14.02 Новое объявление администрации, поздравительное. Непосредственно поздравления и признания ищите в блокноте приятностей.
11.02 Новое объявление: у нас праздник, но подарок, кажется, будет завтра ^^
Дорогие гости, добро пожаловать в «Аркхем». Мы играем мистику, фэнтези, ужасы и приключения в авторском мире, вдохновленном мистическими подростковыми сериалами, вроде «Волчонка» и «Леденящих душу приключений Сабрины», и произведениями Г. Ф. Лавкрафта.

На форуме может присутствовать контент 18+
Квест: призрачная охота

Множество активных героев, которые не побоялись рискнуть
Активисты недели:
Новый рекорд Аркхема:
Стоит обратить внимание:
Мы не знали, что здесь писать. Но что-то да надо было. Потому мы здесь и пишем. Если вы это читаете, значит будете знать, что др Илая наконец-то прошло!
полезные ссылки

Arkham

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Прошлое » молодой человек, покиньте аудиторию


молодой человек, покиньте аудиторию

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

http://sd.uploads.ru/t/uH9aB.gif

http://sg.uploads.ru/t/ysdzR.gif

Kameron Fontaine & Michael Cuijff
23 мая 2018 года, корпус Мискатникского колледжа, полдень.


Я шел и шел, дрожа от холода, бесконечными коридорами, заглядывая во все двери.

+3

2

Кажется в этой аудитории он никогда не был. или не запомнил. Кэмерон в последнее время вообще мало что запоминал, не заостряя внимание ни на чем. Последние несколько месяцев вся его жизнь превратилась в день сурка с редкими проблесками раздражителей. Он даже дома старался бывать как можно реже, за что уже не раз получил нагоняй, но хватило его ненадолго, и Кэм снова стал допоздна пропадать в университете, или у друзей, или просто шатался по улицам, разыскивая брата. Брал его скейт и ездил по улочкам Аркхема, вглядываясь в прохожих. Все только для того, чтобы не приходить домой и не смотреть на дверь соседней спальни, которая не откроется и навстречу ему никто не выйдет. уже много месяцев никто не выходит.

Терапия действует, и после того, как в его рационе помимо антидепрессантов появился литий, Кэм стал спокойнее. Он больше не пытался резать себя. Его слабость приняли за попытку покончить с собой, но ведь даже самый тупой школьник знает, что резать нужно вдоль, а не поперек. Если бы он хотел, то сейчас не ходил бы на лекции, а гнил в какой-нибудь могиле на местном кладбище, если бы дядя не поднял его из могилы просто для того, чтобы убить снова за то, что он причинил им всем столько боли и горя. Нет, Кэм трус, и никогда не сможет сам лишить себя жизни. Только если найдет того, кто готов будет помочь мальчишке.

Забиться в угол, молча рассматривая прибывающих студентов. Они обращали на него ровно столько же внимания сколько на стул в углу у стола преподавателя, что Кэмерону было на руку. Было непривычно не видеть сочувствия в глаза, снисходительных улыбок, похлопываний по плечу и прочих проявлений человеческого лицемерия, от которого его тошнило. Наверное, именно поэтому сегодня тело привело его в другой корпус не на лекцию по истории искусств, а, как выяснилось из разговора студентов, что сели перед ним, на лекцию по зоологии. Хотелось просто отдохнуть от всех и всего.

Захлопнув блокнот, Фонтейн уже собрался уйти, но так и не поднялся с места, наблюдая за вошедшим преподавателем. Он уже видел это лицо. Где-то точно видел, но Кэмерону так сложно сосредоточиться на своих воспоминаниях в последнее время, что он не запоминает даже то, что было утром.

Вместо того, чтобы покинуть лекцию, которая вообще никакого отношения к нему не имеет, парень снова открывает, медленно царапая кусочком угля по бумаге. Рисует новые черты лица с разных ракурсов. Наброски быстрые, ка его мысли сейчас, не успевает зацепиться хоть за одну, будто перебирает каталог воспоминаний. Лишь иногда отвлекается, снова поднимая голову, неосознанно касается шрама на щеке, будто ему действительно интересно то, что рассказывает преподаватель, а потом снова опускает глаза на свои рисунки, потому что так откровенно пялиться, ничего не записывая очень подозрительно.

