и не говорил. «Красива», «прелестна», «прекрасна» – все эти слова он нередко слышал в отношении своей матери, сестры или ещё какой-нибудь особы женского пола. Но Илай так и не мог понять, чем женская ножка, срытая под длинной юбкой, краше последнего летнего заката, что как-то раз они с Бертольдом наблюдали над соседним полем. Женщин принято именовать красивыми, восхищаться их телами, но маленький Мур никак не мог для себя это как-то объяснить. Задумываясь над этим вопросом, он всякий раз утешал себя тем, что ещё действительно маленький и когда-нибудь действительно всё поймёт. Но «когда-нибудь» почему-то никак не наступало.
- Бертольд, слушай, можно я сейчас задам тебе вопрос, только ты пообещай мне, что не станешь смеяться, ладно? – говорит Илай как-то тише, как заговорщик, но немного напугано. Он ждёт, пока Бертольд ему честно-причестно пообещает не смеяться, после чего наклоняется к нему поближе и совсем уж тихо продолжает. – А как вообще появляются дети?
В свои почти пятнадцать Илай обладает неплохими знаниями в истории, культуре, математике, языках и нескольких других науках, но в деле этом является самым настоящим профаном. Как-то раз, ещё лет пять назад, мальчик попытался задать отцу подобный вопрос, но тот лишь назвал его слишком маленьким для подобных разговоров и отправил его немного подрасти. С тех пор прошло немало времени, но младший Мур так и не решил, достиг ли он уже того возраста, когда можно задавать подобные вопросы или ещё нет. А спрашивать у кого-то другого ему не хотелось. Ему вообще не нравилось давать окружающим возможность уличить его в каком-либо незнании, тем более в таком, что знают, кажется, все. Единственным человеком, к которому с подобным мог он обратиться, был Бертольд. Бертольд бы обязательно рассказал ему всю правду, может быть посмеялся бы, но рассказал. Они же друзья. Правда всё случае удобного, чтобы спросить как-то не находилось. Зато сейчас Илаю кажется, что лучшего момента и не найти.

0

18

-Ну, тогда, может, он и прав, - на этот раз соглашается Бертольд - тело же не вечное. Оно же меняется.
Философы эти, все-таки, дело говорили. Бертольд не всегда был с ними согласен, часто просто не понимал того, что они имели в виду, но иногда они были правы. В той или иной мере. Бертольда даже удивлял факт, что такие древние люди могли сказать что-то, что будет правильно звучать и сегодня. Он бы предположил, что все они были колдунами, да вот только Илай говорил, что доказательств тому не было и нет, и никто из магов не живет достаточно долго для того, чтобы как-то подтвердить или опровергнуть теорию Аккермана.
Тело и правда не вечное, но люди же живут как-то так много лет вместе. И стареют, и умирают. Так что же они все - идиоты? Любят не тех, кого надо? Да нет, там все глубже. Наверняка дело просто не только в теле.
Вопрос Бертольда не то чтобы застигает врасплох, хотя бы потому что он-то точно знает, что может на него ответить. Про любовь он. может, и не знает ничего, но вот откуда дети берутся разобрался уже давно. В теории конечно, но разобрался.
Только вот сомневался, что Илаю стоит это рассказывать.
-А твои учителя, что, не говорили? - с подозрением спрашивает он. Может, это какая-то проверка. Ну, один из тех вопросов, на которые Илай уже знает ответ и спрашивает просто чтобы проверить, знает ли Бертольд.
Однако парень выглядит смущенным, и даже раньше, чем он отвечает, Бертольд знает - не говорили.
Бертольд столько раз обещал графу не рассказывать Илаю о мире того, чего ему знать не должно. Обещал не знакомить со своими знакомыми из города, обещал не таскать в сомнительные места. Буквально обещал защищать его графские честь и достоинство. Инструкций по вопросам подобного рода как-то не поступало, но отчего=то Бертольду кажется, что не так Мур-старший планировал, чтобы его сын об этом узнал. Он же ему на каждом приеме подсовывает очередную барышню на потанцевать, не просто же так он это делает? Не просто так.
Только вот если никто не рассказал Илаю, что делать с этими барышнями - как он поймет-то? Недочет.
-Я скажу, но ты отцу не расскажешь, что это я тебе рассказал, - Бертольд проводит по сердцу большим пальцем крест-накрест и смотрит требовательно, пока Илай не повторяет за ним жест. Удовлетворенно кивает и продолжает - давай начнем с конца. Детей рожают женщины. Женщины беременеют от мужчин, поэтому для детей нужна женщина и нужен мужчина. Без них обоих ничего не получится. Ну, получилось один раз, но мы сейчас не об этом. Так вот. Чтобы забеременеть, женщина должна переспать с мужчиной. Не просто поспать в одной кровати, а...-Бертольд задумывается, как бы лучше это объяснить. Конечно проще всего было бы отыскать те картинки, что ему на пуговицы выменял сын пекаря, но Бертольд искать их будет дольше, чем объяснять так - ну вот ты же просыпаешься иногда с мокрым бельем, да?
Бертольд знает, что да. Поллюции наследника были большим событием среди слуг, об этом знали все и каждый. Обсуждали, что он наверняка скоро женится. Что заведет себе молодых служанок, дабы те его ублажали. Что от него обязательно кто-нибудь скоро понесет и тогда хлопот не оберешься. Даже на всякий случае послали одну горничную узнать, где живет ведьма, торгующая порошками против внезапных беременностей. Словом, все были готовы к этому этапу в жизни Илая, кроме, кажется, самого Илая. С Бертольдом они об этом толком не поговорили, и Берту даже было немного обидно - стесняется он его, что ли? Подумаешь, с Бертольдом тоже такое случалось. И все еще иногда случается. Со всеми мужчинами такое случается и, раз Илй так хочет поскорее вырасти, должен понимать, что изменения ео тела неизбежны.
-Ну вот. А если бы эта жидкость попала в женщину, она бы забеременела. Ну, в определенное место конечно, если куда попало, то ничего не выйдет.  Такое место только у женщин есть, а такая жидкость - только у мужчин. Женщины как сосуды, выходит, - и, предвещая следующий вопрос, добавляет - а про место ты лучше сам поищи, я на пальцах тебе ничего не объясню. Оно там же, где у нас член, но совсем другое. Туда мужчины вставляют член, спускают жидкость и все.
Кажется, он объяснил доступно. Во всяком случае, сам Бертольд бы понял.

