Horror News №5шебуршим листиками
Акции от АМСищем студентов
Новые квестызаписываемся
Снимаем киновидео к юбилею
DARK FATE: Аарон до 21.10
FEARS: Мисти до 25.10
NIGHTMARES: Исаак и Тео до 25.10
«Та ночь отпечаталсь в его памяти как забытый окурок оставляет уродливые жжёные пятна на простыне. Хотя Тео был до сих пор уверен, что смог успешно погрести этот отпечаток под кучей других впечатлений. Ан нет: самообман осыпался при первой же возможности. И от чего спрашивается? От какой-то дурацкой пачки сигарет.» (с) Тео читать дальше

Квест: Dark fate
И все участники!

Дорогие гости, добро пожаловать в «Аркхем». Мы играем мистику, фэнтези, ужасы и приключения в авторском мире, вдохновленном мистическими подростковыми сериалами, вроде «Волчонка» и «Леденящих душу приключений Сабрины», и произведениями Г. Ф. Лавкрафта.
Aiden

Ведение сюжетных квестов, анкетолог, местный тамада-затейник, мастерски орудует метлой правосудия.

Debora

Анкетолог, в активном поиске брутального мужика с бородой. Консультирует по вампирам, оборотням, магам, вендиго и древним, а также тёмной ночью может подержать за коленку.

Jennifer

Ведение сюжетных квестов. Консультирует по драконам и на тему того, как выжить в тяжелые будни Аркхема.

Misty

Анкетолог, изредка тамада-затейник. Расскажет о том, как размножаются русалки (без икры). Консультирует по магам, перевертышам, суккубам и древним.

Arkham

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » [AU] release me!


[AU] release me!

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

Terror is coursing in me
Dreading the final moments
When I have to be
To feel you die, in asylum.

http://funkyimg.com/i/2QLQb.png

Rosemary Wilkes & Richard Berman
30 августа 1939 года, объявлено штормовое предупреждение; психиатрическая лечебница имени Мерси Армитедж, округ Гарленд

[nick]Rosemary Wilkes[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2QLQi.png[/icon][status]hell is round the corner[/status][lz]<b>Розмари Уилкс, 22</b> Младшая дочь известного промышленника, наказанная за свой дурной нрав.[/lz][sign]“Look, you and I are who we are. You need to know this, Richard. Of all the people in the world I will never betray you”[/sign]

+3

2

[nick]Richard Berman[/nick][icon]https://c.radikal.ru/c18/1901/41/cc4d57ef5c2c.jpg[/icon][lz]<b>Ричард Берман, 36</b> Врач-психиатр, разведен. Потерял стыд, совесть и смысл жизни.[/lz]

Посмотри вокруг себя и улыбнёшься,
Вытри зеркало рукой и не узнаешь.
Позвони себе домой и как проснёшься -
А проснешься, только если сама пожелаешь.
И чем тебе помочь - я не знаю;
Ты родилась со слезами, а умрёшь от смеха.
Я перерезал провода трамваю,
Но трамвай, тем не менее, уехал. (с)

Высокий худой мужчина стоял на крыльце во дворе психиатрической лечебницы имени Мерси Армитедж, выдыхая в постепенно наступающие сумерки кольца белого сигаретного дыма. Он стоял прямо, походя на натянутую струну – ровная напряженная спина, тонкие пальцы, также напряженно сжимающие сигарету и методично, с одинаковыми интервалами, подносящие ее к губам. Его жилет был расстегнут, рукава рубашки закатаны до локтей, а в карманах брюк покоился коробок спичек и ключ от кабинета. Взгляд его казался расфокусированным, словно смотрел он не вперед, а внутрь себя, оставив слегка расширенные зрачки как маску нормальности. Он давно уже не был нормальным в том понимании этого слова, каким пользовалось подавляющее большинство людей. Хороший врач, как считалось. Умный и талантливый. Все эти ярлыки были навешаны на него, как вериги на средневекового монаха. И он нес их, все с той же ровной осанкой и совершенно отрешенным взглядом.

За спиной доктора Бермана возвышалось старинное серое здание психиатрической лечебницы. Окна с темными решетками и грязными стеклами, словно пустые глазницы, предупреждающие каждого, кто мог случайно забрести сюда: «Беги. Спасайся». Это здание было живым. Оно дышало болью всех, кто проводил дни, месяцы и годы в его холодных и сырых стенах. Оно питалось их страхами, вселяло в их изможденные головы новые и новые кошмары. Оно давно уже установило здесь свои порядки, сделав больницу имени Мерси Армитедж отдельным миром, островком ужаса посреди развивающегося континента. В коридорах здесь запахи хлорки и лекарств перебивались запахами самых кошмарных галлюцинаций. И даже тому, кто считал себя самым здравомыслящим, со временем начинало казаться, что эти галлюцинации оживают. Они начинали слышать шаги босых мокрых ног по ночным пустым коридорам, стоны и всхлипы в каждом темном углу; они начинали видеть тени, скользящие по грязным шершавым стенам, начинали вздрагивать от каждого постороннего шороха. И сколько, черт побери, сколько раз ловили себя на мысли, что избавиться от этого можно только вспоров себе вены или повесившись на оконной решетке. Оно – это здание – убивало медленно и изощренно. И совершенно не делало отличий между пациентам и врачами, как бы не были они принципиально различны между собой.

