Охота I: GM до 25.04
Охота II: Asgeir McLaughlin до 26.04
Ведьма: Elias Moore до 20.04
Сумерки: Albert Calvert до 20.04
Атлантида: Isaac Kovacs до 26.04
Аукцион: Wendell Penvellyn
Восточный экспресс: Roy Patterson до 25.04
19.04 Любуемся трейлером к предстоящим событиям, а заодно спешим узнать новости о пополнении среди АМС
18.04 Недельное объявление. Не упустите возможность придумать свой стикер!
12.04 Просим всех обратить внимание на свежие новости и предстоящие события. Начинаем готовиться к переводу времени с:
01.04 Мы решили немножко пошалить ;) С 1 апреля!
25.03 Мы меняем дизайн и поздравляем Лота!!!
О всех найденных ошибках и пожеланиях можете сообщить в теме баг-репорта!
Дорогие гости, добро пожаловать в «Аркхем». Мы играем мистику, фэнтези, ужасы и приключения в авторском мире, вдохновленном мистическими подростковыми сериалами, вроде «Волчонка» и «Леденящих душу приключений Сабрины», и произведениями Г. Ф. Лавкрафта.
my blood

Rosamund & Logan Hale
полезные ссылки

Arkham

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » Тесно в гнёздах им, людям-звёздам, их дирижабль высоко.


Тесно в гнёздах им, людям-звёздам, их дирижабль высоко.

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

http://funkyimg.com/i/2QFpC.gifhttp://funkyimg.com/i/2QFpB.gif

Adam Monroe & Renata Nightshade
январь 1869 года, дом Найтшейдов


С возвращением, братец!

Отредактировано Renata Nightshade (01-03-2019 22:51:37)

+4

2

Что такое годы для вампира, одно лишь мгновение, что пролетает за секунды щелчка пальцами. Время года сменяется одно за другим, года бегут, словно на счетчике, заправленном вечным песком времени. Жизнь вампира измеряется не этими мелочными песчинками, она в самой ее сути, в сердцах тех, кого его линия жизни коснется. Время тонкая материя, алые нити, сотканные из плоти и крови, беспощадно, неистово… не удержать, не коснуться, не замедлить, сладкий сон – и не проснуться. Уйдет стремительно, и не воротиться. Нет времени сожалеть, нет его поплакаться, самое дорогое, что есть у тебя – семья, она с тобой навечно останется…

В своей семье или вечности Адам не сомневался нисколько, оказалось, что не Найтшейды подвели его, а он сам. И с этими ошибками необходимо было жить дальше. Два года прошло с его бессовестного побега, казалось, что прошла целая вечность. Каждый день был подобен ожесточенному сражению с самим собой, с палящим солнцем и дефектом физиологии: черт бы побрал того, кто сделал их такими – падающими чуть ли не замертво с первыми лучами солнца. Монро не думал своей головой, что творит, собирая свои немногочисленные пожитки, устремляясь в глухую ночь подальше от позора, от боли, не видя ничего перед собой от слез и крови на своих щеках. Ненавидящий взгляд своего Создателя все еще оставался с ним, преследуя его в кошмарах, от которых нельзя было избавиться до самого момента пробуждения. Ему не казалось тогда, что спать, где не попадя может быть опасным, что иные места это не хорошо защищенное поместье, где спящего вампира никто и пальцев тронуть не посмеет, разве только шутки ради, а в огромном и злобном мире придется самому стоять за себя, искать места, где можно без страха и упрека затаится днем. Его два года превратились в сущий ад и пытку, борьбу за выживание, и порой силы оставляли его, а участившиеся кошмары подсказывали ему единственный правильный и действенный выход из ситуации. Но каждый раз на пороге сознательной смерти что-то останавливало его, не давало совершить ошибку, точка не возврата маячила бельмом на горизонте, плавно ускользающим от его руки. Буйный нрав подогревал кровь, и он говорил сам себе, что справится, преодолеет, кто, если не он? – Ты ведь вампир, черт подери тебя. Ты больше не тот напуганный мальчишка, желающий хотя бы в незначительной мелочи получить одобрение отца. Соберись. – Ладони касались щек, которые еще хранили воспоминания о длинных ногтях-бритвах Андрея, разрезающим безжалостно его нежную кожу, эти горящие глаза. Он и не слышал слов, слишком был напуган, дезориентирован, уничтожен.