+1

19

Когда он всё-таки произносит свой вопрос вслух, жить, кажется, становится несколько легче. По крайней мере, Аккерман не бьётся в историке, отреагировав очень даже спокойно. На такую реакцию маленький граф даже не смел и надеяться. Он уже был готов услышать встречный вопрос «а ты что же, сам не знаешь?», и всё же милостиво избежал данной неловкости. Поведение Берта лишь ещё раз утвердило мнение Мура о том, что тот очень хороший друг и надёжный человек, доверить которому можно любое, даже не самое приличное дело.
- Со мной вообще на эту тему никто разговаривать не хочет, - жалуется ему Илай.
И не сказать, чтобы он особенно у кого-то что-то выспрашивал, да вот суть дела от того не меняется. Даже у Бертольда спрашивать об этом не сказать, чтобы было очень ловко. Мур отводит от друга взгляд, боясь встретиться с ним глазами, разглядывает потолок, письменный стол и иные предметы, находящиеся в комнате – всё, лишь бы не наткнуться на его взгляд.
Лишь на одну секунду он позволяет себе вновь посмотреть на Бертольда, чтобы большим пальцем на груди нарисовать невидимый крест. Конечно, он никому не расскажет, хорошие мальчики не выдают секретов – ни своих, ни уж тем более чужих. Да и потом, зачем ему вообще о таком рассказывать отцу. Илай прекрасно понимает, что за излишние знания в данном вопросе граф Мур его по голове не погладит, а совсем напротив – вновь кинется его вычитывать и объяснять, почему и когда он поступил неправильно.
О том, что для рождения детей требуются мужчина и женщина, мальчик, конечно, знает. Знает и о том, что между ними должно произойти что-то такое, после чего через какое-то время на свет появится их ребёнок. Здесь Бертольд ему Африку не открыл, да вот слушать обо всём об этом всё равно как-то не очень ловко.
А вот когда Аккерман задаёт вопрос непосредственно ему, у Илая начинают прямо-таки гореть покрасневшие уши. Данная проблема начала мучать его может чуть больше года назад, и первое время мальчик никак не мог понять, что же с ним происходит. Это было стыдно и страшно, а в какой-то момент маленький Мур и вовсе решил, что умирает, после чего направился с трагичной новостью к отцу. Тот в своей строгой манере объяснил сыну, что ничего страшного с ним не произошло и это лишь один из этапов его взросления. Да вот даже сухие отцовские разъяснения не смогли полностью успокоить Илая, а испачканное бельё всякий раз вгоняет парнишку в краску.
Вот и теперь, с каждым новым словом Бертольда, Мур становится всё более и более красным, а к концу повествования так и вовсе походит на свежесваренного рака. Конечно, он сам попросил просветить его в данном вопросе и собственную реакцию примерно представлял, да вот только легче от этого нисколечко не становится. В принципе, о чём-то таком он и догадывался. Пусть с анатомией человеческого тела был знаком довольно поверхностно, но каким-то шестым чувством всё-таки предполагал, о чём станет рассказывать Аккерман. И может быть обсуждение жидкостей и беременностей смутило бы его не на столь уж сильно, а вот от двухразового произнесения слова «член», Илаю становится плохо. Он лежит не шевелясь, будто так его никто не заметит, весь потный и всё также не понимает, куда ему деть свой взгляд. На Бертольда смотреть совсем не хочется, но и даже находится в таком смятении как-то совсем уж глупо. Он скашивает глаза на Аккермана и делает маленький глоток воздуха, чтобы хоть немного успокоится. Если всякий раз он будет чувствовать такую неловкость от обсуждения столь простых и естественных вещей, Бертольд очень скоро перестанет с ним общаться – в этом Мур абсолютно уверен.
- А ты, - запинается, но пытается говорить уверенно, пусть это у него совсем и не получается. – Ты когда-нибудь был, ну это, ну с женщиной?
Наверное, в любой другой ситуации Илай не позволил бы себе задать кому-то подобный вопрос. Но в нынешней ситуации, когда он и без того уже готов провалиться под землю от стыда, даже самый тяжёлый вопрос кажется ему вполне естественным. Ну это же Бертольд, у него же о таком спрашивать можно, да? Они же всё-таки друзья.

