Охота I: GM до 25.04
Охота II: Asgeir McLaughlin до 26.04
Ведьма: Elias Moore до 20.04
Сумерки: Albert Calvert до 20.04
Атлантида: Isaac Kovacs до 26.04
Аукцион: Wendell Penvellyn
Восточный экспресс: Roy Patterson до 25.04
19.04 Любуемся трейлером к предстоящим событиям, а заодно спешим узнать новости о пополнении среди АМС
18.04 Недельное объявление. Не упустите возможность придумать свой стикер!
12.04 Просим всех обратить внимание на свежие новости и предстоящие события. Начинаем готовиться к переводу времени с:
01.04 Мы решили немножко пошалить ;) С 1 апреля!
25.03 Мы меняем дизайн и поздравляем Лота!!!
О всех найденных ошибках и пожеланиях можете сообщить в теме баг-репорта!
Дорогие гости, добро пожаловать в «Аркхем». Мы играем мистику, фэнтези, ужасы и приключения в авторском мире, вдохновленном мистическими подростковыми сериалами, вроде «Волчонка» и «Леденящих душу приключений Сабрины», и произведениями Г. Ф. Лавкрафта.
my blood

Rosamund & Logan Hale
полезные ссылки

Arkham

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » behind blue eyes


behind blue eyes

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

http://funkyimg.com/i/2QCpq.gif http://funkyimg.com/i/2QCpr.gif
No one knows what it's like
To be the bad man, to be the sad man
Behind blue eyes

Andrei & Adam
09/09/1867, ближе к полуночи в поместье Найтшейд


Прошло уже 7 лет с момента обращения Адама, молодому вампиру казалось, что это уже и есть вечность. Его боль в вечности и бесконечной преданности своему Создателю, любви к нему: так искренне и так слепо. Страдать Адам отлично научился, но неужели не будет проказница Судьба к нему милостива, или он все время должен наблюдать, как старший брат отнимает у него шанс на счастье. Монро уже хватит, злость черными тонкими щупальцами окутала его душу - очередная вспышка гнева и ревности выводит его из себя, и он бросает словесный [роковой] вызов - реакция Андрея непредвиденная, но вполне ожидаемая в сложившейся ситуации. Но стоило ли оно того, Адам? Доволен ли теперь, мальчишка? Беги, мальчик, беги...

Отредактировано Adam Monroe (28-01-2019 00:52:49)

+3

2

[indent] — Ох, Ноэль, мне слишком боязно сказать ему – все слова кончаются внезапно, стоит мне решиться, и страх сжимает горло, — в отчаянии стонет Андрей и падает лбом на плечо сына, устало и обессилено, когда тот снова спрашивает «почему ты ему не скажешь». Как он может? Ему невыносимо страшно сказать Адаму о своем прошлом, открыть, наконец, правду о тех днях. Андрею кажется, что возлюбленное дитя оттолкнет его, откажется от него в то же мгновение, хотя разумом вампир понимает – этого не произойдет. Дело не в том, что вечный юноша не верит в своего Антиноя, дело в нем самом – в его личных страхах и переживаниях. В том, как невыносима мысль озвучить перед Адамом это роковое «я шлюха, моё дорогое дитя…». Как горька сама мысль о том, чтобы прошептать ему «восемь лет меня учили доставлять удовольствие мужчинам».

[indent] Адам ведь считает его неземным созданием, словно бы Андрей пришел из иных миров, более чудесных, чем этот грешный. Восхищается им, смотрит столь обожающим взглядом, что вампир каждый раз, ловя этот взгляд, невольно ощущает смущение, и если бы физиология работала – наверняка бы покраснел. Но, к счастью, Андрей включает её чересчур редко, чтобы так легко выдать свои чувства. И каково же будет узнать о том, что тот, кого ты почти боготворишь, кого звал некогда небесным ангелом, вдруг оказывается шлюхой? Твой личный бог – грязная, испорченная потаскуха. Вечный юноша болезненно съеживается от этих мыслей. Что Адам подумает? Каково ему будет понять, что тот, кто неизменно выскальзывает из его объятий и не дается на лишнее прикосновение, на самом деле отдавался сотням мужчин? Может быть, даже тысячам. Вынужденно, играя свою роль восхитительного, идеального маленького соблазнителя, но все-таки – чужие руки жестоко сминали тонкое тело, будто желая забрать красоту и гибкость, изломать и измазать в грязи.

[indent] И теперь он не подается на любящие прикосновения твоих пальцев, хотя спокойно реагирует на касания Натаниэля. Потому что привык к нему.

[indent] Наверняка, сказать, что это будет больно – значит не сказать совсем ничего.

[indent] Адам все чаще и чаще спрашивает, но едва Андрей решается и открывает рот, чтобы начать говорить (пусть слова и встают комом поперек его горла) – кто-то отвлекает их от беседы, и вечный юноша так малодушно хватается за возможность избежать разговора, переключаясь на иную тему. Каждый раз он ощущает себя так, словно вынырнул из вод глубокого темного озера, в котором тонул, и сделал благословенный вдох. Что же остается его возлюбленному дитя? Спрашивать у остальных, но к кому бы не обращался – все отвечают почти одинаково: это должен говорить Андрей, я не могу рассказать. это его прошлое. Все знают, все, даже семнадцатилетний Ренат (который узнал пять лет назад) отвечает ему точно так же, и, наверняка, это очень злит и обижает Адама – все вокруг него допущены до святого знания, до истины, а он один блуждает во мраке тайны.

[indent] Сарафина, Ноэль, Натаниэль, Уильям – не устают повторять, что Монро, неугомонный Монро, опять просил сказать и обещал, что ни за что не признается Андрею в своем знании. Они всё повторяют древнему вампиру: ты должен ему сказать, ты обязан.

[indent] Да, должен, он знает, что должен, что обязан – это несправедливо по отношению к Адаму. Но Андрей может лишь задыхаться в этих чувствах, закрывая лицо руками и пряча муку в бледных ладонях. Наверное, поэтому он до сих пор позволяет своему дитя дневать с ним, а не в личной спальне. Старший вампир даже спать стал чаще, чтобы иметь возможность хоть как-то сгладить острые углы. Позволить себе расслабиться в руках своего дитя и обнять в ответ, засыпая. Он совсем не сопротивляется, когда Адам снова просит об этом, берется за его руку и уводит к себе: конечно, дитя моё, ты можешь дневать со мной. Андрей любяще и мягко улыбается, тем самым пытаясь дать понять: не думай, что не нужен мне, что я боюсь тебя или ты мне противен. Это все лишь мои демоны, ты не в силах их побороть. Прошу, дай мне время.

[indent] Андрей сам касается его, порой слишком откровенно. Ему легче быть ведущим, не ведомым. Ему нужно быть ведущим, иначе он снова ощущает себя изломанным мальчишкой в борделе Константинополя, который должен подчиняться, а не подчинять.

[indent] Но это же так мало, ведь правда? Разница кажется такой незначительной, но на самом деле это огромная пропасть: когда прикасаются к тебе и не дают коснуться в ответ, съеживаясь и отшатываясь.

[indent] И когда Андрей начинает привыкать и не реагирует излишне резко – Адам грубовато хватает его за запястье, спрашивает «почему?». Старший вампир замирает, в ужасе таращится на мужчину перед собой и не дышит. Страх сжимает всё его нутро, охватывает разум и все воспоминания бурным потоком обрушиваются на него. Хочешь выжить – веди себя идеально, будь идеальным. Хочешь выжить – подчиняйся. И следующее желание, продиктованное инстинктами, податься вперед, проглатывая ужас, и сказать развратно: мой добрый господин, я вас оскорбил? позвольте же мне заслужить ваше прощение. Играть свою роль. Это уже не Андрей, это мальчишка из Константинополя.

[indent] Он едва успевает заметить просто непередаваемую ярость в глазах Натаниэля, когда он видит происходящее, зайдя в помещение. Не кидается с кулаками тут же, но по всему… нему, по тому, как он смотрит, видно: если ты сейчас же не отпустишь его – это станет последним разом, когда у тебя вообще есть руки. И всю следующую неделю Андрей просто шугается Адама, будто огня. Не выбегает из помещения при его появлении, но держится чуть поодаль, напрягается, при его приближении. Спит с Натаниэлем одним днем, следующим – просит Нию принять его.