Темные грозовые тучи шли с западной стороны, стремительно затягивая собою серое вечернее небо. Они были настолько плотными, что даже при всем желании нельзя было разглядеть на горизонте проблески кроваво-красного заката. Здание лечебницы сейчас напоминало себе мир, который завтра будет точно также накрыт черными тучами. Который разразится отчаянными криками миллионов жертв. Мир, сходящий в эту ночь с ума, окончательно и бесповоротно. Разрушающий себя изнутри. Его земля, как и та, на которой стоит эта несчастная лечебница, будет пропитан потом и кровью. Его воздух будет пропитан гарью и сладковатым дымом, в котором не сложно будет угадать источник аромата. Мир, который, также как и эта психиатрическая клиника, будет наполнен миллионами звуков, несущих в себе одно единственное слово – смерть. Смерть страшная и мучительная.

Ричард Берман все также стоял на крыльце, прикуривая очередную сигарету. Он не следил за временем, зато время не щадило его, добавив за последние пару лет несколько заметных морщин в уголках глаз. Он стоял не шевелясь, погруженный в свои мысли. И больше всего сейчас они были заняты Беатрисс Берман, которая после развода так и не поменяла обратно фамилию. И это было странно, учитывая то, что выходила она замуж за «любимого мужчину», а разводилась с «больным ублюдком». Ему не было жаль, он давно уже ничего не чувствовал к женщине, живущей сейчас где-то в Праге. Он, возможно, никогда по-настоящему и не любил женщину, которая сейчас укладывала спать его сына. И уж тем более Берман не мог знать, что жить им осталось совсем немного. Пара лет максимум, проведенных в страхе и гонениях, а затем все тот же сладковатый едкий дым, столбом уходящий в серое небо где-то на израненных просторах восточной Европы. Он не мог этого знать. И не узнает еще достаточно долго. Но почему-то именно сегодня хотелось стоять здесь, бессмысленно вглядываясь в горизонт, выкуривая неизвестное количество сигарет подряд.

-

- Что с ним, Марион? – доктор Берман остановился возле валяющегося в луже собственной (хотелось бы верить) рвоты пациенте. С трудом, но в искаженном гримасой ужаса лице, Ричард узнал Джима. – И давно он тут валяется? – на всякий случай мужчина отошел к противоположной стене, не хватало еще ботинки испачкать, честное слово. По словам Марион Джим тут валялся уже час, как минимум. Санитары отказались его тащить обратно в палату. А парень в знак солидарности с младшим медицинским персоналом явил миру все содержимое своего желудка. Впрочем, ничего нового. – Я скажу им, - Берман махнул рукой, ему, в принципе, было плевать, останется ли Марион тут караулить пациента или пойдет в сестринскую. Она работала здесь недавно, и пока еще была слишком наивна, словно дышала иллюзорными идеями гуманизма, которые либо вскоре в ней иссякнут, либо заставят ее раз и навсегда покинуть пост медицинской сестры. И хорошо еще, если она просто однажды утром соберет свой нехитрый скарб и уедет прочь, а не окажется в одной из той палат, в которую носит пациентам таблетки.

- Прекратить! – Ричард нашел санитаров в одном из подсобных помещений, в тот самый момент, когда на юной пациентке уже толком не осталось одежды. – Слышите меня, уроды? Натягивайте свои штаны и вперед, Вас ждет Джим, - на их лицах, совершенно не обремененных интеллектом, читалось недовольство, но не более. Им не положено было спорить с врачами. Более того, они прекрасно знали, что спустя час, снова притащат в эту коморку, если не эту, так любую другую, из тех, кто за одну дозу далеко не самого чистого кокаина готова будет на любые извращения. – И ты иди отсюда, - Берман кивнул девушке в сторону выхода, и дождавшись, пока она, подобрав порванные вещи выбежала в коридор, присел на корточки, прислонившись спиной к стене и снова закурил. От всего увиденного Марион бы точно разревелась или впала в состояние по-детски наивного негодования, а внутри у доктора Бермана была зияющая пустота. Он давно уже научился принимать происходящее как данность. Возможно, он всегда был таким, а возможно это место его таким сделало – черствым, бесчеловечным. Мертвым. В метафизическом плане.

- Здравствуй, Розмари, - Ричард зашел в палату, прикрыв за собой дверь. Розмари… С самого начала ему показалось, что она чужда этому месту. Слишком живая для него. Со временем здесь все становятся серыми, блеклыми, сливаются со стенами. А она до сих пор оставалась броским рыжим пятном. Берман помнил лицо ее отца, эту выступающую вену на лбу, того и гляди грозящую лопнуть, забрызгав все вокруг грязной темной кровью. Он мял в пальцах пачку банкнот, будто бы раздумывая, а не получится ли упечь родное дитя сюда бесплатно, вдруг она действительно серьезно и непоправимо больна. Ричард изначально, с первого взгляда на девушку знал, что это ложь. И ее болезнь существует лишь только в планах и мыслях мистера Уилкса. Но к тому моменту, мужчина уже научился не спорить с правилами, царящими в лечебнице. И (наверное, это самое страшное) он не испытывал от этого ни малейших угрызений совести.