+1

20

Вопрос заставляет Бертольда помрачнеть.
-Когда-то очень давно, - сухо произносит он - один мужчина сделал это с моей матерью. А потом родился я. Не хочу, чтобы такое повторилось.
Он не очень хотел, чтобы тема хоть когда-нибудь об этом зашла. Он не переживал, что у него нет отца, в конце концов, он пока не видел ни одного примера хорошего отца, так что ему вообще казалось, что таких в природе не существует, но вспоминать об этом, а тем более говорить, он не любил. Мать врала слугам, что он умер очень давно, погиб на войне или в пожаре, или ещё что-то такое, Бертольд не вникал. У него никто ничего и спрашивал - и ладно.
Вопрос деторождения и правда был для него ключевым, когда речь заходила о том, ухлестывать за девчонками или нет. Он был здоровым парнем, вполне осознавшим нужды своего тела и, если влюбляться он не влюблялся, то вот от простых потребностей тела не мог избавиться при всем желании. Останавливала только собственная история, но останавливала серьёзно.
Разумеется, среди его знакомых мальчишек быть девственником было непочетно, если не сказать стыдно, но Бертольд был достаточно молчали и достаточно сильно бил, чтобы к нему никаких вопросов не возникало, а если и возникало - он мгновенно их решал. Словом, за репутацию он свою не волновался.
ОН знал, что рано или поздно это должно произойти так или иначе. Появится какая-нибудь очень красивая девушка, перед которой его природа устоять не сможет. Где-то в глубине души он надеялся, что женится на ней, что у них дети будут... Правильными. Как Илай. Как Сильвия. Не как Бертольд.
-Ну ладно, - ему не нравится, куда завели его мысли, поэтому он решает переключиться. Смотрит на красного как рак Илая, вздыхает про себя. В его возрасте все прочие знакомые Бертольда уже без стеснпния говорили на любую тему, да и сам Бертольд не стеснялся никогда и ничего. Илай, конечно, был другим случаем, но все же, ну вот как так можно? Питать такую тягу к познанию всего, что вокруг тебя, но при этом стесняться таких простых и естественных вещей? Из Илая растили комнатной лимонное дерево, почти такое же, как все те в саду графини Мур, и Бертольд про себя много негодовал на этот счёт. Даже у матери спрашивал, нормально ли это, на что она сказала, что для богачей - вполне. Ему ведь, в конце концов, не в грязи со свиньями возиться, как Аккерману, так к чему ему вообще что-то знать о грязи?
Логика в этом была, но Бертольду все равно это все не нравилось. Это делало Илая слабее, а он ведь не сможет быть рядом постоянно. Постарается конечно, но невозможно же денно и ночно следить за кем-то?
А вот Гефестион мог, ловит он себя на мысли и тут же ругает. Какой, к черту, Гефестион? Почему он вообще опять вернулся к этой теме? Он ему вообще не роаня, в конце концов. Гефестион был воином, вёл за Александром его армию. У Илая Армии нет, да и на Александра он похож не был. Хотя, вроде бы, Александр тоже был очень красивым.
Надо занять голову чем-то ещё, хотя бы пока Илая не позовут ужинать. О чем они там говорили? А, о любви.
-Если любовь к женщине так ужасна, то какая любовь - хорошо по его мнению? - лучший способ вывести Илая из стеснпния это вернуться к теме, в которой он чувствует себя уверенно. Вот Платон этот ему явно нравился, о нем и надо разговаривать.