[indent] Он понимает, что тем самым, может быть, причиняет своему дитя невыносимые страдания, заставляет мучится от ревности, но Андрею просто страшно. Может быть, всю следующую неделю он действительно боится именно Адама. Того, что вампир рано или поздно попробует взять его силой, прижмет к стене или придавит к постели, Андрей, разумеется, сумеет оказать сопротивление в конце концов – пока еще он физически сильнее, они еще не скоро окажутся равны по силам. Но сам факт подобной попытки.

[indent] Да, окажет сопротивление. Если в нем не включится вбитая намертво установка хозяина борделя: подчиняйся и будешь жить, а не выживать. Подчиняйся, и тебе будет менее больно. К чему сопротивление, если можно сыграть свою роль в этом жутком спектакле?..

[indent] Андрею всё чаще кажется, что они оба застряли в ловушке, сотканной из его собственного страха. И одно дело биться в стены своего ужаса в одиночестве, но совсем другое, когда там же оказывается близкий человек (не-человек), родной. Ему мерещится, что он мучает и себя, и его.

[indent] — Милый Данте, я так устал, — Андрей падает в раскрытые объятия Натаниэля, ища утешения в его руках. Благородный рыцарь – оплот спокойствия в этом безумии, как и всегда – спокойный и миролюбивый, не укоряет своего мастера и не ставит его решения под сомнения.

[indent] Адам же всегда себе на уме. Огрызается, спорит, словно специально пытается вести из себя Андрея. Едко шепчет ему: ну, это ты сделал меня таким, сейчас я тебе уже не нравлюсь? и эти слова словно пощечина для старшего вампира. Он может лишь оскалиться и спрятаться в тени, скользя бесшумно во мраке, перемещается по всему дому из одного темного угла в другой. Адам еще долго не сумеет так же прятаться в тенях – слишком молод.

[indent] Может, ему доставляет садистское удовольствие наблюдать за тем, как в глазах мастера вспыхивает и искрится гнев? Рано или поздно он добьется своего и увидит, каким Андрей бывает в ярости.

[indent] Сегодняшним днем вампир не спал, провел его с семьей, был в Бостоне. В наступивших сумерках смотрел, как Натаниэль тренирует Ноэля, со смехом ударяя плоской стороной лезвия меча по пояснице и требуя весело, чтобы мистер глава фамилии, сэр был поживее, а то дырок сделают и чихнуть не успеешь.

[indent] — Да-да, давай, шевелись! — подначинает Ренат, хохоча и получая явно искреннее удовольствие от того, как кузена гоняют.

[indent] — Ты должен быть на его стороне, мальчик мой. Вы же братья, — слегка укоряет Андрей.

[indent] — Двоюродные, — замечает юноша со смехом, — но я на его стороне. Я же не кричу «эхей, Нат, уделай этого старичка!»

[indent] Андрей, давясь воздухом, прикрывает рот пальцами, стремясь скрыть веселую улыбку. Старичок, ну надо же! Вы только послушайте этого юнца!

[indent] Он уходит, оставляя их наедине. Возвращается в дом, спускается в свою спальню и осторожно собирает нотные листы, намереваясь продолжить писать ранее начатую композицию. Музыка для Адама - может, это немного поможет им обоим?

Отредактировано Andrei Nightshade (29-01-2019 02:39:57)

+4

3

Как же быстротечно бывает время, когда у него абсолютно нет власти. Семь лет его новой жизни пролетели, словно один огромный день, не имеющий ни конца, ни края. Еще вчера  он был наследником своей собственной семьи, а сегодня – сегодня он хищник: сильнее, быстрее любого человека с небольшим таким отягощающим обстоятельством в виде жажды человеческой крови. Как по мне, не такая уж и великая цена за возможность жить вечно, оставаться рядом с дорогими и близкими сердцу людьми, с одним единственным, чье расположение и внимание хочется получить сполна, не правда ли?

Адам дорожил и ценил свою новую семью за то, что они приняли его со всем тем несовершенством, коим он обладал, они проявляли терпимость и учтивость, да пусть и снисхождение, ведь он считался едва только обращенным вампиром, еще не уяснившим все правила. Порой и закрывали глаза на его шалости и отсутствие такта, которое Адам допускал по наитию. Тридцати семи лет от роду казалось недостаточным, дабы оставить за спиной все шалости и баловство, вести смиренную жизнь и познавать новое, касаться всех тайн мира и открывать его заново. Монро каждый день и каждый час искал новые приключения на свою голову, не уставая удивлять семью новым умозаключением. Долгое время дневной дефект, как решил Адам называть это явление, не давал ему жизни: молодой вампир даже опасался немного того, что его сочтут неугодным, что Андрей попросту устанет от него и решит избавиться посреди дня, когда он будет наиболее уязвим, а посему просил Создателя дневать с ним. Монро боготворил, следил за каждым его движением и восхищался с трепетом, относился к нему со всей любовью и уважением, на которые только был способен. Порой, даже не замечая, есть ли грань у этих чувств, и где они ее пересекают, становясь чем-то большим.

Найтшейд никогда и ни в чем не отказывал своему ребенку, и ложился рядом с ним. Вампиру снились сны неизменно, главным героем которых был его Создатель – столь юный, столь прекрасный, что оставалась невозможным вера в то, что дети ночи создания дьявола, ведь самый старший и мудрый из них был подобен ангелу. Просыпаясь рядом с ним, Адам чувствовал себя самым счастливым, а затем счастье разбилось об бетонный пол, а осколки больно впивались в кожу: чтобы не делал Монро, как бы не пытался заслужить  восхищение и одобрение, натыкался только на усталый взгляд Натана и снисходительную улыбку на лице своего мастера. Это выбивало почву из-под ног, делало его еще больше невыносимым: Адам сыпал вопросами, доводил Андрея до состояния близкого к потери контроля, и даже на мгновение не осознавал, что ходит по тонкому льду. Чувство ревности давно уже закралось в его бессмертную душу и душило его каждый раз, как замечал украдкой, что Натану позволено касаться Мастера, обнимать его. Попытки позволить себе такую фривольность закачивались ужасов в прекрасных глазах вечномолодого юноши. И Адам замечал это слишком часто, сначала не принимал этому значения, слишком увлеченный тонкими пальцами, бледными запястьями, который так нежно касались его рук, израненных на пробу.

- Адам, скажи мне, что это не серебро... – Создатель абсолютно словно из ниоткуда возник рядом с ним и взял его руки в свои, касаясь нежно порезов своими.  Ах, если бы только Монро мог в принципе дышать, в тот миг попросту вампир задыхался бы и краснел отчаянно, пряча свои глаза и едва заметную улыбку.
- Любопытство, простите мне его, Создатель мой. – Учтивый поклон, опущенные глаза и нежность, покаяние. Монро не представлял, что вообще способен на столь сильные чувства, словно тонкие нити пронзили его душу, оплели намертво сердце и привязали его к Андрею. Старший вампир не разделял его  чувств, и Адам не мог винить его за это. О какой любви вообще идет речь между Отцом и сыном? Но со стороны Монро видел между Натаниэлем и Андреем что-то такое, чего не было между никем другим.  Да быть того не может, нет… я отказываюсь верить в это. Мало ему было боли от того, что Андрей не позволяет ему касаться себя, так еще и страшные подозрения окутали его своей мнительностью. Пожалуй, худшим из всего этого было то, что Создатель стал избегать его, страдания были лишь ложкой в огромном море ожидания и боли.