- Неважно выглядишь, - он внимательно посмотрел на лицо девушки, отмечая излишнюю бледность, как будто его это никогда не привлекало. Извлеченный из кармана ключ был вставлен в замочную скважину и дважды повернут по часовой стрелке, закрывая дверь в палату изнутри. Ричард без особых усилий выделил Розмари отдельную палату с максимально комфортными условиями, если таковыми можно назвать новую койку, на которой еще никто не умер, и окно, выходящее в опустевший сад перед лечебницей, а не на грязный двор. – Почему ты так на меня смотришь? –это каждый раз было для него вызовом, как для врача – психиатра. Берман слишком часто не мог понять, что на уме у этой девушки. Что творится в ее безумной голове. И все чаще ему казалось, что он и не хотел бы этого знать наверняка.  – Приезжал твой отец, - Ричард прошел к койке, усаживаясь на нее и снова закуривая, машинально протягивая пачку сигарет Розмари, - Интересовался, не стало ли тебе хуже, - кривая ухмылка, это, пожалуй, единственное, что доктор мог себе позволить в адрес этого важного человека, являющегося в сущности конченным идиотом. Он сидел за столом в своем кабинете, ровным и монотонным голосом рассказывая мистеру Уилксу, что его дочери нездоровится, а потому он не сможет повидать ее сегодня. И это срабатывало каждый раз, каждый гребанный раз, потому что в сущности тому было плевать на свою дочь. И если он чего-то и боялся, то лишь того, что однажды Берман возьмет ручку и поставит размашистую подпись на выписном эпикризе, тем самым возвращая Розмари в родовое гнездо. Он что-то плел о том, как сильно переживает за несчастную девочку, а Берман смотрел на его чуть одутловатое лицо, все с той же мерзкой веной на лбу, борясь с желанием воткнуть в эту жилу ручку, а еще лучше – сразу скальпель. – Мерзкий тип, твой отец, знаешь ли.

+3

3

soundtrack

Рыжие брови Розмари поднимаются вверх, розовые губы сжимаются и осторожно подрагивают, глаза испуганно - но безупречно осторожно, - переходят с одного любимого лица на другое. Робко делает шаг к родителям, горестно складывает ладони в атласных перчатках на плоском животе, дрожит минорной тонкой дрожью, как одинокий листок под злобным зимним ветром. В уголках глаз собираются слезы, осторожно катится первая из них вниз по скуле и щеке, оставляя едва заметный след на припудренном нежной коже, останавливается прозрачной точкой на остром - отцовском, - подбородке. "Папочка" Розмари поворачивается к отцу, направляет все свое внимание на него, чуть сильнее распахивает глаза, чуть отчаяннее становится линия рта, сдерживая жалобный крик. "Мамочка" рыжеволосая девушка тянет руки к матери, в защитном жесте отступившей за полосатое отцовское плечо. Она видит, как дрогнули родители, скованные обеззараживающим волшебством Розмари, которое не удается никогда передать на фотографиях, серебряным нежным голосом, по-детски испуганно дернувшимся - рыжеволосая увидела монстров. Двое мужчин в блеклой медицинской форме стоят в дверном проеме, удивительно похожие друг на друга, с одинаково пустыми, лишенными эмоций лицами, настоящие уроды с тяжелыми челюстями и впавшими глазами, она не может даже смотреть на них без отвращения, и девичье лицо искажается, перекашивается некрасиво, и в эту секунду Розмари теряет контроль над родителями. Грегори Уилкс веско кивает, словно заключает очередной миллионный контракт или позирует на кино-пленку, и они двигаются к ней, шоркая огромными ступнями по дорогому лаковому паркету, и рыжеволосая отступает, взрывается вся злобной руганью, сбивает семейные фотографии в дорогих рамках, фарфоровые статуэтки оленей, дорогие часы, пока ей выкручивают руки, пока ее трогают потные, липкие - будто в патоке или сиропе, - ладони. "Ненавижу вас!" визжит на высокой ноте Розмари, "Ненавижу, ненавижу, ненавижу вас!"

У нее забирают всю ее одежду, когда привозят сюда. Отнимают темно-синее, туго сидящее по фигуре платье, и шелковые чулки, которые она порвала в машине - рваная рана на одном, вертикальный порез на другом, - кружевное белье, скребут ее белую, в россыпи мелких веснушек и родимых пятен, кожу чем-то, похожим на известь (на бедрах сразу появляются красные пятна и начинают болезненно щипать), обливают холодной водой. Первое, что она видит в лечебнице, это подвал со сводящим с ума белым кафелем, кажущимся невероятно грязным, сероватым, заплесневелым, решетчатое окно под самым потолком, такое узкое, что Розмари не смогла бы туда просунуть и руку. Тени здесь скачут странно из-за того, что свет мелькает и дергается, и грубая, одутловатая санитарка, жадными жирными руками смявшая ее пояс для чулок и спрятавшая его в подоле заляпанного платья, множится, кажется, будто их тут сотни.
"Пожалуйста" плачет Розмари идеально, безупречной смиренной жертвой, заглядывает в желтые белки глаз, "Пожалуйста, только не волосы, я люблю свои волосы".
Круглое, одутловатое лицо женщины растягивается в улыбке (Уилкс представляет, как на свои рыхлые бедра она напялит сегодня вечером ее чулки), она любила во время ночных дежурств выпить дешевого, купленного за бесценок виски, чтобы заглушить вечный гул воплей, хихиканья и криков у себя в голове, который шел по больнице даже тогда, когда рты затыкались кляпами; мелкие монетки у нее всегда водились, девичьи волосы, пусть даже спутанные, всегда пользовались спросом. Бегающие, жадные глазки быстро осмотрели медно-рыжие длинные пряди новой пациентки, и рука сама полезла в передник, там, где в кармане лежали тяжелые ножницы.
"Только не волосы" всхлипывает девушка, бессильно пытается выпутать руки из тугих ремней.
Одна из черных глубоких теней оживает, коротко бросая санитарке приказ, и она недовольно чавкающе вздыхает. Мэри плечом утирает слезы и встречается взглядом с темноволосым мужчиной.
Она встретила Ричарда Бермана в свою первую ночь в Армитедже.