+1

21

Задавая свой вопрос, Илай был готов услышать в ответ очень многое, но никак не это. Бертольд как-то мгновенно помрачнел и голос его, так уверенно повествовавший о довольно непристойных вещах, очень изменился. В таком состоянии маленький Мур видел друга нечасто, ведь не каждый день юноша позволял подбираться так близко к тому, что таится у него на душе.
На самом деле, о родителях Бертольда Илай знал очень и очень немного. И в первую очередь по той простой причине, что никогда данным вопросом и не интересовался. Не считал это существенным. Какая там разница, как дела у его мамы и папы, если мальчика интересует исключительно младший Аккерман. Да будь они хоть треклятыми ворами и убийцами, это не как не повлияло бы на его отношение к их сыну. Во-вторых, сам Бертольд о них почти не распространялся. Гораздо чаще он во время разговора упоминал свою матушку как часть какой-то истории или цитаты, но никогда не начинал рассказывать непосредственно о ней самой. С отцом же дело обстояло ещё хуже – до сегодняшнего дня Аккерман о нём и вовсе ни разу не говорил. Ну а в-третьих, а что ещё можно было узнать о его родителях, кроме как то, что Илаю уже известно? Определённо богачами они не были, раз сам Бертольд в столь раннем возрасте оказался в услужении у Муров. Как минимум кто-то из них был магом – ведь иначе таковым не был бы сам Берт, а этот вопрос был прояснён уже довольно много лет назад. Так или иначе, о видимо даже не чете Аккерманов Илай толком ничего и не знал, но не видел в данном обстоятельстве ничего уж такого страшного.
И всё же он чувствует себя несколько виноватым перед другом, вновь прячет взгляд и совсем не знает, стоит ли ему теперь хоть что-нибудь говорить. Неудобная пауза затягивается, пока её не нарушает сам Бертольд.
Илай благодарен другу за то, что тот всё-таки меняет тему и ему теперь можно перестать походить цветом кожи на членистоногого и немного успокоится. Не напомни ему Аккерман об основной теме их разговора, он бы к ней, верно, и не вернулся бы. Слишком часто Илай перебегает от темы к теме, молниеносно загораясь чем-то новым, совершенно интригующим. А таковым для него сейчас являлся тот самый, полный стыда и неловкости разговор.
Но всё-таки Бертольд напоминает ему о Платоне, и Мур вновь серьёзно задумывается на новым, обращённым теперь к нему самому вопросу. Припомнить хотя бы примерное содержание диалога в достаточно расстроенных чувствах оказывается не так уж легко.
- Любовь к юношам, разумеется, - говорит уверенно, после небесплодных попыток всё припомнить. Он высказывает эту мысль сразу же, как только та приходит к нему в голову, совершенно не задумываясь над её содержанием.
Почему-то до того, как он всё-таки высказал её вслух, Илай вовсе и не задумывался о её смысле. С упоением слушал профессора, сам пытался строить какие-то догадки, но ему и в голову как-то не приходило, что Платон предлагает любить мужчин. Называя их юношами и мальчиками, он лишил Мура возможности ухватиться за слово, которое определённо раньше повергло бы его в недоумение.
И вот теперь, раздумывая над собственными словами, Илай даже и не знает, как к ним относится. С одной стороны, в жизни он как-то никогда и не слышал, чтобы какой-нибудь мужчина любил какого-нибудь юношу. Ну может разочек, в виде слуха, когда случайно заглянул в комнату для чаепитий, в то время как в ней безостановочно беседовали подруги его матери с ней самой во главе. И вот как бы никто не высказывался при нём о такой любви плохо, и всё-таки все окружавшие его мужчины воспевали свои чувства исключительно к женщинам.
С другой стороны, сам Платон на протяжении множества страниц рассказывает о том, что лишь любовь к юношам может быть чистой и правильной, не повязанной на одном лишь вожделении тела. И эта мысль Илаю определённо нравится. Несколько лет спустя граф Мур сделает слишком уж инициативному профессору жестокий выговор за то, что вообще дал в руки ребёнка с неокрепшим разумом такую книгу.
- Понимаешь, когда мужчина любит юношу, он любит его за прекрасную душу, за стремление следовать за ним на пути к мудрости. Любовь сама по себе прекрасна и толкает на божественные поступки. Как например месть Ахиллеса за Патрокла, - он говорит аккуратно, даже не представляя себе, как на его слова отреагирует Бертольд. Главное, чтобы не поставил синяк под глазом.
А ещё, кажется, в мыслях Платона он сам немного запутался.