Наблюдательный и далеко не глупый Монро сразу уяснил для себя, что другие обитатели поместья знают намного больше его, в их взгляде столько сочувствия каждый раз, как Андрей под благовидным поводом исчезал из его поля зрения. Они знали, знали и молчали, позволяя ему страдать и оставаться со своими демонами в гордом одиночестве. За что же я заслужил это? Что я вам сделал? Немые вопросы зависали так и никогда не озвученные. Рената потеплела к нему, и при первой же удобной возможности Монро попытался задать ей свой вопрос.
- Мне кажется, что в этом доме меня не любят. – Его печальный взгляд был устремлен в одну точку, он даже не заметил, как вампирша остановилась и повернулась к нему с недоумением. – С чего ты взял-то такую глупость, ты же знаешь, это не так.
- Вы все знаете что-то и смотрите на меня так, словно я тяжело больной и жить мне осталось всего ничего. Вы жалеет меня, знаете что-то такое, чего не знаю я. – Вампир уткнулся взглядом на свои руки, нервно потирая костяшки. – Расскажи мне, Ри, прошу тебя. Что Андрей скрывает от меня, не могу я так больше, не могу… - Она не рассказала ни тогда, ни после, как бы он не пытался, что не обещал. Адам подходил с этим вопросом ко всем и каждому, и с каждым новым ответом, Монро все больше веровал в то, что он изгой в доме, и ему здесь делать попросту нечего. Все, абсолютно все знают, но только не я. За что же он так со мной? Его боль росла в геометрической прогрессии, вгоняя его в депрессию. Он щедро надумывал и строил варианты, почему происходит так, и они ухудшались с каждым мгновением, что он проводил в себе и своих мыслях, и новая идея была ужасней предыдущей. Монро вымотал себя настолько, что даже не замечал, как жители поместья стали перешептываться между со мной, доносить что-то Андрею. В какой-то момент он не выдержал и на совместном занятии музыкой попросту слишком сильно схватил Создателя за руки и не в силах сформулировать правильно мысль, озвучил лишь надорванное "Почему?" 

Его взгляд был загнанным и печальным, руки дрожали, а губы искусаны в кровь. Весь его вид попросту кричал "ответь мне, неужели так сложно?", но ужас и отвращение (?) в глазах того, кто был так любим, ответили неплохо на все. Монро получил свои ответы даже без слов, и не понимал, зачем так жить дальше, если он столь ненавистен. Но обида была проглочена, и вампир делал вид, что ничего не произошло. Отрицание тоже эмоция, позволяющая легче жить, она спасала его ни раз, все в доме пользуются именно ею, не замечая того, что происходит, почему бы и мне не попробовать? Падая еще глубже в кроличью нору, Адам переставал быть самим собой – молчаливый, мрачный, отказывался охотиться и тренироваться с Натаниэлем, перестал разговаривать с Нийей и Арианной, прятался от Ренаты – еще та задачка, старшая сестра всегда знала, о чем он думает и грезит, смотрела так, словно могла дотянуться до самой его истлевшей души. Это восхищало и пугало одновременно, изламывало его не хуже ломки у самого изощренного наркомана. Монро провозгласил себя изгоем в семье и не представлял как с этим дальше жить. Идея выйти на солнце, что так сильно под всеми запретами завещал ему не делать Андрей, и никогда не пытаться, дабы узреть – а что же будет? – не казалась ему такой страшной. Зачем дальше жить, если нет стимула, и как творить, если муза покинула…

Тень самого себя, больше не любознательный и радостный мальчик, он бы перемещался по теням, если бы мог, он бы слился со стенами этого замка, лишь бы не видеть немое сочувствие в глазах родственников. Как же он ненавидел их, за молчание, за бездействие, когда он попусту тлеет день изо дня. Монро не знал, сколько еще сможет выносить это, попросту двигался по течению, стараясь не привлекать к себе еще больше внимания, если такое вообще было возможно. Из раздумий его вырвал смех и звуки родного голоса – одобрение и похвала. Они смеются, когда я истекаю кровью, они живут – когда везде темнота, они вне страха и без упрека, они яркий свет, а темень лишь я. Его шаги были беззвучными, тихими, а любопытство не из тех эмоций, которым он потакал. И Адам прошел бы мимо, если бы отсутствие Андрея в его жизни в последние дни не затянулось. Он подошел ближе и привалился плечом к стене, и вновь то самое чувство легкого раздражения, вампир задохнулся бы, если бы мог. Такой взгляд…чистый, восхищенный и теплый, Адам уже даже забыл, что так Андрей может смотреть, что таким одаривал и его. В груди все сжалось, а прокушенная губа вновь закровоточила, но он не замечал этого. Уши просто заложило к чертям, а в глаза защипало от предательских слез. Сначала Монро даже не понял, что произошло, неверяще коснулся своих щек и в шоке уставился на пальцы, покрытые соленной влагой. Невероятно… Он бы так и застыл там, и выдал бы свое присутствие, но звуки чьих-то шагов ввернули его обратно в настоящее. Он скрылся в тени колоны и проследил за тем, как покидает зал его Создатель, его возлюбленный, его личное божество. Внутри щелкает переключатель, сводящий его с ума месяц. Невыносимо больше терпеть такое отношения, это несправедливо, неужели ему не говорили? Но даже если он и пытался поговорить с ним, обстоятельства все время были против, и Андрея это устраивало. А меня больше нет…

Откуда только столько решительности в столь молодом теле, столько огня в погасших глазах. Он направился следом за ним, не скрывая своего присутствия и намерений, без тени стеснения и без стука прошел следом в личные покои древнего, прикрыв за собой дверь, он прижался к нему спиной, обращая внимание на себя лишь коротким. – Мастер.

Когда Андрей обращает на него свой взор, этого, кажется достаточно, но вновь этот загнанный взгляд выбивает у него последние крупицы самообладания, и молодой вампир больше не выглядит послушным ребенком, способным лишь на уважение и преклонение. – Я больше не в силах терпеть эту муку, подобное отношение. – Его голос тихий и спокойный, движения грациозные и лишенные даже намека на напряжение. Адам подходит к комоду. Столетие 16е, если он не ошибается, на нем возвышается красивая хрустальная ваза и алые розы, как сама кровь, дарующая им жизнь. – Ты относишься даже к этим цветам лучше, чем к своему сыну, разве так подобает благочестивому мастеру? – В его словах сквозит насмешка, а глаза наполнены болью. Он резким движением хватает букет, сжимая его крепко, позволяя шипам врезаться в нежную кожу. – Они так прекрасны, мастер, так нежны. Одно лишь движение, чтоб их уничтожить и никогда больше не восстановить. – Монро свирепо отбрасывает поломанные стебли в сторону, свободной рукой сжимает хрупкую вазу, пока она не лопается в его руках, а осколки не впиваются вновь. Раны кровоточат, но это его не волнует. Его взгляд прикован к Мастеру, он движется ближе к нему. – Почему ты так не любишь меня, за что ненавидишь? Даже до разговора со мной снизойти не способен. Чем я тебе не нравлюсь? – Он даже не замечает, как включает свою физиологию, и его тут же начинает немного мутить от расхода энергии, но он держится чисто на ярости, которую так ощущает. – Обратил, приручил, а теперь то что? Не нравлюсь, не такой, да? Очень сильно изменился за лето? – Он издает смешок и замолкает на мгновение, не продолжая свою гневную тираду. Монро  просто падает на колени перед своим идолом и смотрит на него, не скрывая слез. – Скажи мне, ну скажи… - Он задыхается, а по щекам вновь текут слезы. Он противен сам себе, но разве это имеет значение? Окровавленные руки собирают ноты на полу и подают их ангелу своему и смотрят так пронзительно, дыхание тяжелое, а решение уже на поверхности. Если Андрей и в этот раз решил играть с ним, то его терпение на грани. Монро больше не будет молчать, хватит…не делай этого, не играй с ним, не играй…

Отредактировано Adam Monroe (31-01-2019 01:31:10)

+3

4

[indent] Он, порой, так отстранен и невнимателен, как, наверное, многие другие люди творческого склада ума. Меланхолики и созерцали – большую часть времени где-то в себе, в запутанном лабиринте своего сознания. Так и Андрей – витает будто в облаках, существуя вне этой реальности, находясь в чертогах своего собственного разума. Размышляет о чем-то своём, позволяя мыслям свободным потоком мягкой, тихой реки разливаться в сознании и уносить за собой, убаюкивать и усыплять внимание. Его легко застать врасплох – слишком отвлечен, слишком… не в себе, чтобы вовремя реагировать на окружающий его реальный мир. Натан – всегда сосредоточен, всегда наготове и его сложно удивить внезапным появлением. Андрей же рассеян бывает порой, он чуток лишь на охоте да в обществе чужих ему людей, но здесь, дома, чересчур расслаблен, чтобы услышать чьи-то шаги или скрип открывающейся двери. Вопреки расхожему убеждению, вампиры слышат и чувствуют далеко не всё и не всегда – им, как и людям, нужно сосредотачиваться, обращать внимание. И, как и занятый каким-то своими собственными мыслями любой другой человек, вампир может не почувствовать чьего-то приближения. Всего лишь невнимательность, легкая и совершенно не смертельная, что свойственна каждому. Даже древним.