На двадцать первую она осторожно выпуталась из ткани больничного платья, осторожно опустилась на колени перед ним, замерла, ожидая удара или резкого движения, но его не следует. Тогда рыжеволосая двигается чуть ближе, пальцами цепляется и комкает ткань брючины, ластится щекой о кусающую шерсть. "Ричард" сладко выдыхает она куда-то ему в коленный сустав, "Ричард" повторяет заклинанием. Она чуть меняет положение своего тела, оказавшись между чуть разведенных коленей, приподнимается, чтобы прижаться лицом к напряженному животу, позволить быстрым пальцам, еще не сломанным неосторожностью, расстегнуть пряжку ремня.
Розмари повторяет его имя все тише и тише, нежно шепчет, пока не затихает.
"Ричард, Ричард, Ричард".

В конце концов, думает она рассматривая бритые затылки с ранами, короткие отросшие редкие волосы, криво подстриженные пряди, другие пациентки тянутся к волосам Розмари, трут кулаками свои белые черепа, Ричард был ей очень полезен. Цена была не очень высокая.

Он закрывает дверь палаты на ключ - точно два поворота, до щелчка. Берман не любит, когда его прерывают, и не любит делится - даже спустя почти год Розмари не разговаривает с другими врачами, хотя знает их всех по именам. Рыжеволосая тяжело поднимается, упирается худой спиной в железные прутья постели, чуть дрожит, когда берет протянутую сигарету - после сеанса ледяных ванн она плохо чувствует руки; Ричарду нравится прописывать ей новую и новую терапию, Ричарду нравятся определенные вещи, и Уилкс поспешно послушно благодарит его за каждый удар током, за каждую минуту внутри закрытого на замок ящика.

Розмари осторожно перебирается ближе к мужчине, зажигает сигарету от его, обхватив красивые руки Бермана пальцами. Грустно улыбается, хотя знает, что Ричард любит ее кожу бледной, лишенной красок, как любит кровоподтеки. Она выдыхает струйку дыма, прежде чем по-птичьи дернутся, услышав, что он упоминает ее отца.
- Он приезжал? - жадно спрашивает она, перебираясь на мужские колени, заглядывая Ричарду в глаза, - Что он сказал? Мама с ним была?
Она садится поудобнее, разводит колени, обхватывает шею любовника руками, удерживая сигарету в дрожащей руке. Пепел обжигает ей пальцы.
- Они хотят, чтобы я вернулась?
[nick]Rosemary Wilkes[/nick][status]hell is round the corner[/status][icon]http://funkyimg.com/i/2QLQi.png[/icon][sign]“Look, you and I are who we are. You need to know this, Richard. Of all the people in the world I will never betray you”[/sign][lz]<b>Розмари Уилкс, 22</b> Младшая дочь известного промышленника, наказанная за свой дурной нрав.[/lz]

+3

4

[nick]Richard Berman[/nick][icon]https://c.radikal.ru/c18/1901/41/cc4d57ef5c2c.jpg[/icon][lz]<b>Ричард Берман, 36</b> Врач-психиатр, разведен. Потерял стыд, совесть и смысл жизни.[/lz]

soundtrack

Paupiares baissaes, visage gris
Surgissent les fantasmes de notre lit
On ouvre le loquet de la grille
Du qu’on appelle la maison
Protect me from what I want

Они хотят, чтобы ты сдохла побыстрее. Самый честный и правдивый ответ проносится в мыслях Бермана, но он не решается озвучить его Розмари. Он до сих пор не может понять, то ли она действительно сумела, несмотря на все, что с ней происходит, сохранять ту детскую наивность, или же это умело созданная ею маска. Маска, с которой легче жить, которая защищает ее от неминуемого сумасшествия, в то время как она и так признана сумасшедшей. Либо же это маска, рассчитанная исключительно на его скромную персону. Потому что она уже неплохо успела его изучить, и прекрасно усвоила, что эта наивность – широко открытые глаза, готовые вот-вот наполниться чистейшими слезами, чуть приоткрытый рот, дрожащие пальцы – все это было тем, что заставляло его дыхание становиться чаще. Это было залогом ее более или менее нормальной жизни в этой больнице.

- Я считаю это нецелесообразным, мистер Уилкс, - доктор Берман равнодушно качает головой, практически не шевелясь, только тонкая ручка плавно движется в его длинных пальцах. Ричард испытывает настолько стойкое отвращение к этому человеку, что тратит слишком много сил и энергии на свое собственное самообладание. За спиной отца Розмари стоит Летиция Фишер. Ее черты лица настолько острые, что кажется, будто у этой женщины не осталось ни единой клеточки подкожного жира. Она вся – мумия, нацепившая на свой острый нос очки, облачившаяся в белый халат – накрахмаленный настолько, что напоминает саркофаг. Давно посеревшие волосы затянуты на затылке, но даже это не помогает разгладить череду морщин, усеявших ее сухое лицо. Она стоит как статуя, а взгляд ее ничего не выражает. И Берман прекрасно знает, что лоботомия Розмари – это вопрос времени. Как только Уилкс предложит Фишер нужную в их общем понимании сумму, она на правах главного врача Армитеджа, сделает это. Одно Ричард знал наверняка – Фишер не будет совершать сею манипуляцию своими руками, а значит, инструмент вложат в его собственные руки. И от этого понимания даже такому человеку как доктор Берман становилось тошно до омерзения. – Моя система лечения дает положительную динамику, и Вы это знаете, - его слова были обращены к Фишер, вонзались в ее уши как иглы, силясь разбить барабанные перепонки своим напором, но не громкостью. Как бы взбешен не был Берман, он никогда не повышал голос. Но всегда отмечал, как от его тихой и четкой речи у собеседника начинают нервно бегать мурашки. Вот и промышленник Уилкс не мог найти себе места на стуле, ерзая, оглядывая на Фишер, которая никак на его поползновения не реагировала. Ричард выиграл еще один раунд. Именно так он себя чувствовал, глядя как за отцом Розмари закрывается дверь.