0

22

Ответ Илая заставляет Бертольда застыть.
О любви мужчин к юношам он тоже кое-что знал, но все эти знания едва ли хоть как-то могли сойтись в его голове с предложением Платона считать такую любовь хоть сколько-нибудь прекрасной.
Слуги - главные распространители слухов. Сколь болтлива не была бы ее госпожа, любая, даже самая тихая и замкнутая служанка знает в десять раз больше, чем она. Слухи и пересуды для прислуги все равно что воздух - хочешь не хочешь, а дышишь. Бертольд - яркое тому доказательство. Он никогда и ни с кем не делился ни одним своим познанием касательно жизни господ Муров, но при этом знал парочку таких историй, что у самого волосы дыбом вставали, а уж о том, что делиться ими с кем-то не могло идти и речи.
Люди, наделенные властью способны на жуткие вещи и, к сожалению, любовь к мальчикам - далеко не самое тяжелое преступление, на которое они мгли отважиться. Бертольд даже мог представить, о каких именно мальчиках говорил Платон, потому что все они похожи - тощие, с намеками на талию, с бледной кожей и большими глазами. Очень красивые. Прямо как Илай, только...Бедные. И никому ненужные. На улицах такие мальчишки-  самые злобные и жестокие, потому что знают, что будет, прояви они слабость или дай хоть одну причину полагать, что тебя не пырнут при любом удобном случае. Бертольд не знал имен тех мужчин, кто забирает этих мальчишек домой, но знал, что их непременно отмывают, кормят. Иногда надевают ошейники, иногда наряжают в красивые платьица. Игрища разные, заканчивается все всегда в постели нового хозяина. Бертольд слышал, что такие мальчики долго не живут, потому что беспризорников на улицах предостаточно, а держать их дого в живых, постоянно боясь, что кому-нибудь удастся сбежать и проболтаться, например, священнику, совсем уж невыгодно.
По вполне очевидным причинам Бертольд этих мужчин не боялся ничуть, однако полностью разделял общее для всех бедных мальчишек презрение, если не ненависть, к таким людям.
И что, теперь оказывается, Платон говорит, что это норма? Что так и должно быть? Он что же, один из них?
Может, это его работами восхищаются все эти монстры?
Он хочет сказать что-то грубое, что-то, что быстро объяснит Илаю, насколько его Платон ужасен, но лишь крепче сжимает челюсти - Илай, наверно, таких историй не знает, да и ни к чему ему это.
Да и не он сам каких-то десять минут назад стал рассуждать о том, не влюблен ли он в Илая? Он.
И что же это может, черт возьми, значить?
-Вот значит как...-он прочищает горло и качает головой - Божественные поступки, значит.
Ради тех мальчишек эти мужчины наверняка ничего не делали, да и мальчишки ради них - тоже. Ни одного божественного поступка, лишь жуткие рассказы о боли и мучениях.
Не как у Патрокла с Ахиллесом. Не как у Александра с Гефестионом.
И уж точно не как у у них с Илаем...А что у них с Илаем?
Он разве совершал ради него божественный поступок? Да нет, ничего такого он не делал.
Значит, и не любит он его вовсе? Или любит, но не так, как у Платона? Или вообще...Нет уж. Точно не как те извращенцы. Он Илаю в жизни больно не сделает, а если сделает - сам себя порешает.
Так что же, черт возьми, он к Илаю тогда чувствует, если это не как у Платона, н и не как на улицах?
-А если нет поступков этих. Стало быть, не любит? Или любовь не такая прекрасная, а? - Бертольд обращается скорее к Платону, потому что ну откуда Илаю-то знать? А Платон он умный. Вон, сам не писал ничего, за него "Пир" этот написали. Платон знать должен. На Платона только и надежда - если вот кажется, что любит, но никогда ничего такого не делал - это у него как называется?
Он даже переворачивается лицом к Илаю. Смотрит пытливо на него чуть сверху.
Красивый он. Даже когда такой уставший и ведет себя совсем не как граф. Все равно красивый. Гефестион бы обзавидовался, что такой господин достался Берту, а не ему.