Время от времени кошмары отступали, приходила тоска и боль. Отчаянно хотелось вернуться, да и сознание подсказывало ему, что он мог бы попросту затаиться в комнате Ноэля, обещая себе сдержаться и не укусить, не поддаться инстинкту попробовать своего брата на вкус, он мог бы упросить Ренату спрятать его от отца, поговорить с ним (хотя кто знает, кому разговоры оказались бы нужнее), а потом вновь и вновь вспоминает слова Андрея, забирая их на свой счет, все глубже вбивая себе в голову, какое на самом деле ничтожество. Кошмары становились все чаще, переходили в явь. Время от времени он видел своих родственников в абсолютно чужих ему людях, но продолжал путешествовать и бороться за свою жизнь, каждый день, отыскивая что-то положительное в совершенно ничего не значащих вещах. Вот здесь прекрасные цветы напоминают ему о прекрасной Нийе, которая несмотря ни на что выдержал все тяготы и невзгоды, вот эти нежные белые розы навевают ему тоску по Арианне – чистой и прекрасной как самый теплый весенний рассвет, изысканный жемчуг на утонченных леди такой же роскошный как и его сестра Рената, к которой Адам был особенно привязан. – Ты бы могла меня простить, сестра? Смогла ли понять? Ты всегда так красноречива в своем молчании томном, но ни разу не глупа. Ты ведь видела все, знала больше других. Прости меня, прошу, я ведь так молод, не удержался и сглупил. – Ее улыбка, такая нечастая игра на фортепиано в четыре руки болью отзывалась в груди, и Монро так часто хотел биться с пути и вернуться назад, но страх того, что Андрей не захочет больше видеть его, затмевал весь его разум, не желая давать ему возможность разобраться в произошедшем. Адам скитался по Америке, интересовался культурой и искусством, общался с людьми, перенимал опыт и играл. Как же виртуозно он играл, привлекая к себе всеобщее внимание, вымаливая музыкой свое собственное прощение. И люди смотрели на него с нескрываемым интересом, тщетно гадая, кто перед ними: ангел или бес, а он тосковал все сильнее по дому, и вернулся бы, если бы мог, вернулся бы, сестренка, поверь.

Близилось Рождество, его первое вдали от дома. Костяшки белели, сжимался кулак, острые ногти впивались в тонкую кожу, и хотелось скулить и кричать о невозможности прикоснуться к дому. Но он терпел. Сначала не хотел писать, ведь -  быть может - погибшим вовсе считали его в семье, а после совесть ядовитой змеей сковала все внутри, и бумага и чернила отыскались в одночасье. Писал он долго свой текст, все сжигая и сжигая листы, и слова не ложились на бумагу и даже в десятки раз не отражал его переживаний. Он все коверкал слова, сжимал бумагу в ладонях и вновь отбрасывал прочь. Короткое письмо, ни разу не намекающее о его местоположении доставили точно в срок к празднеству, место положение Адам сменил спустя дня два, а посему был ли ответ или его уже совершенно забыли, вампиру было неведомо. А спустя полтора месяца он вновь написал ей с Нового Орлеана, делясь своими впечатлениями и помыслами, следующее он прислал ей с Нью-Йорка, стараясь не вдаваться в подробности о своем местоположении, мало рассказывал о себе и переживаниях, обещал вернуться, клятвенно твердил, что любит. И когда-нибудь обязательно вернется, даже не имея представления о том, ждут ли его там, все еще ли помнят.

Со временем боль немного притупилась, а мир вокруг затронул внутри него абсолютно новую – иную струну. В молодом вампире проснулась жажда познавать и исследовать, от мыслей выйти на солнце не осталось и следа, а вместе с мнимым спокойствием на второй год пришла безумная тоска по дому. Что-то переменилось в нем, да и в ситуации в целом. Письма домой стали ритуалом, но происходили несколько реже, да и он стал дожидаться на месте ответа от нее, и лишь после передвигался вновь. Ее письма лишь казались сдержанны и холодны, и совершенно не касались темы человека, которого сквозь боль, но все же приходилось избегать. А потом, что-то в беглых строчках внезапно он увидел такое, что заставило его примириться с решением, плавающим в сознании как на ладони. – Я должен вернуться, я же не один…у меня есть дом. – Осознание собственного одиночества в подобной ущербности настолько ошеломило его, что на какое-то время он попросту впал в ступор. Когда оцепенение спало, вампир лишь крепче укрепился в своем решении. Выждал еще один солнечный день и отправился в путь.