[indent] Андрей вздрагивает, когда слышит голос Адама за спиной, тихий, но тем менее слишком внезапный для повисшей тишины в спальне. Несколько листов вылетают из его рук, и пока они, покачиваясь, плавно опускаются на ковер под ногами, вампир порывисто оборачивается, глядя на своего потомка снизу-вверх.

[indent] — Ох, Адам, дитя моё, — выдыхает, словно с облегчением, Андрей и миролюбиво прикрывает глаза, — не врывайся столь внезапно, прошу… ты напугал меня, — признается он, а затем улыбается с легким укором, — и стучись, пожалуйста. Неприемлемо в чужие покои без стука врываться, даже если дверь открыта нараспашку, — не поучает, его дитя взрослый мужчина, лишь мягко напоминает о манерах, о вежливости и уважении к чужому личному пространству. Это важно, как и важно право другого быть тем, кем он быть желает. У Андрея прежде не было ничего своего, до появления Энцо, до становления вампиром, он и помыслить не мог, что у него есть право на что-то своё. Его собственное, будь то даже просто комната. И поначалу нелегко было понять, найти баланс между границами своего комфорта и чужого, но с течением времени вечный юноша уловил ту тонкую грань, которая разделяет эти вещи.

[indent] Ему, строго говоря, и вовсе несвойственно поучать. Напоминать, учить (без сомнения – учитель, он любит делиться знаниями и любит, когда в эти знания вникают), объяснять, направлять и подсказывать, но не поучать – никогда.

[indent] Андрей не спешит поднимать нотные листы с ковра, остается стоять перед своим возлюбленным дитя, в полуметре от него, и мягко взирать. Адам выглядит… решительно. Это в его глазах отражается – твердость, напор. Мягкая улыбка вампира чуть кривится на губах, уголки их подрагивают из-за противоречивых ощущений от того, каким предстал перед ним сейчас возлюбленный сын – дерзкий, уверенный, непреклонный. Это пугает с одной стороны, но привлекает с другой – манящая суровость, обычно несвойственная Адаму. Однако, когда такое происходит с ним – следом наступает ссора, перебранка. И такое развитие событий Андрею не нравится категорически, он делает небольшой тихий вдох, лишь чтобы этот вдох почистил голову и немного успокоил. И все же, вампир не в силах не отметить, как опасно красив сейчас Адам.

[indent] — О чем ты говоришь, мальчик мой?.. — непонимающе шепчет Андрей, в его глазах отражается недоумение. Он не сводит внимательного взгляда с Адама, с того, как мужчина передвигается по комнате, касается комода, и держится чуть поодаль, напряженный из-за происходящего сейчас. Гадающий, что будет через миг – ссора? Вопросы?.. Попытка схватить за руку?.. Нет-нет, не последнее. Он не сделает так больше – Андрей верит в это. Верить – всё, что ему сейчас остается.

[indent] Адам передвигается подчеркнуто медленно, грациозно, словно дикий зверь не спеша загоняет свою добычу в ловушку. Это завораживает, но это же (снова) пугает – Андрею совсем не нравится роль жертвы. Он сейчас будто бы в чужой власти находится (его улыбка становится совсем тяжелой и натянутой), а это заставляет замереть в страхе. Вечный юноша сам предпочитает доминировать, роль ведущего, а не ведомого; роль хищника, не жертвы. И не потому что ощущение власти над кем-то такое сладкое на вкус и пьянит не хуже, чем вино когда-то, а потому что это дает чувство безопасности. Контроля над ситуацией. Не господство над чьей-то жизнью, а лишь возможность держать всё в своих руках.

[indent] Он съеживается ощутимо, широко раскрытыми глазами глядя на Адама и на то, как мужчина беспощадно уничтожает букет роз и ранит свои восхитительные пальцы и ладони. Изящные, длинные руки музыканта теперь кровоточат, и капли крови, подобно слезам, падают на светлый ковер под ногами.

[indent] — Что же ты делаешь?.. — боязливым шепотом спрашивает Андрей, подтягивая руки к груди, и еще несколько листов выпадают из его пальцев. — Что же ты такое говоришь, милый Антиной?.. — вместо страха он старается придать голосу мягкости, тем самым пытаясь успокоить младшего вампира немного. — Как я могу тебя ненавидеть, ты ведь моё дитя. Как мне не любить тебя? — в голосе уже больше уверенности, потому что Андрей говорит чистую правду. — Я принимаю тебя таким, каков ты есть… ты же знаешь это, так было всегда. С самого начала, с того самого дня, как я увидел тебя впервые, — Андрей звучит бархатно, нежно, словно пытается окутать в звук своего голоса Адама и утешить его, прижимая к себе, но не подходя ближе при этом. Потому что во взгляде возлюбленного дитя есть еще решительность, мелькает, кажется, гнев или ярость, и Андрей не рискует сделать шаг ближе, чтобы обнять руками и притянуть к себе. Ему хочется, он ощущает почти физическую необходимость утешить Адама и развеять его злость, но слишком боязно сделать это, а потому держится чуть отстраненно. Страх в его глазах, который Андрей пытаться спрятать за подрагивающей своей улыбкой, можно принять за презрение, а желание стоять поодаль – не за попытку защититься от возможного нападения, а за недовольство. Вампир не хочет себе признаваться совсем, но сейчас в его голове пульсирует ужасающая мысль – он все ждет, что вот-вот и Адам бросится на него, сожмет узкие плечи сильно тряхнет.

[indent] Как же больно от этих мыслей. Больно от того, что где-то в глубине своего сознания он думает о своем прекрасном Антиное вот так. По-настоящему боится его сейчас, напряжен и натянут, словно струна.

[indent] С резким, порывистым вдохом Андрей отшатывается, когда его возлюбленное дитя падает на колени, и следом расслабляется, видя слезы в его глазах. Черты лица вампира разглаживаются, проступает привычная для него мягкость, а напряжение покидает его тело, позволяя сделать облегченный вдох. Но лишь на несколько мгновений, ведь следом его сокрушает пониманием – мужчина плачет, его прекрасный, милый Антиной плачет. Андрей роняет ноты окончательно, позволяя им рассыпаться по ковру и подходит к Адаму, мягко касается пальцами его лица, стирая слезы. Сердце сжимается в груди до боли, вечный юноша делает тяжелый, сдавленный вдох, словно давит слабый стон, который думал вот-вот сорваться с губ.

[indent] — Моё дорогое дитя, ну что же ты… — вечный юноша прикусывает губу, с мукой смотря в глаза мужчины, — встань, прошу тебя, мне не нужно твоё поклонение, — миролюбиво шепчет Андрей, снова и снова проводит пальцами по его щекам, вытирая слезы, стараясь ласковой улыбкой смягчить боль возлюбленного своего дитя, — не нужно плакать, Адам. Разве же есть, что оплакивать? Мы здесь, все вместе.

[indent] Но он восхитителен и сейчас, по-прежнему прекрасен и притягателен. Даже, кажется, больше прежнего – искренние слезы не убивают мужественности и не являются показателем слабости. И его бесподобный Антиной так чудесен, каким бы не был – опасным хищником, как мгновение назад, или хрупким и сломленным, как сейчас. Андрей уже не боится, не хочет остерегаться или бежать прочь, не напрягается. Хочет наклонится к своему дитя и начать собирать горькие слезы с его щек губами, словно пытаясь унять боль и забрать её себе, вместо соленых дорожек оставляя жаркие поцелуи. Ни слова не произнося, сказать ему: ты мне так важен, как мне ненавидеть тебя, когда я тебя так сильно люблю?