+1

23

Обращаясь мыслями к Платону и пытаясь припомнить подробности давно прошедшего пира, Илай не может отказать себе в удовольствии ещё раз поймать себя на любви к античности. Пока расставляя деревянных солдатиком другие мальчишки называли себя Карлами Великими и Наполеонами, маленький Мур довольно скромно видел себя в роли Юлия Цезаря, ну или хотя бы Александра Македонского. Просто потому, что они ему ближе, потому что немного жалеет, что родился гораздо позже, чем следовало.
Во время игры он нередко представляет себя именно участником тех далёких действий, что дошли до него в столь притягательной, но жутко видоизменённой форме. Задумываясь над тек, кем бы он мог стать, окажись реальным участником тех событий, обязательно избирает путь какого-нибудь полководца. Даже сейчас, упоминая Ахиллеса и Патрокла, он видит себя исключительно в первой роли. То же самое касается и других столь привязанных друг к другу товарищей, где место Гефестиона уж точно отводится не для него. Вот Бертольд бы мог стать его верным слог, прошедшим за своим господином полсвета, но сам Илай то непременно великий воин! И ему невдомёк, что похож он в лучшем случае на очень мужественную девчонку, которую и без того нужно ото всех защищать. В сердце его пылает тяга к подвигам и великим свершениям, он подойдёт к своему делу с умом и ещё раз завоюет уже и без того покорённую Индию. Когда рядом есть тот, к кому без страха можно повернуться спиной, любое море кажется не больше подсохшей лужи.
От думы, гнетущей его друга, он далёк как первое декабря до последнего дня осени. Никакой гнусной подоплёки в словах Платона он видеть просто не способен. От подобных слухов его оберегают слишком бережно, а предложи незнакомец зайти к нему в дом посмотреть на огромную библиотеку – мальчик непременно согласится. Мир грязи и жестокости не то, чтобы существует где-то там, за далёкими горами и непроходимы леса, для него он в принципе не реален. Как комнатное растение, Илай растёт в условиях искусственных и фальшивых, познаёт мир исключительно по книжкам и в дикой природе банально не выживет. По крайней мере один, по крайней мере сейчас, пока даже толком и не пытается заглянуть за завесу родительской опеки. Интерес к той стороне жизни начинает в нём просыпаться только сейчас и делает это настолько аккуратно, что даже задавая вопросы Бертольду он видит в его ответах исключительно расширение собственных энциклопедических знаний. Илай бесконечно слеп и даже в упор не замечает того, что, наверное, бросилось бы уже любому другому.
Бертольд поворачивается к нему и теперь чуть нависает над ним сверху. Смотрит внимательно, втянулся в рассуждения, а значит Мур никак не должен его подвести.
- Мне кажется, тут дело немного в другом, - ещё бы самому знать, в чём на самом деле дело и было бы всё совсем хорошо. – Я думаю, дело не в конкретных поступках, а как бы в целом. То есть, ты не специально пытаешься сделать что-то для любимого, а оно происходит само собой. Ты просто любишь и больше ничего и не надо, любой твой поступок уже будет божественным, если ты делаешь это ради него.
Он не уверен, ему кажется, что он и вовсе позабыл слова ни то что Платона, но даже собственного профессора. Но важно ли всё это, если Бертольд слушает его так участливо слушает? Нет, Илаю этого вполне достаточно. Увлечь Аккермана для него уже есть самый настоящий подвиг. Да такой, что тому же Александру даже и не снилось.