Утро третьего дня встретило его морозом, озябшие руки не смогли согреть перчатки, а тело изнутри не согревала даже только что испитая кровь. Дорожка к поместью была припорошена снегом, который кружил и поднимался ветром ввысь. Если бы оно могло, сердце бы отбивало чечетку как заведенное, но Адам словно подкрадывался, ступал нарочито медленно, казалось, что Монро все еще оставляет себе шанс повернуть назад и передумать. В окнах пробивался тусклый свет свечей, улыбка сама по себе расползалась по его лицу, а вместе с ней появлялся гадкий и липкий страх. – Убьет, попросту возьмет и вырвет собственноручно мое сердце, да и сказать ничего не даст. Не успею. – Это пугало до чертиков, но какая-то странная теплая надежда подстегивала двигаться дальше. Заходить через парадный вход было бы просто самоубийством, а посему Монро решил взобраться сразу на второй этаж  на балкон  прямо в библиотеку. Теплилась надежда, что подобным вечером Рената все же будет там. Свет пробивался сквозь тяжелые шторы, а ощущения подсказывали ему, что в комнате кто-то находился. Ладонь сама по себе прижалась к заледеневшему стеклу, губа тот час была прокушена до крови. Один стук, и два коротких за ними, ногти на левой руке вновь впиваются в ладонь. Он так ждал встречи, так ее боялся, что сейчас даже не предполагает, что его ждет. Но дороги назад ведь нет, он сделал выбор, кости брошены – витиеватая дорожка леди Судьбы сделала очередной свой виток. Ну здравствуй, сестра, не говори мне, сколько прошло лун, сколько потерянных дней, вот он я – почти невредим, вот он я весь…