+2

5

Адам с каждым словом, неуверенным вздохом, этими невозможными глазами, что взирает на него напротив, понимает, что все повторяется снова. Его захлестывает новой волной разочарования. из груди вырываются попросту смешки самого настоящего отчаяния. - Не понимаешь, значит? Не видишь, в чем проблема, глупости... - Он бы рассмеялся в своей самой безумной манере, поддаваясь всем своим демонам, но он все еще сдерживает себя. Где-то в глубине, там под сердцем все еще теплится отчаянная надежда на то, что отец изменит свое мнение и доверится ему. - Неужели любовь всегда такая? - Ему сложно подбирать слова, слишком сложно ходить по краю и лавировать вокруг темы его истинных чувств. Какая-то часть его требует отчаянно, горячо - как Монро и привык - выложить все карты на стол и объяснится с отцом раз и навсегда. Но именно в этом варианте навсегда является той неделимой константой, что может испортить и разбить все бесповоротно, ведь даже альтернативной вселенной быть не может, в которой Андрей принял бы его чувства, и еще более невероятным казался факт того, что они могут быть взаимны. А вторая его часть отчаянно желала молчать о том, что чувствует глубоко внутри под ребрами,понимая, что раз от него все еще хранятся тайны то и речи не может о такого рода доверии.

- Ты говоришь....ты говоришь, что все в порядке, но ты избегаешь меня, я же не слепой. - Монро смотрит в его глаза, все еще удерживаясь от ошибок, балансируя на самом краю. Ему неведомо, что его зрачки расширены, а скулы немного подрагивают от злости, руки все еще плотно сжаты в кулаки, боль и жжение отвлекает самую малость, капли крови больше не скатываются вниз, да и раны почти затянулись. Молодому вампиру хочется отчаянно кричать, бить Создателя в грудь и требовать ответа, но такое поведение даже детям не свойственно, что уж говорить о мужчине, что пусть и только видимо имеет преимущество на своим собеседником. Адам остается на коленях пред своим Мастером, пытаясь справиться с ужасом от увиденного - Андрей отшатнулся от него, и что же это тень страха пробежала по его лицу. На мгновение попросту стало нечем дышать, мальчишка опустился с колен на пол, усаживаясь полностью, его ладони упирались в прохладный пол, желая отыскать необходимую прохладу, что так могла отлично отрезвить его. - О Святые небеса, что же я натворил такое.... насколько сильно нужно так меня ненавидеть, чтобы питать столь сильное отвращение...неужто и смотреть на меня столь противно. - Слезы ни на мгновение не прекращают струиться по щекам, он хотя бы не всхлипывает как малый ребенок, но описать, что творится внутри, никаких слов не хватит. Эта боль - столь всепоглощающая, необузданная, тупая боль. Смысл слов возлюбленного отца где-то ускользает от него. Пожалуй, вот тот самый миг удивления, когда вампирская физиология ни капельки не отличается от человеческой - его дитя впало в попросту шоковое состояние, уши заложило, и так некстати включенная физиология заставило сердце стучать попросту набатом, такой необходимый и манящий воздух - как же его было мало. Руки словно сами по себе ныряли в пряди волос, сжимая их, он был похожу на обезумевшего, потерявшего остатки самообладания.

Уравнение не складывалось совершенно, тело придавало Андрея и выдавало абсолютно с головой. В голове вампира звучал лишь чертов вопрос "ну почему?", а задавать его не было абсолютно никакого смысла, ведь щедро скормленная ему ложь была чертовски приторной и горькой на вкус. Такие желанные прикосновения отдавались болью, резали как ножом, не приносили абсолютно никакого облегчения, лишь только точнее добивали прямо в сердце, которое, казалось, больше попросту не выдержит. - Хватит...хватит прошу, - Адам задыхался уже в собственных рыданиях, качая головой, позволяя волосам беспорядочно разметаться, - замолчи, замолчи....прекрати это, за что ты так со мной? За что? Что я сделал тебе? - Вампир не видел ничего перед собой, слезы пеленой застилали глаза, измученное сердце отбивало ритм и отнимало слух, такой сочувствующий и невинный взгляд возлюбленного отца выводил его из себя, хотелось попросту ударить его, сделать столь же сильно больно, добиваться ответов, правды, только правды, поскольку все, это финал. Конец игры уже и так ясен, и решение вертится на языке, и Андрею нужно его всего лишь немного подтолкнуть, это ведь не трудно. Найтшейд уже ведь завел эту бомбу с часовым механизмом, куда уж дальше проще?

- Ты... - Поток слез прекращается сам собой, наверное, их уже попросту не осталось, как и сил на все это. Этот узел требовалось разорвать самым жестоким способом, поскольку хуже уже быть не могло. Хотелось молить не о правде, а о смерти, но Андрей ни разу не будет столь милосердным для нее. - Ты думаешь, в самом деле....ты... - Его голос хриплый, неузнаваемый, стальной как канаты, которыми было связано его сердце, вокруг которых вились бабочки в животе и пузырьками бурлило обожание. Сейчас все это превратилось в ледяной шторм, сносящий все на своем пути. Приготовься, Титаник, вот твой бесславный конец. - Я так глуп по-твоему, интересно...это Натаниэль, да? Натаниэль подсказал, как можно лучше сломить меня, куда посильнее ударить, чтоб мальчик согнулся. Чтоб мальчик-идиот наконец-то увидел, за кого его принимают в этом доме... А ты, как же я поклонялся тебе, возвышал тебя над всем известным мне, а что ты...лгал мне, манипулировал мной, до последнего. Даже сейчас... - Его лицо искажает гримаса боли, не отвращения, его трусит всего, а нижняя губа дергается, приходится закусить ее до крови, а посл поднять свой взгляд на Создателя и рассмеяться. Дерзко, неистово, безумно... Это больше не твой Адам, о Андрей, это монстр, которого ты сотворил своими прекрасными голыми руками. - Мне стоит проклинать тот самый счастливый день, когда я встретил тебя...о змея, что я пригрел. Как ты, о Всеотец, как ты мог..наиграться и выбросить как дешевку из своей жизни, когда ты успел разлюбить меня - Уголки его губ дрожали нервно, а вампир все не унимался. - А может не любил вовсе, а лишь играл...детей полно, нужна была игрушка. Повеселился, нет? Понравилось представлене, а теперь режь нити, по живому режь, давай же, без стеснения, поверь мне, милый мой царь и бог - хуже мне уже не будет, лучше бы умирать бросил марионетку свою, а не делал страдания полного и боли, мне свое вечное одолжение! - Хищный, безумный взгляд, с которым Адам смотрел на него, выдавал всю степень отчаяния и решимости, хотелось найти на столе кинжал, что Арей использовал для вскрытия писем и попросту распрощаться со своей вечной жизнью, поскольку так дальше продолжаться уже не могло. Так жить он не мог и не хотел, что это за жизнь такая, раз единственный родной тебе и самый необходимый человек попросту вытирает об тебя ноги. Ну уж нет, тебе придется закончить с этим, создал - значит сам и убей, и нет, не стесняйся...

+2

6

[indent] Исполненным муки взглядом Андрей скользит по искаженному болью лицу своего дитя и бесконечно смазывает соленые капли с прохладной кожи щек своими пальцами. Неосторожно приближается и целует в копну волос, прикрывая зеленые глаза и делает обреченный, тяжелый вздох. Адам, Адам, милый Адам! Ну что же так сильно терзает твою нежную душу поэта и музыканта? Что мучает так сильно, что сейчас ты невыносимо дрожишь в моих руках и плачешь столь безысходно? Горло вампира сжимает когтистой лапой и он чувствует, как в собственных глазах скапливается влага – так больно осознавать, что возлюбленный сын, его бессмертная душа, в агонии сейчас, и он никак не может помочь ему! Спасти из того ада, в котором прекрасное дитя оказалось заперто: нет ничего страшнее и ужаснее, нежели темница из собственных ужасов и страхов. Андрею ли не знать? Он утопал в них, он почти умер в них и на последнем издыхании встретил Натаниэля. Тогда его спас этот благородный шотландский рыцарь. Как же теперь спасти Адама, помочь ему?..

[indent] — Мое милое дитя, мой дорогой Антиной, — Андрей всхлипывает, хотя слезы не выкатываются из его глаз, а голос подрагивает, пока вампир нежно шепчет, губами касаясь лба младшего вампира, — не ты тому виной, а я. Мои страхи, моё прошлое… тебе лишь нужно дать мне время, прошу тебя. Я привыкну, я не буду сторониться, — обещает Андрей, и знает точно, о чем говорит. И, конечно же, понимает отчасти, что возможно не облегчит мучения своего возлюбленного дитя, а лишь усилит их – слова его слишком похожи на одолжение. На попытки пересилить себя, а не искреннее желание. Он лишь надеется, что Адам поймет его правильно, услышит то, что мастер силится до него донести: в этом нет твоей вины, в этом виноват лишь я. я мучаю тебя, но не могу иначе сейчас – мне нужно время.

