14.02 Новое объявление администрации, поздравительное. Непосредственно поздравления и признания ищите в блокноте приятностей.
11.02 Новое объявление: у нас праздник, но подарок, кажется, будет завтра ^^
Дорогие гости, добро пожаловать в «Аркхем». Мы играем мистику, фэнтези, ужасы и приключения в авторском мире, вдохновленном мистическими подростковыми сериалами, вроде «Волчонка» и «Леденящих душу приключений Сабрины», и произведениями Г. Ф. Лавкрафта.

На форуме может присутствовать контент 18+
Квест: призрачная охота

Множество активных героев, которые не побоялись рискнуть
Активисты недели:
Новый рекорд Аркхема:
Стоит обратить внимание:
Мы не знали, что здесь писать. Но что-то да надо было. Потому мы здесь и пишем. Если вы это читаете, значит будете знать, что др Илая наконец-то прошло!
полезные ссылки

Arkham

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » ode to Death


ode to Death

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

'no wealth, no ruin, no silver, no gold. Nothing satisfies me but your soul'

http://funkyimg.com/i/2QKkt.png

Valerie Delaney & Richard Bolem
28 октября 2018, полдень, психиатрическая лечебница Гарриет Аркхем

Отредактировано Valerie Delaney (01-02-2019 12:54:28)

+2

2

soundtrack

Она с надеждой ищет в чужом лице что-то, похожее на горе, чтобы разделить его и часть забрать себе, но Бенджамин отводит глаза в сторону; лицо Валери искажается, будто она собирается заплакать, но глаза сухие, жжет мелкими лопнувшими капиллярами, легким притоком крови. В немногочисленных вещах, спасенных братом из трейлера, находятся разноцветные, разных форм, бусины с браслетов и ожерелий, ленточки и нити, исписанные неровным круглым почерком листки бумаг, засушенные цветы, смятые черно-белые снимки узи, закрученные мертвыми змеями повязки на голову, никаких фотографий, никаких свидетельств того, что Эллиссон Торн вообще была человеком, а не бродящим по стоянке трейлеров призраком, невесомым волшебным духом, строчкой песен. Бенджи выдыхает пусто и со стыдом, говоря о ней и о ее смерти, как о ком-то чужом, с трудом произнося два слога "ма-ма", Валери думает о том, что в таких случаях принято ставить фотографию с черной лентой вокруг, чтобы мертвый провожал живых неизменно застывшим, веселым и знающим взглядом, но вместо этого все, что у них есть - это только круглые граненные бусины и гладкие шарики, алое стекло, пластик, речные камни и ракушки с дырами в кристаллах известняка. Она сооружает в гостиной алтарь из маминых вещей, долго сидит рядом, с надеждой ожидая боли, но ничего не чувствует. Бенджамин говорит, что маму похоронят за счет лечебницы Аркхем и что с ней нельзя проститься - светловолосая думает только о том, что она простилась с ней много лет назад на автобусной станции, а седой, выбеленный скорбный труп около расчерченного на острые ромбы окна больницы ей был не знаком.

Она так и не вернулась туда после единственного посещения, оставив в бесцветной больнице букет пошловато-яркий подсолнухов, смотрящихся неуместно, отступив под незаинтересованным, сквозь смотрящим взглядом маминых глаз. Каждое утро, глотая таблетки, запивая их водой, баюкая свое тело, чтобы оно перестало так болеть, раздвигая колени, разговаривая по телефону, кутаясь в не греющее тряпье, Валери обещает себе, что завтра вернется к матери, но сил не находит на это. Пока им не говорят, что Эллиссон Торн, пятьдесят один год, скончалась, примите наши соболезнования, - слышно в мобильном, прижатом к уху брата, как чей-то голос звучит корректно и пусто, сложно разобрать, женщина это или мужчина, с дозированным участием. Светловолосая смотрит на успевший увянуть и умереть купленный для матери букет - и решает себя наказать.

Третий день холл больницы милостиво разрешает Валери быть там, не беспокоит слоняющимся без дела охранником, бьющими каблуками медсестрами, желающими разделить с любым человеком свое горе незнакомцами в часы посещений.

Три дня Валери просыпается, проталкивает языком горчащие таблетки, смывает вкус гнили с горла холодной водой, собирается с медленной, размеренной торжественностью, выбирает из принесенных Джин вещей самые дорогие, самые красивые, невесомые темные ткани, шелк и кружева, тонкий капрон, тугие кости и резинки белья. Черное контрастом выбеляет ее кожу до отдающего в синеву вен и капилляров оттенка, делает волосы неживыми. Валери проводит по ним расческой, и в зубьях зацепляются они, тонкие, как нити паутины, наполовину белые от поразившей их седины. Красится - оттенок пудры, когда-то слишком светлый, теперь подходит идеально, - надевает дорогую пару туфель, хотя почти не может сейчас на них ходить, мышцы наливаются водянистым отеком и готовы разорваться. Возвращается только поздно вечером, пальцами сжимая грани предметов, как слепая, перенося вес тела на дерево, металл и словно крошащиеся стены.