Он откидывается на спинку кресла, привычно потянувшись к сигаретам, но слишком поздно вспомнив, что Летиция так никуда и не ушла. Она с молчаливым презрением смотрела на табачный дым, расползающийся по небольшому кабинета, она вынуждена была дышать им, терпеть как он впитывается накрахмаленную ткань халата, пожирая его болезненную белизну. Она не боялась Бермана так, как его боялся младший медицинский персонал, нет, она его ненавидела. И этой ненавистью сочилась каждая ее уродливая морщинка на стремительно стареющем лице. Она ненавидела того, для кого никогда в жизни не была авторитетом, кто открыто усмехался ей в лицо. Сейчас он почти кричала, утверждая, что знает наверняка, какими методами он лечит бедную девочку. Ричард смеялся, открыто, выдыхая дым прямо ей в лицо. – Завидуете? – Берман вопросительно поднял бровь, с классической своей усмешкой глядя Фишер прямо в глаза, - Не сомневаюсь, что это именно так.  – мужчина неспеша поднялся, подходя ближе к коллеге, которая так и стояла в оцепенении, врастая каблуками своих туфель в пошарпанный паркет. Пепел с сигареты он беззастенчиво стряхивал на пол, - Она молода, у нее ровная и упругая кожа, шикарные волосы и тело. И даже несмотря на свою психическую нестабильность, она способна вызывать желание у достойных мужчин. – новая порция пепла слетела с кончика сигареты, приземляясь на начищенные носки туфель главного врача, - Не завидуйте, Летиция. Вам это все равно не поможет. – затушив окурок об пол носком ботинка, Ричард направился к выходу из кабинета. Ублюдок. Относительно доктора Бермана этот эпитет можно было воспринять исключительно как комплимент.

- Нет, Розмари, - Ричард спокойно наблюдал, как она перебирается к нему на колени, - Твой отец был один. И он настаивал на процедуре, в которой ничего не понимает, - мужчина пристально посмотрел в глаза Уилкс, несмотря на царящий в палате полумрак, - И которую я вряд ли когда-то разрешу тебе сделать. – может он и правда был болен, поболе чем подавляющее большинство его пациентов. Властью и собственничеством, хотя бы над нею одной. Он мог бы получить любую, хотя бы из тех, что числятся в этой лечебнице. Но Бермана никогда не интересовали анорексичные истерички, большую часть свой жизни проводившие в связанном состоянии, по сути, сохранявшим их никчемные жизни. Они были угловатые, дряблые, с бешенными, но совершенно пустыми глазами. Тем более, Ричард никогда не смог бы пасть так низко, чтобы уподобляясь тем санитарам, удовлетворять животные инстинкты с помощью наркоманок, готовых вывернуться наизнанку ради очередной дозы. Мужчина без труда смог бы достать им хоть тонну кокаина, но ему это было не интересно. И он видел, какими глазами на него смотрит Марион – бедная медицинская сестра, считающая, что она живет в сказочно-иллюзорном мире больницы, в которой действительно лечат души. Бедняжка все никак не могла осознать, что души здесь уничтожают, медленно, изощренно, с особым садистским удовольствием. Она слишком отчаянно хотела видеть в нем своего единомышленника, но в своих попытках была неуклюжа и смешна. Порою Берману было ее жаль.

Розмари была другой. В противном случае ему бы слишком быстро это наскучило. Но он приходил в ее палату, потому что действительно этого хотел. Она казалась ему невинной, даже в те моменты, когда это априори было невозможно. А еще Ричард знал, что никто кроме него не посмеет к ней прикоснуться. Это только его право. Право, от которого он не собирается отказываться, даже в угоду деньгам ее отца, и эфемерной власти стареющей начальницы.

Protect me from what I want

- У тебя могут остаться ожоги, - он медленно снимает ее руку со своей шеи, забирая из холодных пальцев недокуренную сигарету, и поднося к ее губам в своей руке. Дым струится по рыжим волосам, оседает где-то чуть ниже выдающихся ключиц. Губы обхватывают  сигарету, неминуемо касаясь его пальцев. Она сегодня послушна, также как и всегда. И иногда Берман ловит себя на мысли, что хотел бы посмотреть на Розмари в гневе. Молча наблюдать, изо всех сил скрывая улыбку, как она крушит все вокруг себя, как так нравящаяся ему бледная кожа покрывается румянцем, как тихий и нежный голос срывается в крик. Это было бы безумно интересно. Хотя… безумным здесь было все. А еще он был уверен, что стоило бы в любой момент подойти к ней, положить руку на ее плечо или талию, и она снова стала бы такой как сейчас – покорной и принадлежащей только ему. Берман был хорошим психиатром, возможно, одним из лучших, но так до конца и не понимал, насколько глубок тот омут, в который он нырял изо дня в день исключительно по своей воле, тот омут, который он этой воле пытался всецело подчинить.