[indent] Но, конечно, Андрей смутно начинает догадываться, что сломило его прекрасного мальчика – тайна, которую от него удерживают все вокруг. Вампир прикусываю нижнюю губу до боли и вздыхает болезненно, ощущая горьковатый привкус разочарования в самом себе на языке: его вина, всё его вина. Но как сказать Адаму? Даже сейчас Андрей не находит в себе силы сделать это. Как же открыть страшную правду? Жестокую и тяжелую, отправляющую, словно яд? Адам называет его нежным созданием, неземным, трепетным ангелом, глядя с обожанием и восхищением. Это будет разрушено – кто захочет обожать грязного грешника? Возлюбленное дитя испытает чудовищное разочарование в своём создателе. Если уже не…

[indent] Андрей вздрагивает, по загривку проходит волна ледяных мурашек. Слова Адама ранят глубже меча: сначала старший вампир не совсем понимает, о чем идет речь, а после страшное осознание оглушает его. В ушах звенит правда – он все знает? Догадался, и теперь хочет услышать подтверждение своих догадок? Дыхание перехватывает от ужаса этого внезапного откровения: вот она, вот она – правда! Адама мучает не существование тайны, а то, что он уже догадался о её содержании. И теперь чувствует себя преданным, разочарованным… Сердце Андрея сжимается в груди до невозможного, до адской, жгучей боли – как, должно быть, мучительно было прийти к понимаю, что тот, кого ты боготворишь и восхищаешься, всего лишь шлюха. С тихим стоном вампир отстраняется и сжимает руки в кулаки, поднимаясь с колен. Достаточно. Им овладевает страх и мука, но Андрей заставляет себя выглядеть хладнокровно и почти равнодушно: что ж, прошлого не изменить. Он тот, кто он есть. И бессмысленно просить прощение или пытаться исправиться – это в нем, это внутри его. В каждом плавном движении пальцев, во взгляде и бархатном нежном голосе: его создали ублажать, вырастили восхитительного мальчика-шлюху. Это так глубоко в нем, что давным-давно стало частью Андрея. В конце концов, он был ребёнком, когда его увезли в Византию, и там уроки владельца борделя и остальных шлюх намертво были вбиты в пластичное детское сознание.

[indent] Это не значит, что Андрей смирился. Это не значит, что Андрею это нравится. Но от этого никуда не деться. Этого не изменить.

[indent] Слова Адама становятся потоком обвинений и больно режут. На лице старшего вампира тут же отражается непонимание – о чем толкует возлюбленное дитя? Манипулировал? Игрался? Никогда. Яд, которым любимый голос проникает в сознание – это так больно. Непонимание сменяется раздражением – как может этот глупый ребёнок говорить подобные вещи? А затем приходит злость и, в конце концов, Андреем овладевает ярость. Хладнокровие и сдержанность вампира стремительно распадаются на части, спокойствие тает на глазах, как тает случайный снег в жаркий весенний день – хрупкие снежинки обращаются в капли дождя у самой земли. Вечный юноша делает тяжелый, долгий вдох, и к ярости его примешивается прежняя боль – снова разносит на куски, и вся гамма эмоций и чувств тут же отражается на лице. Больше нет сил сдерживаться. Злость бурлит в венах и обжигает их. Адам – глупец! Как хватило ему дерзости сказать всё это?! Обвинить в этом Андрея! Тогда как вампир сжимал его холодное тело, измазанное в крови, и выл, рыдая оглушительно громко, потому что не был уверен, что успел – вдруг было слишком поздно? Вдруг обращение не сработает на последнем выдохе Адама? Андрей просто не мог его потерять. И теперь – что? Этот глупый мальчишка эгоистично просит убить его? Кидается острыми, как лезвие кинжала, обвинениями?

[indent] Это происходит быстрее, чем вампир успевает обдумать то, что собирается сделать – он в ярости, он оскорблен Адамом. Делает быстрый шаг к нему, замахивается и ударяет по щеке, оставляя глубокие царапины от ногтей на коже своего возлюбленного дитя. Широко раскрытыми глазами смотрит на то, как в распоротой коже скапливаются капельки крови, но этого недостаточно – резко вдыхая, вампир ударяет по второй щеке Адама, оставляя почти такие же борозды. Андрей не жалеет и полностью осознает, что наделал, но уверен, что возлюбленный сын заслужил эти пощечины. Ему не следовало говорить всех этих слов и просить о смерти.

[indent] Вечный юноша вдыхает быстро и резко, понимая, что был прав – Адам не примет его таким. И хочет слышать подтверждение своих слов? Что же, терять больше нечего.

[indent] Андрей рычит в ярости, с нескрываемой злостью и мукой глядя на свое дитя.

[indent] — Вставай, — шипит он, а из глаз выкатываются слёзы гнева, — ВСТАВАЙ!!! — срывается на крик, когда видит, что Адам не спешит подчиняться. — Или я сам подниму тебя! — чистый, исполненный ярости мальчишеский голос звоном битого стекла отражается от стен. Бесполезно, его словно и не слышат. Андрей снова рычит, приоткрывая рот и оскаливаясь; от агрессии показываются клыки, и вампир совсем не пытается их скрыть. Он не сдерживается, как делает то обычно. Его спокойствие разбито на осколки, Андрей просто не в состоянии взять под контроль свои эмоции – они плещут через край. Обида, боль, злость.

[indent] В глазах искрится чистый, неприкрытый гнев, когда он оказывается снова подле Адама и хватается за его лицо, болезненно сдавливая щеки и вынуждая поднять взгляд.

[indent] — Вставай, я сказал! — он шипит, безумно всматриваясь в глаза своего дитя и внушает ему этот приказ. Вампир вне себя, а потому едва ли способен себя контролировать сейчас. И лишь теперь Адам подчиняется, вставая на ноги, но Андрей по-прежнему сдавливает его щеки пальцами и мелко дрожит от тех сокрушительно сильных чувств, что владеют сейчас его телом и разумом.

[indent] — Ты хочешь знать правду? Мне было бы так больно говорить её тебе, мне больно думать о тех годах, и даже не смотря на это – ты хочешь? — в гневе выдыхает Андрей. — Или ты жаждешь услышать подтверждение своих догадок, не так ли? — на его губах появляется злая, ядовитая улыбка. — Вот, почему я не говорил – я боялся, что ты отнесешься к этому именно так. Но ты все равно хочешь слышать, да? — снова оскаливается, сильнее сжимая пальцами лицо возлюбленного сына. — ОТВЕЧАЙ! Или я заставлю тебя! — голос вновь отражается звоном от стен и дрожит от той ярости, что ощущается в нем, однако Адам не подчиняется. Андрей заглядывает в глаза младшего вампира, используя внушение: — Отвечай мне: да или нет! — пронзительно требует он.

[indent] Что ж, возлюбленный сын добился того, чего хотел – мастер вышел из себя настолько сильно, что использует гипноз на нём, заставляя покоряться собственной воле. Злые слёзы выкатываются из глаз и бегут по щекам, Андрей начинает задыхаться и может лишь кивнуть, когда Адам, не в силах сопротивляться внушению, произносит слабое да.

[indent] — Я! БЫЛ! ШЛЮХОЙ! — надрывается истошным криком вечный юноша, сильно дрожа от напряжения, и рывком отпускает лицо своего дитя, почти отталкивая его от себя этим движением. — Я – грязная византийская потаскуха! Мое тело сжимали сотни, а может и тысячи мужчин – я потерял счет им, когда мне было десять! — лицо Андрея перекашивает от ярости и боли, его всего трясет и он плачет надрывно, страдая по тому мальчишке, что не ведал другой жизни; он плачет от того, что его снедает мысль я был прав, он ненавидит меня, и я противен ему таким.

[indent] — Все шрамы на моем теле оставлены ими, ведь каждый из них стремился изломать чужую юность и забрать её себе! Ублажать бесчисленное множество мужских пороков я умею гораздо лучше, чем сочинять музыку! Потому что если будешь идеальным любовником – тебя не отхлещут, накормят и оденут, — грудь разрывает на части от надрывного плача, — я не просил той жизни, я не виноват в ней! — он сознается будто в страшном грехе, надеясь этими словами заслужить прощение или хотя бы понимание. Оглушительно громко всхлипывая, Андрей закрывает лицо руками и сотрясается от рыданий, воет от смеси боли и гнева – всё то, что он пытается просто сдерживать в себе, все те воспоминания и сожаления о своей безвременно утраченной юности, все это плещется наружу.