Ей позволяют это; успевает расцвести и умереть день, передвигая некрасивые тени по мраморному полу, Валери сидит там, и терпеливо ждет. В первый день к ней подходит представитель администрации с пустым ничего не значащим именем, косноязычно и сбивчивыми формулировками объясняет, почему это невозможно - увидеть мертвую сейчас, она только качает головой, не принимая этого ответа. Во второй - лечащий врач, не доктор Валентайн, другой, передает светловолосой сдержанную порцию лживого сочувствия, вспоминает незначительные элементы из новой жизни матери здесь, в больнице. В третий - никто ее не беспокоит. Валери сидит на своем месте без единого движения, машинально только чуть сжимая пальцы на целлюлозной салфетке; чуть подавшись вперед, уперев ступни в шершавый расцарапанный мрамор, подняв глаза вверх, к стеклянным грязным сводам. Дизайнерское платье, что на ней, слишком кричащее для ее полого, несуществующего горя, это одежда для ресторанов в Нью-Йорке, для гала-вечеров и благотворительных концертов, открытые плечи остры и некрасивы, вырез слишком низкий, но это лучшее ее платье из всех, что остались с ней, и Валери им пытается спрятать, украсить собственное больное тело тесным, горячим бархатом. Косточки бюстье давят в ребра, между ног влажно и горячо от крови, шея затекла от неудобной позы, боль пульсирует после того, как таблетка окончательно растворяется в крови, но Дилейни не позволяет себе ничего больше машинального сжатия пальцев. Она умеет становиться незаметной для всего мира, лежать под одеялом без единого движения, снег не тает от ее прикосновений. Только сегодня ее траурную церемонию опять прерывают, и Валери только чуть меняет угол изгиба шеи, чтобы посмотреть на Рихарда Болема.

Отчего-то первое, о чем она думает, смотря на него - он знает, что такое горе.
Что-то, что неизвестно ей.

- Валери Торн. - представляется она ему, неуловимо содрогнувшись на "миссис Дилейни"; не протягивает руку для пожатия или поцелуя, не изменяется ничего в ее голосе, таком же ровном и лишенным даже вежливого участия и любопытства. Платок она все же принимает, и этот дар заставляет ее чуть подняться, изменить себе в позе, удивленно рассматривает выбеленную ткань - отчего он самодовольно подумал, что она заплачет перед ним? От предложенного кофе она отказывается коротким "нет", двумя точками в воздухе ее острым подбородком. Этот человек в хорошем, сшитом на заказ костюме садится рядом с ней, показывает свое участие - Валери чувствует иррациональную неприязнь к тому, кто прервал ее наказание; к его зеленым глазам, и манере держаться, и корректным соболезнованиям.

- О чем Вы хотите поговорить, мистер Болем? - она режет собственные десны о свой голос, запоздало старается смягчить каждое слово, сгладить звуки языком. - Если Вы знаете мое имя, Вы знаете и о том, что три дня мне не позволяют увидеть свою мертвую мать. Кто отдал это распоряжение?

Валери разглаживает платок на коленях, собирает ткань будто оригами, кажется, что под ее хрупкими руками она оживет журавликом, но этого не происходит. В ней все меньше магии. Почти не осталось ее. Как из повелительницы костров, милосердной святой мама превратилась в мертвую обезображенную плоть, так и в Валери скоро ничего не останется.

+4

3

За спиной Валери слышит щелканье пузырей жвачки, бессмысленный треп об уроках, будущих проектах и мальчиках из футбольной команды, они идут за ней след в след хищниками с завязанными резинками косами и клубничными помадами по улицам Аркхема, ломая привычные для себя маршруты; она перехватывает удобнее ремень сумки, внимательно смотрит под свои ноги и вслушивается в лишенные объектов звуки, не оборачиваясь. Жертва должна быть осторожна, готова к тому, что придется бежать, но никогда не делать первый рывок. Однажды Торн уже побежала, а потом бессильно расцарапывала до крови пальцы, оставляя на обросшем мхом камне длинные полосы, теперь просто ждет удара в плечо изнеженными кулаками, со смешком брошенного оскорбления или своих вещей, разбросанных по всему школьному двору - тетради залиты водой в раковине туалета для девочек, мамины бусы ("На удачу" шепчет ей мама) рассыпаны в желтой траве, просроченное печенье валяется в луже. Прячет глаза. Молчит. И они оставляют ее в покое, сворачивают к кинотеатру, но плечи Валери остаются напряженными, спина неестественно, как у горбуньи, сгорбленной, волосы закрывают половину лица плотной вуалью. Она не дает себе бежать или плакать, затихает, замолкает, прячется.