- А ты хочешь к ним вернуться? – Ричард не знал доподлинно, чем руководствовались родители Розмари, когда сдавали ее в лечебницу, и что ими движет теперь, когда они то вместе, то в одиночку приезжают сюда, и требуют превратить их ребенка в овощ. Ведь если бы они говорили прямо, то все сводилось бы к этой единственной фразе. – Подумай, - кажется, что она снова вздрагивает. Ричард убирает сигарету, освобождая руки, чтобы притянуть Розмари ближе, сжимая пальцы на ее бедрах, - И все же ты как-то странно на меня смотришь, - над дверью, под самым потолком был желтоватый полукруглый светильник, защищенный металлической решеткой. Его тусклый свет сейчас делал ее волосы почти красными, а остальные цвета приглушенными. Под тонкой тканью больничной рубашки он чувствовал под своими ладонями холодную кожу. Самому же мужчине становилось душно. Он мог бы встать и приоткрыть окно, просунув руку сквозь прутья решетки, но он лишь один уверенным движением ослабляет ворот своей рубашки, следом тут же возвращая ее на место.

Protect me from what I want

- Ну что же ты молчишь? – он произносит это на выдохе, начиная немного раздражаться от этой гнетущей тишины. Ричард не привык давать объяснения своим желаниям, он наделил самого себя правом просто иметь их, и получать то, что бы удовлетворило их все сполна. И сейчас, в эту самую секунду, прислоняясь спиной к стене, чувствуя через рубашку и жилет шероховатости старой штукатурки, одним сильным и властным движением придвигая Розмари совсем вплотную к себе, чтобы ощущать, как легко вздымается грудь при каждом вздохе. И вот сейчас, ему хотелось, чтобы она говорила. Вряд ли Ричарду было важно о чем именно.

Отредактировано Aiden Moss (01-02-2019 23:23:24)

+3

5

Розмари осторожно подбирается к выбранной ей жертве, старательно вглядывается в мельчайшие реакции в докторе Ричарде Бермане; склоняет голову, как опасливый зверь, пытается угадать, как ему нравится. Она знает, что к любому человеку можно подобрать идеально попадающий в паз ключ. Кто-то любит, когда Уилкс опускается на колени, смиренная и скромная, как послушница монастыря, пальцы собраны в молитвенном жесте, голубые глаза чисты, как у святых со старинных церковных фресок. Кто-то, когда она, в одном нижнем платье, просвечивающим под глухим светом из-под абажура, с горящими пожаром распущенными волосами пляшет на дорогом европейском секретере, взмахивая рукой с бокалом шампанского, оставляя каблуками туфель на лаке длинные отвратительные волосы. Кто-то хочет, чтобы Розмари молчала, а кто-то - чтобы постоянно говорила. Ричард хочет, чтобы она говорила то, что он никогда не слышал от своей жены, никогда не услышит от накрахмаленных маленьких медсестер и простоватых вульгарных санитарок, со злобой пинающих беспомощных кататоников  - и рыжеволосая девушка говорит медово, только для него, заливая ему в уши нежный, любящий голос, губами проводя по выступающим хрящам.

Она нашла нужные слова не сразу.

Когда в первые дни ее ведут обратно после ледяной ванны в палату, в которой только несколько шагов – и носом упираешься в склизкую стену, длинным путем, позволяя иногда перекинуться парой слов с другими пациентами (другие пациенты просто обожали Розмари, они тянули к ней искалеченные тремором ладони, чтобы погладить по плечу, или взять за руку, или коснуться рыжего шелка волос - они откладывали ей кусочки еды, принося за обедом как кроткое подаяние, мычат ей в затылок, заглядывают в глаза), она останавливается на лестнице, где по-птичьи собравшись вместе столпились пухлые санитарки, куря в приоткрытое окошко. В окне видно, как из десятка труб домов далеко отсюда, за сухой кромкой опавших лесов, поднимаются столбы дыма и золы, бесконечно загрязняя воздух.
Уилкс достает из ниоткуда сложенные из салфеток бумажные розы, раздаривает им свои чудом спрятанные украшения, рассказывает печальную историю своей любви (она выбирает ту, что звучит плаксиво и романтично, почти не очерняет отца, и без того вымазанного в черной жирной краске, плачет, вспоминая для них своего любовника-саксофониста, с которым они хотели убежать в Сан-Франциско) и те, кого доктор - в том числе бесконечно высокомерный доктор Берман, - считал грязью, расходным материалом в вечно несвежих передниках из-за застарелых пятен мочи и рвоты, ласково смеются и опускают глаза. Они-то и рассказывают Розмари все, в мельчайших подробностях и деталях, чего не зная, додумывают, докладывают о передвижениях доктора, о его планах, о том, в каких позах он особенно любил свою бывшую жену, бросившую его и уехавшую в Европу, и порывисто потом поднимают девушку просто за то, что она позволила им сказать что-то, внимательно выслушала их некрасивые голоса и неграмотную сбивчивую речь со множеством междометий и пауз.

Она использует полученные от них знания, чтобы убедить доктора Бермана, что она будет рядом, успокаивает его бесконечным "Я здесь, я здесь" и еще "Я тебя никогда не придам, Ричард".