[indent] — З-знаешь ли ты, каково это – умо..умолять о смерти, просить об избавлении, — ох, если бы тогда ему пришла на ум мысль о том, что можно самому завершить собственные страдания – Андрей бы всенепременно ею воспользовался. Но он был слишком юн, чтобы понять такую очевидную истину.

[indent] И Адам назвал его змеей. Больно, но возлюбленный сын – прав. А теперь, пусть убирается прочь. Ненавидит тот день, когда встретил Андрея? Что же, ничего страшного, ведь сейчас это взаимно.

[indent] Вампир отнимает руки от лица и сейчас похож на того самого изломанного мальчику из борделя Константинополя, как никогда прежде.

[indent] — Счастлив теперь? О-о-о, будь проклята твоя колдовская душа! — Андрей запрокидывает голову и воет эти слова от безысходности. — Будь проклят ты, твои руки и музыка твоя, что поцеловала моё сердце! — теперь и мастер обвиняет своего потомка, в ярости глядя на него. — Как глуп я был! — надеялся, что Адам примет всё это, но как можно принять такое? — Никогда ты не был для меня игрушкой, я увидел тебя, истекающего кровью, и мир рассыпался на осколки – я не мог, я просто не мог тебя потерять! А ты, ты говоришь такие слова! — Андреем снова овладевает ярость, новой мощной волной захлестывает его пылающий разум. — Убирайся прочь, убирайся! Иди прочь с глаз моих, я не желаю видеть тебя! — он кричит, весь содрогаясь, глядя на Адама испепеляющим взглядом и почти готов вытолкать его за дверь, лишь бы больше не видеть этих глаз, в которых плещется, кажется, отвращение. — ПОШЕЛ ВОН!

+2

7

До последней минуты все кажется обыденным, не вышедшим за рамки. Один молодой и горячий вампир, несколько лет подряд терпящий несправедливость других по отношению к себе. Другой старше и мудрее, с такой темнотой в душе, куда даже с факелами не стоит соваться без приглашения. Их обычные ссоры и размолвки были чем-то уже приевшимся, ведь как иначе объяснить, что на столь громкую ссору никто не прибежал. И под никем Адам имеет в виду одного конкретного человека, ненависть к которому в груди просто кипит ядом, он бы самолично запер бы его куда-то далеко, чтоб не мешался под ногами и не отнимал у него единственные короткие минуты наедине со своим любимым….отцом. Так сложно напоминать это себе, так не хочется верить…

Но вся ситуация давно уже вышла за рамки обычной, пожалуй, с самого момента решений придти и придать Андрея к стенке. Монро никогда не обладал особенным терпением, но в очередной раз отведенные взгляды и тайна, что висит на душе булыжником с тонну, дышать совершенно не давала. Вампир кривится и хоть смотрит снизу вверх, во взгляде плохо скрывается досада, решительность и презрение. О да, он не уважает его…конкретно здесь и сейчас, за тайны, за страх, что испортил столь красивое, его прекрасное лицо, касаться которого тонкими пальцами, а что более приятнее было бы – губами, Адам готов до помрачения, до тех пресловутых блядских бабочек в животе. Монро считает это жестоким, низким, вульгарным и неподобающим для создателя, тяжело дышит , сверля его взглядом. – Если это не заставит его сказать мне чертову правду, я просто возьму и вырву себе чертово сердце прямо на его глазах, и ничего…ничего не исправить даже если он вдруг захочет. – Его грудь вздымается от тяжелого дыхания, а лицо покрылось уродливыми багровыми пятнами, виски пульсируют от негодования и злости. Стекающие кровью ладони пачкают пол, который он царапает от бессилия, ему хочется выть одиноким раненным зверем. А еще жаждет конца, чтоб эта пытка уже закончилась. – Не понимаю, я не понимаю….почему? Ну чем же я заслужил?

Адам на мгновение опускает взгляд на свои раскрытые ладони, и понимает, что кровь не останавливается ни на секунду, она просачивается витиеватой змейкой сквозь пальцы и падает на пол. Его тяжелое дыхание и стук сердца раздается где-то в висках, он улыбается безумно лишь на мгновение, с каждой новой минутой включенной физиологии теряя свою энергию. Он слишком молод для того, чтоб контролировать это, а посему даже не удивительно, что способность оставаться своим среди людей включилась именно сейчас, когда его эмоциональное состояние достигло пика своей нестабильности. Юноша поднимает взгляд обратно на Андрея, а после попросту застывает в неверии – всего лишь мгновение, тонкие пальцы с острыми ногтями, словно танец совершают, рассекая его правую щеку. Глаза Адама расширяются от удивления, но боли нет. Рука вновь заносится для нового удара, а Адам не может даже пошевелиться, его рот приоткрыт, но ни единого звука не вырывается наружу, он ничего не может сказать….ничего. Он не успевает даже испугаться или закрыть лицо, как на второй щеке появляется еще один порез. Андрей больно берет его за подбородок, прокалывая щеку еще в незначительных местах, но Адам, кажется, застыл, как бывает в тех случаях, когда он падает замертво в дневное время и попросту засыпает.
Андрей ему что-то говорит, но его дитя не слышит его. Глаза тускнеют и опускаются, он чувствует резкую боль, порезу пекут, кровь струится по щекам, на горло – пачкая идеальный воротник. Она не останавливается, ведь сердце только начинает быстрее биться. Кажется, что Адам совсем не дышит даже, его руки бессильно опускаются вдоль тела, он продолжает сидеть на своих коленях и осознавать то, что сейчас произошло. – Ты….ты..меня… ты.. Андр… - Он осекся даже мысленно, не зная, как произнести любимое имя. Адам даже не может вообразить, что же за тайна там за семью замками, если его возлюбленный Создатель делает с ним такое.

Его вздергивают грубо, что-то говорят. Он так и не приходит в себя, но поднимает на него свой взгляд. Кровь продолжает течь, порезы слишком глубоки, а безмолвные соленые слезы только добавляют ему ощущений. Смотрит в его глаза безумно растеряно, все еще не слыша, что тот говорит ему. На ином уровне, который ни разу не ощущал на себе, Монро отчетливо слышит внушение и приказ, которому нет сил и абсолютно даже желания ослушаться. Адам не знает, где нашел в силы, чтобы пошатываясь и спотыкаясь об ватные ноги подняться. Он смотрит на него, не видя перед собой, по наитию. – Ударил… ударил…он ударил. – Рука поднимается к щеке, он касается подбородка пальцами, ловля капли крови, он смотрит на них и не может сфокусироваться, сглатывает столь шумно. Опускает руку и смотрит на него, в его глазах плещется весь тот ужас и непонимание. От него хотят ответа, но он не слышит вопрос, ничего не слышит. Где-то там под ребрами бьется его разбитое сердце, которому уже все равно. Столь хрупкое и живое, несколько минут назад разбитое на миллионы осколков, что впились в душу, разобрали ее на части. – Я окровавленное, едва дышащие сердце…кусок плоти в крови, лишь сожми меня крепче, добей то, что дышит, ты станешь свободным, убей то, что так ненавидишь… - Его голос все еще не слушается, но он выдавливает то, что так необходимо Найтшейду. – Да… - Неужели сейчас, я получу то, что так хотел. Ну что же, родной. Добей меня…