+1

24

А как же понять, любовь это или нет, если не по поступкам?
Ведь не слова, а поступки и только поступки по-настоящему характеризуют отношение человека к чему-либо и к кому-либо. Мать Бертольда мало чему учила, но этому все же научить потрудилась. ак бы не было сильно ее, мяко говоря, пренебрежение по отношению к собственному ребенку, она считала, что, раз уже его родила и раз он уже не умер в детстве, стоит приложить хоть немного усилий для того, чтобы он стал более-менее нормальным. Она была алчной и неприятной во всех отношениях женщиной, сама прекрасно это знала, и не слишком-то хотела, чтобы и Бертольд таким был.Она ругала его за то, что он ходит за мальчишкой Муром по пятам, винила в корыстных мотивах до тех пор, пока однажды Бертольд не наорал на нее в ответ, разбив оно в их комнате. Тогда она, вроде бы, поняла. что ничего ему от Илая не нужно. Она давала ему подзатыльники, когда он грубил старшим, заставляла работать вместе со всеми слугами и могла знатно поколотить, если он не выполнял то, за что взялся. Держать слово - вот чему она его учила прежде всего. Она говорила, что, моет, аристократы и считают это исключительно своей обязанностью, но в действительности так должен поступать каждый, кто хочет называться человеком.
Бертольд к матери теплых чувств не испытывал, но спорить с тем, что она старше и мудрее было тяжело. Она была ему неприятна, он бы, наверно, даже не сильно расстроился. реши она в очередной сбежать, на этот раз без него, но ее уроки он по-настоящему ценил.
Он ни разу не нарушал слова, данного Илаю. И ни азу не нарушил обещания, данного самому себе - быть с ним всегда, кода бы он ему не понадобился. Он решил заботиться об этом мальчишке, реши оберегать его от всего нехорошего, что только может с ним произойти в этом доме или за его пределами. Он бы скорее умер, чем позволил себе нарушить это слово, и был даже немного горд тем, что пока у него это получалось.
Но он никогда не задавался вопросом, почему хочет всего этого настолько сильно. Когда это было просто обязанностью, да, потом банальной скукой, но все это было словно бы в другой жизни. Он ведь читать тогда даже не умел, а теперь вон - про Платона слушает. Почему, кстати, он про него слушает? Нет, ему, конечно, воде как даже нравится, но если так подумать - какой толк ему от этой информации? Она не поможет ему прокормить себя, она не поможет ему...ничем. Разве что соблазнить красивую девчонку, но он уже, вроде как, выяснил, что это ему пока что не особо интересно, а к тому моменту, как станет, он наверно все это уже забудет.
Но он все равно здесь, и он слушает, даже понимая, насколько это для него бесполезно. Зная, что могу заняться чем угодно, зная, что вообще давно мог уйти из этого дома, он все равно здесь. Неизменно остается. Ради Илая. Даже думать не надо, что не ради него - уж с этим Бертольд точно сомнений не испытывает.
Это ли не божественный поступок?
Это ли не...Проявление его любви?
Он никогда прежде не думал об Илае в этом ключе...Или думал, но не понимал? Илай младше, на него тяжело смотреть как на девчонок - в это есть что-то...непривлекательное. Вернее, просто Бертольд вообще старался не смотреть на него лишний раз - чтобы не смущать в основном. Долгие взгляды Илай переносил с трудом.
Но вот он смотрит на него сейчас. Илай такой же. Красивый и умный. Уставший и се еще немного покрасневший после разговора о том, откуда берутся дети. Илай все тот же, просто...Просто Бертольд раньше не смотрел на него так.
А он ведь правда красивый. Самый красивый из всех людей, что когда-либо встречал Бертольд. Может, не самый умный, но рассказывает определенно лучше всех. Даже рассказ о голых девках слушать не так интересно, как про его заумных летающих коней и древних пьяных пересудах умных дядек.
Илай просто...лучший.
И ради него тоже хочется становится лучше. Вот почему Бертольд ходит  к нему после уроков. Вот почему слушает сю эту древнюю околесицу.
И, если так, то...
Он этого не планировал. Он просто не успел поймать момент, не успел остановить себя прежде, чем подался к Илаю и...
То был самый неправильный, но самый чистый поцелуй в его жизни. Он касается нежной щеки губами всего на долю секунды и тут же, осознав, что творит, шарахается назад, потупив взгляд.
Дурак. Какой же он дурак.
-Я..-он прочищает горло - пойду узнаю, что с ужином. А то что-то долго они, а ты...-он поднимается на ноги, как-то нервно оглядываясь, словно бы сейчас в комнату ворвутся и скрутят его по рукам и ногам - голодный ты, в общем.
Он пулей погибает кабинет и громко хлопает за собой дверью.
Ужин. Он идет спросить про ужин. Да.
Только вот до куни ноги его не доносят - он оседает в коридоре, спрятавшись за стойку с какой-то старинной вазой, стоившей, по заверению дворецкого, больше жизни Бертольда.
Он тяжело дышит, закрыв рот обеими руками. Его трясет. Он...В ужасе?..
Он...Он это сделал. Сделал же? Он его поцеловал. В самом деле просто взял и поцеловал. Как девчонку. Совсем не как мальчика. Совсем не как друга, мальчики не целуются, если они друзья. А он поцеловал.Сам не понял, когда и как.
Илай, должно быть, теперь его возненавидит.