Поэтому сейчас она понимает, что допустила ошибку, слишком отчаянно зацепившись за упоминания отца в его речи. Мужчина втягивает мякоть щек, раздувает аристократически тонкие крылья носа в немой ярости, и Розмари покусывает краешек своего рта, жалея о сказанном. Он сейчас был напряженный, как буря за окном, пока несильными, первыми порывами ветра нападавшая на здание и с мертвенным шорохом сгибающая деревья вниз, к отсыревшей земле.

- Нет, - торопливо шепчет она, наклоняясь к лицу Ричарда, выдыхая это вместе с горьковатым от лекарств дыханием прямо в его приоткрытый рот, забирая обратно тонкий сигаретный дым, слишком ощутимый в спертом тяжелом воздухе палаты. Здесь становилось душно, давило на плечи, как бывает перед грозой, которая не наступает, - Конечно же, нет, я не хочу обратно к семье, я хочу остаться с тобой.

Она развязывает несколько первых узлов на своем больничном платье, останавливается в центре солнечного сплетения, наблюдает из-под полуопущенных ресниц за реакцией Бермана, продолжать - или он сам хочет распутывать слишком сильно, намертво затянутые завязки. Гром звучит ближе и опаснее, и очередной порыв ветра, с жестяным тяжелым звуком ударивший об решетки, заставляет рыжеволосую вздрогнуть всем телом, податься вперед, утыкаясь носом в шею мужчины, в идеально мягкую линию.

- Ты говорил о процедуре, - напоминает она ему глухо, слова застревают в воротнике его рубашки, но Розмари не торопится отстраняться. Неожиданно она понимает, что боится подступающей бури, в приближении которой пациентов сегодня привязывали ремнями к постелям, закрывали на замки обычно доверчиво беспечно открытые двери, - Что он хочет сделать? Что он хочет сделать со мной?

Под ногами раздается пугающий громкий металлический звук - словно кто-то с огромной яростью швырнул в стену многочисленные медицинские инструменты, рассыпая их по грязным квадратам плитки. Взвыл ветер, пойманный где-то в трубах, и Розмари почувствовала неожиданное желание тоже сейчас взвыть в тон ему.

- Не уходи сегодня. - просит она искренне, отчаянно, - Пожалуйста, не уходи.
[nick]Rosemary Wilkes[/nick][status]hell is round the corner[/status][icon]http://funkyimg.com/i/2QLQi.png[/icon][sign]“Look, you and I are who we are. You need to know this, Richard. Of all the people in the world I will never betray you”[/sign][lz]<b>Розмари Уилкс, 22</b> Младшая дочь известного промышленника, наказанная за свой дурной нрав.[/lz]

+2

6

[nick]Richard Berman[/nick][icon]https://c.radikal.ru/c18/1901/41/cc4d57ef5c2c.jpg[/icon][lz]<b>Ричард Берман, 36</b> Врач-психиатр, разведен. Потерял стыд, совесть и смысл жизни.[/lz]

Feel the vibe, feel the terror, feel the pain
It's driving me insane
I can't fake
For god sakes
Why am I driving in the wrong lane

Надвигалась буря. Доктор Берман не интересовался прогнозом погоды, вряд ли стихия могла как-то изменить его планы.  Черные тучи давно уже заволокли небо, но их продолжал гнать сюда порывистый ветер.  Сильный, слишком холодный для последнего дня августа, стучащий в окна, разбивающийся о каменные стены лечебницы имени Мерси Армитедж, ломающий тонкие ветви близстоящих деревьев, которым бы сейчас стонать от дичайшей боли, пытаться сбежать, укрыться, но они лишены любой возможности к спасению.  Как и те, кто сейчас скрывался за стенами, жался в углах больничных палат, выворачивал хрупкие суставы, прочно зафиксированные старыми кожаными ремнями. Их не мог достать ветер, но для них было уготовано нечто куда страшнее и безжалостнее. И если человечеству во всем мире известны четыре стихии, здесь, Ричард добавил бы к ним пятую – кошмары. Те, что продуцирует воспаленное подсознание. Те, которые полупрозрачными тенями скользят по стенам лечебницы, просачиваются в самые незаметные щели, овладевают умами и телами.

Его личный кошмар, им же самим особенно рьяно культивируемый, имел красивые черты лица, стройное тело и огненные длинные волосы.  Его кошмар шепчет едва слышно, невольно касаясь губами линий ушной раковины, прерывисто дышит, заставляя прикрывать глаза. Берман всегда был человеком, отчаянно жаждущим свободы. Любые ограничения, привязанности и правила мешали ему дышать, будто бы зажимая легкие, сдавливая грудную клетку. Он рвался из оков, какими бы минимальными они не были. Сначала из оков родительского дома, потом из оков семейных традиций, которые пытались определить его будущее совершенно иным, затем из оков брака, что был заключен пред Богом и людьми. И каждый раз, сбрасывая очередные импровизированные путы, он испытывал облегчение. Он стремился к этому. И если бы сейчас все было также, он бы уже давно перестал приходить в эту палату. Но вот в чем странность – все было иначе.

Она хочет остаться с ним. И эти слова, вместе с сигаретным дымом, он жадно впитывает, чувствуя, как одновременно они становятся для него тюрьмой и высшим желанием. Ему, умело копающемуся в чужих головах, не под силу справиться с той полярной двойственностью, что стала уже его вторым Я. – Хочешь остаться со мной? – он произносит эти слова почти беззвучно, смотря Розмари прямо в глаза, и вроде бы спрашивает, но в тоже время ему совершенно не важен ответ. Ричард знает его и сам. И этот ответ будет неизменным, пока она находится здесь.