+1

3

[indent] Со дня, как Адам покинул Аркхем, прошло полтора года. Две тоскливые осени, одна бесконечно длинная зима, унылая весна, суматошное лето и еще чуть-чуть зимы. Звучит как рецепт, но на вкус Ренаты результат слишком горький, чтобы когда-нибудь захотелось повторить. Тот вечер она предпочла провести не заперевшись в комнате или в очередной бесполезной попытке идеально исполнить один из этюдов Листа, а в библиотеке — одном из любимых мест в доме, порой и самым посещаемым остальными членами семьи, но сегодня она осталась одна. Рената пришла сюда не столько для того, чтобы читать книги, хоть и держала одну в руках, сколько любоваться пламенем в камине. Апатия нахлынула, и ей не хотелось ни смеяться, ни играть на рояле, ни с кем-либо разговаривать, только сидеть в удобном кресле и завороженно слушать треск поленьев в камине.
[indent] Каждый с тоской и отчаянием справляется по-своему. Кто-то прячется, запирает себя в четырех стенах. Кто-то находит тысячу дел на каждую минуту жизни, чтобы не оставаться в одиночестве с мыслями. Кто-то развлекается, как может и насколько хватает фантазии. Сколько людей - столько и вариантов, иногда в чем-то похожих, но различных в полутонах как минимум.
   [indent]   Рената улыбалась, оказавшись в обществе, флиртовала напропалую и вела себя как обычно, ведь никто не умер, а Адам вернется. Обязательно. Она не заламывала рук, не рыдала в подушку, не раздражала всех вопросами "как так вышло" и "почему", лишь утром, когда сон вампиров и магов дома наиболее крепок, металась из угла в угол в своей комнате, как дикий зверь, и писала. Много. Постоянно. Говорила всем, что собирается издать книгу, что это будет прекрасный роман. Ей нужно лишь время и уединение, а почему она занимается им только днем и никому не показывает?
[indent]     «Вдохновение находит только днем. Не знаю почему, но хочу, чтобы это был сюрприз. Всему свое время, Натан!»
   [indent]   Семья отступалась и не мешала вдохновению сестры. За полтора года Рената не написала и строчки для книги. Да, роман существовал, но она не работала над ним. Ворох никому не нужных черновиков, где попало разбросанных по ящикам секретера. Иногда случайно находила отдельные страницы среди других бумаг и тут же забывала о своем творении. Со временем она даже не могла точно сказать, все ли листы на месте или что-то потерялось. Что же Рената писала? Письма Адаму. В пустоту вела монолог. В какой-то мере она чувствовала вину перед братом за то, что тоже почти ничего не рассказывала о юности (ничего особо важного, по крайней мере), как и Андрей, а ведь их прошлое так похоже. Разными словами Рената писала о том, что никогда не рассказывала ни Андрею, ни Натану. По крупицам возвращала воспоминания, от которых бежала без оглядки более двух сот лет. Появлялась ли Рената хоть раз в Румынии с тех далеких времен? Нет. Ее мир не ограничивался одной только Америкой, но на родине она больше ни разу не побывала. Убежав вслед за Андреем и Натаном, она забыла свое прошлое, как казалось, а в письмах возвращалась и описывала все: мельчайшие детали, разговоры, имена, словно проживала те года еще раз. Рано или поздно рассказ завершался в одном письме, чтобы повториться в другом. Порой много дней она тратила на то, чтобы описать какой-либо период прошлой жизни, а закончив одно, аккуратно упаковывала в конверт, прятала в ящике секретера и спустя сутки приступала к следующему. Что делать с ними она не знала. Адреса для отправления не было, а сжечь сразу же после написания, казалось глупостью — она писала их не для себя — даже когда накопилось полсотни. Потом пришло первое письмо от Адама. На Рождество. Самый лучший подарок, самый желанный.
  [indent]    Рената не скрыла письмо от остальных, но отказалась отдать его кому-либо из семьи, проявив нехарактерную жесткость, даже жестокость, и никому не показала обратный адрес. Она понимала, что стоит отдать его, за Адамом начнется погоня, не очевидная, как когда загоняют лисиц, а тайная, чтобы только лишь «проверить, как он там». О, она бы и сама ринулась, но не смела. Боялась. Боялась, что найдет, а, увидев, расплачется, начнет манипулировать, принудит брата вернуться. А уйти как Адам... Двести лет назад она пыталась, но не смогла. Слишком сильно любила их. Так она осталась в Аркхеме, ожидая следующую весточку, и дождалась.
[indent]   Адам каждый раз менял города (очень предусмотрительно) потому Рената не расстроилась, когда то самое первое письмо однажды вернулось к ней. Она все понимала и продолжала отвечать, заменив монолог иллюзией диалога с братом. В этих письмах Рената не осмелилась писать о своей истории, больше уделяя внимания тем не многим событиям в Аркхеме, а чувства оставляя между строк — не смелые просьбы вернуться, беспокойство и обида — почему он не забрал ее с собой? Прямо спросить Рената не отважилась, а разговор о прошлом отложила до тех времен, когда сможет лично встретиться с братом. Решение пришло не от того, что она, как и Андрей в свое время, боялась раскрыться, сколько от осознания — даже отослав брату целую коробку с сотней уже написанных писем, она не сможет поделиться всем и успокоиться.
   [indent]   Еще об одном Рената не писала — об Андрее. Ни слова, ни намека между строк. Ее устраивало молчание Андрея  то, что за все это время она почти не видела мастера. Остальные пытались вытащить его из апатии, если не сказать депрессии, но не она. Рената избегала любых пересечений, плавно уходила от разговоров и вела себя так, будто обстоятельства сложились, что ей срочно нужно отойти. За весь год с лишним она ни разу не пришла к мастеру днем, не ластилась как кошка и не касалась нежно его рук. Такой была ее забота об Андрее. Ей казалось, что окажись они в одной комнате, завяжи разговор по душам, возможно, именно она, Рената, стала бы той, кто столкнул бы мастера в бездну и довел до отчаяния большего, чем уже есть. Не специально по большей части. Она не опустилась бы до истерик с заламыванием рук, но не удержалась и спросила бы его о том, стоили ли все его выпестованные страхи того, что Адам, возможно, больше не вернется к ним. Жестокий вопрос от той, кто перестала злиться и обвинять мастера во всех грехах почти сразу, а уж когда пришло первое письмо от Адама, совсем успокоилась.
   [indent]   Каждая весточка превращалась в повод для праздника. Вскоре после того, как Адам впервые ответил, Рената стала зачитывать строчки остальным, но так и не отдавала сами письма. Как дракон из сказок она берегла свои сокровища и до последнего отказывалась делиться ими. Непонимание тайное или видимое и идущее от остальных не задевало ее и не могло заставить переменить решение, давным-давно потерявшее смысл. В остальном жизнь Ренаты мало изменилась. В тот вечер она заворожённо любовалась огнем в камине.
   [indent]   От стука неожиданного раздавшегося со стороны окон, вампирша вздрогнула. Птица? Так поздно? Раньше подобного не случалось, и Рената решила проверить, аккуратно раздвинула шторы, чтобы увидеть силуэт за стеклом, с низу до самого верха покрытого снежными узорами. Нахмурившись, она все же решилась открыть створку окна.
    [indent]  — Ты? — тихо не сказала, а скорее выдохнула Рената и замерла. В голове крутились мысли, что она, наверное, легла спать и брат перед ней лишь сновидение. Она боялась оторвать взгляд от лица Адама, боялась, что он исчезнет, как призрак. Но реальность резко напомнила о себе, швырнув в лицо ворох мелких снежинок, слишком ощутимых для разыгравшегося воображения. Рената в очередной раз вздрогнула, отошла в сторону, сделав приглашающий жест, и неуверенно спросила, — Ты ведь зайдешь, да?
   [indent]   Был ли ответ или нет, вампирша уже не слушала. Стоило Адаму оказаться в комнате, и Рената как змея бросилась на шею брату. Она не думала кусаться, но с каждым мгновением ее хватка становилась все сильнее, что даже если Адам передумал бы и решил сбежать, то уйти ему пришлось вместе с сестрой на шее. Для себя Рената решила, что так просто уже не отцепится.

+1


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » Тесно в гнёздах им, людям-звёздам, их дирижабль высоко.