+1

25

Бертольд молчит. Почему он ничего не отвечает? Значит, Илай всё-таки сделал какую-то глупость, вернее глупость сказал и Аккерман всё-таки потерял к их разговору интерес? Мальчик смотрит на него в надежде, что тот всё же что-нибудь да произнесёт, как-нибудь выскажется, пусть даже с ним не согласится, но не продолжит молчать. Этого маленькому Муру хочется сейчас меньше всего на свете.
Но происходит всё совсем иначе. Такого развития событий Илай никак не ожидал, такого он не ожидал и от самого Бертольда, к такому он был совершенно не готов.
Он даже не успевает понять, что, собственно, произошло. Просто чувствует тёплые губы друга на своей щеке, всего на мгновение, но и этого более чем достаточно. Как старая фарфоровая кукла старшей сестры, он лежит неподвижно, в недоумении раскрыв рот и хлопая своими большими голубыми глазами.
Все мысли из его головы, кажется, моментально улетучиваются, оставляя после себя лишь пустырь, да носящееся по нему перекати-поле. Сердце его вот-вот выскочит из груди, потому что неожиданно решило хорошенько так напомнить о своём существовании. Он смотрит на него. Смотрит внимательно, с немым вопросом во взгляде, потому что даже не знает, что должен сказать. Потому что вовсе не уверен, что говорить о чём-то ему сейчас хочется.
Ужин? Какой ужин? Ах, ужин. Да, Илай вроде знает значение этого слова. Но пока он вновь начинает что-то соображать, Бертольд уже выскользает из кабинета, предварительно промямлив оправдание своего стремительного отбытия. Даже вслед ему Муру не находится что сказать, лишь приподнимается на диване и ещё долго смотрит на с ужасным грохотом затворившуюся дверь.
Секундочку, а что сделал Бертольд? Почему ушёл? Что вообще произошло? Он что, его поцеловал? Нет, правда, он его поцеловал? Вот так вот взял и сделал это? Но зачем? Они же просто разговаривали, а он вдруг взял и сделал это.
Илай раз за разом покручивает у себя в голове этот момент, в попытке наконец осознать и, что ещё важнее, понять случившееся. Кажется, Бертольд его поцеловал. Нет, не кажется. Он его поцеловал, да. Вот так вот просто и ни с того ни с сего. В щёку, как целовала его только мама перед сном, да и то в последний раз довольно много лет назад. Но почему? Зачем он это сделал? Что он хотел этим сказать?
Он вновь откидывается на диван и тяжело вздыхает. Мысли постепенно начинают возвращаться в его голову, а значит теперь он может попытаться всё обдумать.
О чём они вообще до этого говорили? Ах да, о Платоне. О Платоне и его понимании любви. На эти короткие несколько минут Илай будто бы и вовсе позабыл о существовании ни только Платона и его учеников, но и всей Древней Греции в целом. Теперь же он вновь устремляет своё внимание к тем размышлениям, в попытке понять, что же он такого сказал, что же заставило Бертольда его поцеловать? Или же дело ни в его словах? Может быть дело в чём-то совершенно ином, чего маленький Мур вообще и не заметил.
Подождите, а почему он вообще так спокойно реагирует на то, что Бертольд его поцеловал? Боже мой, это же Бертольд! Его лучший друг и он что сделал? его поцеловал. Поцеловал, как целуют в лучшем случае мать или бабушку, может быть любимую сестрёнку или в крайнем случае понравившуюся девочку. Но друга? кто вообще целует своего друга?
Наверное, он должен был его за это ударить. Так же нужно поступать, когда кто-то переступает определённую черту? Да-да, кулаком прямо в живот, чтобы знал, что можно делать, а что нельзя. И пусть Бертольд его старше, пусть гораздо сильнее, он же не девчонка, чтобы его таким вот наглым образом просто брали и целовали.
Но бить Бертольда ему почему-то не хочется. Илай вообще не может услышать внутри себя причину, за которую он должен был бы чудовищно обидеться на своего друга и больше никогда с ним не разговаривать. Это было странно, поистине странно, Мур толком ничего и не понял, но это не было плохо. Может быть, немного мокро, но зато тепло и как-то приятно, что ли.
Илай пальцами касается своей щеки. Да-да, прямо места поцелуя. А почему, собственно, он должен был его за это ударить? Что такого плохого сделал Бертольд, чем заслужил такое негодование? Напротив, он ведь просто его поцеловал. А целовать, это же хорошо, правильно?
Он лежит на диване, уставившись в потолок, в бесполезной попытке понять причину случившегося. В его голове крутится одно лишь «почему?», но ответ раз за разом от него ускользает, когда кажется, что ты вот-вот поймаешь его за хвост.
Они говорили о любви, верно? О том, что это значит и как вообще можно любить, а затем Бертольд взял и поцеловал его. Но ведь это же просто совпадение, да? Не мог же Бертольд так восхитится его рассказом, чтобы взять и поцеловать. Просто так не целуют. Целуют по любви, даже Илай об этом знает.
Но Бертольд же не может его любить.
Правда?

Отредактировано Elias Moore (10-02-2019 12:06:22)

+1


Вы здесь » Arkham » Аркхемская история » ἐλθὼν κατακλινήσο