Адам слышит его, смотрит на губы, что кривятся в отвращении и ненависти, но не слушает. Он так зациклен на своем Создателе, что глаз не отвести от красивого, так обожаемого лица, что сейчас стало маской ненависти, боли и величайшего разочарования….в нем. На следующей предложении Адам наконец обретает способность слушать и понимать, что ему говорят. Его сковывает немой ужас и принятие, в мгновение ока все ситуации, все неловкости и ужимки, когда он пытался обнять Андрея крепче, коснуться губами даже попросту его ладоней в благодарность за подаренную новую скрипку или за очередные ноты, все это было…это не он, это прошлое, весь тот ужас и Ад, сквозь который проходил его возлюбленный. Хочется кричать от отчаяния и биться в истерике, вновь спрашивать его почему. Ну почему ты не сказал мне, о глупый мой Создатель? Почему хранил все это в тайне от меня? Разве могу я любить тебя меньше, хоть на мгновение помыслить об этом. Я весь твой, черт возьми, с первой минуты и до конца, чтобы там не было. Я твой… Я все равно твой. Я… - Ему хотелось бы броситься к Андрею и молить о прощении, что он никогда бы, никогда даже в страшном сне и при других обстоятельствах не стал бы смотреть на него по-другому. И не было счастья в том, чтоб получить правду такой ценой. Он смотрит в лицо своего ангела затравленно, боясь того, что будет дальше, и слова не смеет сказать ему, хоть хочется и так их много. Он дрожит и смотрит на него с ужасом, не понимая, зачем было так поступать с ним. Боль и отвращение к самому себе душат, и наверное, он вздрагивает слишком заметно, когда Андрей говорит ему, что сожалеет. – Я… - Он отшатывается от Создателя, глотая фразу и не продолжая ее. Адам отходит и чуть не падает на ватных ногах, когда слышит, что его прогоняют вон. Его взгляд болезненный и жалкий, руки дрожат, делают совершенно непонятное движение, тянущиеся к Андрею – потому, что так нужны объятия, так хочется обнять его и сказать, что не прав. Так хочется ощутить его стальные объятия, что всегда приносили облегчение и покой. Адам почти что дергается к самой двери от оглушающих последних слов и попросту не верит в происходящее, и не дышит. Просто больше не смеет в его присутствии даже дышать. Андрей смотрит ненавидяще, прямо внутрь – уничтожая в пыль его бессмертную душу, и Адам попросту позорно сбегает, чуть не снося кого-то по пути в коридоре. Он не бежит в свою комнату, а бежит попросту прочь из этого проклятого дома в самую черную мглу сентябрьской ночи. – Меня нет, меня просто больше нет…

+2

8

[indent] И ему даже сказать нечего, он только выдыхает слабое я и давится словами, отчего Андрей начинает страшно выть, хватаясь за голову и сжимая пряди своих волос, дергая их, будто бы норовит и вовсе оторвать себе голову. Снова бы закричал Адаму убирайся, чего ты ждешь?! и силой бы вытолкал возлюбленное дитя за дверь, но в нем остались только бессильные рыдания и оглушительно громкие всхлипы сейчас. Он бы ударил милого Антиноя в грудь, неосторожно ломая ему рёбра, чтобы тот уже вышел наконец-то и оставил в покое. Не травил душу этим взглядом ярко-голубых своих глазах. В них, широко раскрытых, Андрей видит презрение, видит разочарование и боль (видит то, что хочет видеть; видит то, что он, как ему кажется, заслуживает). Это уничтожает его, разрывает душу на части, и она, истерзанная, ревет в нем, истекая кровью. Раздроблена грудь и в ней пожар. Он задыхается, захлебывается своим плачем и ничего уже не вернуть – всё безвозвратно утеряно. Вина уже сейчас начинает снедать его изнутри, Андрей всё пытается уверить себя: он невиновен, он не выбирал эту жизнь. Но это лишено смысла, вечный юноша чувствует себя мерзким, испорченным и грязным. Чувствует вину за то, что делал в прошлом когда-то, что до сих пор живо в нем и живо будет всегда. И Адам, столь предсказуемо, отшатывается от него, Андрея скручивает болью, ему кажется – вот-вот его стошнит от всех этих чувств. И он, не отдавая себе в том отчета, снова истошно кричит; настолько не в себе, что совсем перестает контролировать собственное поведение. Впервые за вот-вот почти тысячу лет вечный юноша так сильно вышел из себя, что едва ли способен осознавать, что делает и как делает. Все, что он хочет – избавиться, боже, избавиться от этой боли в груди, от этой страшной муки, терзающей душу! Это невыносимо, его словно пожирает ядовитое адское пламя изнутри! Пусть это кончится, умоляю!

[indent] Адам, наконец-то, убегает прочь, и Андрей остается просто стоять посреди своей спальни и надрывно плакать, содрогаясь в рыданиях и прижимая ладони к лицу. Случившееся – ужасно. Сам он – ужасен. Испорченный и униженный, ну как бы мог Адам принять его таким? Он видит в нем нежное и неземное создание. Разве мог подобный ублажать такое количество мужчин и грязно стонать под ними ради иллюзии покоя в той своей жизни? Ради тела без синяков, вкусной еды и нормального сна? Андрей винит себя за это, за то, кем был. Винит за то, что сказал сегодня это своему возлюбленному дитя и за то, как это сделал – бросил все эти слова ему в лицо, безжалостно окунул в горькую правду.

[indent] Но разве не должно было быть так? Вечный юноша тянул бесконечно долго и так малодушно, все откладывая и откладывая момент истины. И вот, он наконец-то настал. Андрею казалось прежде, что Ноэлю сказать было тяжелее всего, но до появления в его жизни Адама и не представлял, как ошибается. Ему о собственном прошлом поведать было куда проще, легкая прогулка в погожий летний денек в сравнении с возлюбленным молодым вампиром.

[indent] Сарафина почти как ураган влетает в комнату с вопросом Андрей, что случилось и успевает сделать два шага прежде, чем у него снова срывает крышу ко всем чертям – и он кричит. Опять.

[indent] — Уходи отсюда! — слёзы льются бесконечным потоком, все вокруг расплывается. Ведьма тут же испаряется из радиуса досягаемости и, словно назло мечущейся душе Андрея – в проходе появляется Натаниэль. — ВОН! Убирайся прочь от меня и ты! Вы все, оставьте эту шлюху в покое!!! — он видит лишь своего храброго рыцаря, но орет это всем случайным свидетелям. В Натана летит книга и он поспешно скрывается за дверью, дальновидно её за собой закрывая; сборник стихов По врезается в стену. Андрей кричит и бросается крушить то, что попадется под руку. Всхлипывает и дрожит, одним движением рук смахивая всё с крышки фортепиано. Вазу с цветами, ноты, книги, рисунки – все летит на пол. Разрывает на части то, что попадает в его пальцы. Мелодии, которые написаны им десятки, сотни лет назад, но еще не нашли композитора, что мог бы подарить их миру от своего имени. Рисунки Адама – Андрей сминает и их. Швыряет свои книги в стену, от силы удара плотные обложки гнуться и вылетают страницы. Словно разрушительный ураган, вампир вымешает гнев на своей комнате, рискуя превратить её в руины. Всё, пусть всё летит к чертям! От всей этой боли, от которой хочется уничтожить мир: пусть царит хаос, пусть царит бардак и разруха – ему необходимо, чтобы окружающее сейчас соответствовало тому, что у него на душе. Андрей ненавидит в этот момент всех вокруг, он ненавидит весь мир, но сильнее всех прочих ненавидит самого себя. Единственная мысль, которая делает это совсем немного легче, от которой вампир бездумно и истерически смеется, сотрясаясь от слёз: Адам не сумеет его ненавидеть сильнее, чем Андрей самого себя. А с другой стороны – никуда от этого чувства не деться.

[indent] Как сбежать от собственно я, истошно кричащего обвинения в глубине его существа?

[indent] Вырвать бы себе сердце, но это не поможет. Вырвать бы себе душу – она так болит. Изодранная и стенающая, почти готовая умолять: прости меня, вернись. Но разве же можно заставлять Адама против воли? Андрей нервно смеется, оседая на пол безжизненной куклой, сгустком боли и отчаяния: но ведь он уже подчинял его себе. Заставлял, вынуждал отвечать. О, как низко он пал… Каким безжалостным монстром он является. Чудовище с лицом ребёнка. Озлобленное. Мерзкое.

[indent] Все, что остается – биться в истерике, сидя на полу, и кусать себя за запястья, впиваясь зубами, погружая клыки как можно глубже и разрывая кожу, чтобы причинить себе боль (это наказание) и таким образом приглушить рыдания. Сейчас хочется броситься за Натаном и уткнуться в его грудь, ища поддержки и утешения, но Андрей не сделает этого – не заслужил. И, тем более, не заслужил и Адама, его любви. Только всю эту муку и весь этот хаос.

0


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » behind blue eyes