Знакомые Александра пожимают ее руку, лучатся вежливыми отбеленными улыбками, комплиментами ее внешности, красивому имени и тому, что она родилась в Богом забытом городе, а потом с брезгливым содроганиям тянутся к холщовым полотенцам, чтобы оттереть от ее грязи свои пальцы. Валери смотрит им прямо в глаза и улыбается коротко и кротко, даже когда они обмазывают ее грязью с ног до головы, искалывают насмешками; это унизительные минуты в роскошных залах, дорогих галереях, престижных ресторанах, похожи на дорогу от школы до дома, но Торн все еще помнит - нельзя показывать свою слабость, - и вызывает у них скуку. Александр потом держит ее за дергающиеся плечи - светловолосая девушка ломается где-то в лопатках, превращается в уродливую ссутуленную фигуру.

Когда она уезжает из Аркхема, туда, где ее никто не знает, она доверчиво тянется к людям. Расправляет плечи, забывается, щедро делится собственной добротой, поэтому подает нищим, дает в долг соседкам по комнате, который они никогда не возвращают, ищет участие и тепло во всех, кто обращает на нее внимание - у парня-баристы в кофейном ларьке, который просто продает ей кофе за два доллара, у соседки снизу, с которой иногда делят один тесный скрипучий лифт, у патрульного полицейского на углу, водителя автобуса, туристки из Японии. Валери заглядывает в глаза, цепляется за руки, готова лечь на вечно теплый асфальт под чужие ноги, лишь бы завоевать эту случайную любовь, продлить момент, получить еще одну дежурную вежливую улыбку, которые она собирает и сохраняет за солнечным сплетением. Потом Кевин выдавливает из нее это капля за каплей, одергивает, рычит в ухо, яростно вытрахивает из Валери "дурь", превращая их секс в унизительный урок, и светловолосая больше не позволяет себе этого.

У этого человека, чтобы он сейчас ни говорил, какие бы слова ни использовал, цедя их сквозь туго сжатые челюсти, не было власти хотя бы ранить ее. Тонкогубая улыбка сначала сползает в некрасивую усмешку, а потом застывает оскалом - Валери слушает его спокойно, глаза отстранено изучали напряжение на натянувшейся на челюстной кости коже.

Она видела Александра, разговаривающего с жалко трясущимися, искаженными страхом и отчаянием людьми; Александра, чьим тоном можно было резать бумагу и кожу, но который не позволял себе грубости. Рихард Болем безыскусный и жалкий.
Валери чувствует внезапный порыв провести по аккуратно подстриженным каштановым волосам ладонью в материнской, ничего не просящей в ответ ласке.

- Это не позволяет Вам так со мной разговаривать, мистер Болем.

Она говорит это только тогда, когда мужчина тоном ставит точку; расстояние между ними отчего-то кажется слишком близким, непростительным, и изучающие глаза Валери перемещаются с одной точки на сочленении костей на крылья тонкого носа, а потом на мелкие лопнувшие капилляры на белках глаз. Он был прав - на документах, которые находятся в их распоряжении, действительно стоит ее подпись, которую Дилейни мог получить в любой момент, стоило лишь попросить и подать ручку, сказать, что это что-то связанное с музыкой, Валери никогда не читала выглядящий единым полотном, бесконечно растянувшийся на прошитые страницы, текст. Это действительно она обрекла свою мать на жизнь и смерть здесь, и в какой-то посмертной насмешке Эллиссон Торн благодарила ее строчками из ненавистной звенящей песни. Женщина, закончившая свои дни в кафельных стенах душевых, типовых кабинетах и лишенных уюта комнатах отдыха все равно уже не была ее матерью.

Это не траур, думает светловолосая, первым движением за несколько минут склоняя голову, это наказание.
Она не скорбит и не испытывает даже сотой доли того горя, которое поселилось у Рихарда Болема в костях и жило с ним, она просто хочет наказать себя так страшно, как только может. Валери в какой-то момент хочет поднять руки, вцепиться ногтями в собственное лицо и провести, снимая кожу - это было бы достаточно искренне для него?

- Я не звоню своим адвокатам, мистер Болем, потому что у меня их нет, и не собираюсь предъявлять больнице иски. Я не хочу знать, отчего она умерла и насколько профессионален был персонал, за ней ухаживающий, как здесь замешаны Вы и Sage Research Center, чьи интересы Вы так отчаянно защищаете, - белый платок лежит на ее коленях, кожа на ее ладонях почти такого же цвета, как и ткань, - Вы можете резать ее, потрошить, хоронить в безымянной могиле, или воскресить, если это в Вашей власти. Я прошу только о том, чтобы увидеть ее в последний раз. Если бы это была Ваша мать, мистер Болем, Вы бы хотели попрощаться или думали о том, как бы предъявить иск?

Слишком много сил; рак словно поражает другие органы, выбивает из Валери воздух, раскрашивая легкие больными клетками. Она комкает - и кидает платок мужчины обратно ему.

- После этого я избавлю Вас от своего звездного присутствия.

+3


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » ode to Death