Берман не успевает перехватить ее руку, но Розмари останавливается сама, и он торопливо и несколько нервно развязывает следующий узел самостоятельно.  А затем останавливается. Спешить некуда, даже ночь еще окончательно не вступила в свои права, а потому он скользит взглядом по полоске безупречно бледной кожи, открывающейся благодаря распутанным завязкам. Едва касается кончиками пальцев, снова заглядывая Уилкс в глаза. В глаза, несмотря ни на что сохранившие яркость и цветность, тогда как за срок, проведенный ею в этих стенах, давно должны были поблекнуть, как у других пациентов. Что ж, мужчина предпочитал считать, что в этом есть и его непосредственная заслуга. Иногда, смотря на себя в зеркало по утрам или же перед сном, он в своих собственных глаза не видел никаких признаков жизни. Будто бы из отражающей поверхности на него смотрел двойник, с мутными стеклами вместо когда-то зеленых глаз. И в эти мгновения доктор Берман остро ощущал необходимость чувствовать жизнь любыми возможными способами.

Розмари вздрагивает, и в этот момент, когда она утыкается носом в его шею, она кажется совсем беззащитной. И пусть Ричард понимает, что отчасти это его лишь его личная иллюзия, на короткий миг в нем просыпается столь несвойственное желание защитить, позаботиться, оградить от ужасов окружающего мира. Вот только он не умеет этого делать, и никогда не умел. С искалеченной душой, пожалуй, посильнее, чем у многих его пациентов, он может лишь проявлять свою властность, свое превосходство; может причинять боль, опосредованно и исключительно в благих лечебных целях, может присваивать и обладать, но те простые человеческие чувства, что сопряжены с теплом, с заботой, с любовью – либо умерли, либо и не существовали в нем вовсе.

Give me all your true hate
And I'll translate it in your bed
Into never seen passion
That is why I am so mad about you
Mad about you

Он находит следующий узел, распутывая его дольше прежнего, потому что делает это практически не глядя. Уилкс все еще прижимается к нему, и Ричарду кажется, что страх – первородный, инстинктивный может передаваться от одного человека к другому через дыхание, через прикосновение к обнаженной коже. Розмари просит его не уходить, и сквозящее в тихом голосе отчаяние, заставляет почувствовать будто бы маленькие тонкие иглы пробежались вдоль позвоночника. Но мужчина молчит, по крайней мере пока молчит, в то время как завязки наконец-то сдаются на милость его настойчивости, и теперь можно чуть потянуть за ткань, заставляя ее сползти с плеч. Так ему нравится гораздо больше.

- Иди сюда, Розмари, - Берман буквально снимает девушку со своих коленей, встает сам и ведет к единственному в палате окну. Старые рамы и стекла, с обеих сторон заключенные в ржавые, но крепкие решетки. Он ведет ее, держа за обнаженные плечи, в итоге останавливаясь вплотную у окна, протягивает руку сквозь прутья, чуть приоткрывая створку, и впуская, несмотря на сильный ветер, все еще теплый воздух в помещение.  – Процедура? – Ричард неслышно усмехается, - Он просит о невозможном, полагая, что все здесь меряется лишь его деньгами, -  то ли от потоков свежего воздуха, то ли от омерзения при одном упоминании об отце девушки, он едва заметно поводит плечами, а затем, делая еще шаг, встает вплотную к ней,  обхватывая руками за талию, - Твой отец хочет, чтобы мы сделали дырку в твоем черепе, - Берман чуть наклонился, касаясь губами ее виска, - Ввели туда специальный инструмент и разрушили участок мозга, - очередной порыв ветра попытался сорвать оконную раму, но ей некуда было деваться в прочном плену железных решеток, - Я не позволю ему это сделать, Розмари. – для Ричарда это было делом принципа. Он не верил ни в медицинскую ценность данной процедуры, в особенности, если речь шла о вполне здоровых людях, таких, как Уилкс.

Первые крупные капли дождя мерно застучали по крышам и карнизам. Стремительно темнело, и начинало казаться, что даже тусклый светильник под потолком дает больше света, нежели проникает в больничную палату через окно с улицы. Высказанная несколько минут назад просьба стучит в висках – не уходи сегодня. Ричард не привык бороться с искушениями, наклоняясь и касаясь губами ее плеча, ощущая губами прохладную, гладкую кожу, он находит тот последний узел, словно некую точку невозврата. Теперь уже нет смысла спешить, он принял решение, возможно, еще до того как Уилкс озвучила просьбу. Поэтому Берман нарочито медленно расправляется с непослушными и тугими завязками, невольно наблюдая как из редких крупных капель дождь усиливается, превращается в практически непрозрачную стену. Раскаты грома становятся чаще и ближе.  Не видны больше ни одинокие деревья, ни дорога, ни линия горизонта, с вечно чадящими дымом трубами. Весь мир сходится в одно точке, окруженный самыми крепкими в мире стенами. – Я не уйду сегодня, - он не выдерживает этой экзекуции, сильным и уверенным движением разрывая оставшиеся завязки. Ричард все также стоит позади нее, застегнутый на все пуговицы, за исключением ворота рубашки и пряжки ремня, все острее воспринимая узел галстука как удавку. Стоит и с улыбкой, выражающейся лишь в чуть приподнятых уголках губ, смотрит, как ткань соскальзывает с тела Розмари на пол.

+2


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » [AU] release me!