Ему понадобилось исчеркать три листа разными ракурсами мужчины, прежде чем осенило, что он являлся к нему в видениях. Обычно видения приходят и уходят, Кэмерон не видит ни их участников, ни происходящих событий в реальности.Только картинку-предсказание. Мать говорила, что ему он потренируется, то будет видеть куда больше и яснее, но Кэм не видел в этом смысла. До сегодняшнего дня. Впервые перед ним был человек из видений, который, в отличие, от некоторых являлся ему трижды в разных декорациях, поэтому его так легко было рисовать — он уже знал это лицо, подсознательно помнил черты.

Случайно перевернув несколько листов, взгляд упал на наброски лица Нила. Всего на секунду Кэм отвлекся от мыслей о нем, и это ударило по нему взрывной волной чувства вины. Оранжевая баночка, две таблетки на ладонь, запить водой и все пройдет. Станет легче. Кэм выпил уже утром свою дневную дозу лекарств, но не мог терпеть это, хотя терапевт говорил ему, что передозировка может привести к весьма нехорошим последствиям. Естественно, Фонтейн пропустил это мимо ушей, только коротко кивнул в ответ, как японский болванчик, что стоит на передней панели машины его приятеля.

Уголь все еще скользит по бумаге, но движения уже не такие четкие, линии рваные, а в голове полный вакуум, дающий временное успокоение, сложно сконцентрироваться на чем-то одном, и поэтому последние скетчи похожи скорее на каких-то монстров нежели на того, кого парень хотел нарисовать. Он не заметил, как студенты вокруг него засуетились, чтобы покинуть аудиторию, и только когда рядом выросла тень, загородив свет, Кэмерон поднял голову, пытаясь сфокусироваться на человеке перед ним.

Я ошибся аудиторией, — тихо произносит мальчишка, сжимая в руке уголь и глядя на преподавателя снизу вверх. Он не успел закрыть блокнот, даже не сообразил это сделать, выставив напоказ все свое творчество. Кэм не думал, что побочные эффекты от этих таблеток наступают так быстро. Даже быстрее чем положительные. Но факт был в том, что он не мог долго концентрироваться на чем-то и ужасно клонило в сон. Была бы его воля, лег бы прямо здесь и проспал бы как минимум до Рождества.

+3

3

Ладонь легким и уверенным движением скользит от моего лба к затылку, убирая волосы от лица. Ноздри едва заметно раздуваются.  Плоть. Аудитория заполнена запахами живой плоти, внутри которой бьются полные крови сердца. Надо подумать, это хорошо тренирует умение сдерживать порывы своей природы, которая обладает единственным желанием и отдает лишь одну команду  – убей.
Но я давно уже обладал собой настолько, чтобы обуздать её. Заключил с ней договор,  если хотите, – не отрицать ее желаний и потребностей, но выбирать для этого подходящее время. Как с сексом – желание может настичь в любой момент, но поддаваться ему тут же не всегда удобно и правильно. Да и продолжительный аппетит лишь усиливает последующее наслаждение. Безусловно, я не собирался пить кого-то из своих студентов, нет. Это было бы неразумно. Как и заниматься с ними сексом, но пару исключений за свою карьеру я все же сделал. Только чтобы укрепить правило. В противовес Августу я никогда не стремился потакать всем своим прихотям и желаниям. Пожалуй я слишком сильно любил превосходство характера над потребностями и ощущением собственного всесилия. Я помню опиумные вечера в Швеции, и как мой человеческий организм реагировал на действие наркотика – как ощущение тепла и собственной неотразимости, уверенности в том, что все взгляды обращены к тебе, растекалось по телу и пробегало вдоль позвоночника. Это ощущение появилось после обращения и с тех пор стало приятной действительностью.
Когда твое сердце не бьется, легкие больше не втягиваю воздух, не разносят кислород по телу, ощущаешь себя выше того, что происходит вокруг. Твой взгляд превращается во взгляд статуи, которая смотрит на быстротечные вещи у своих ног, сама оставаясь вечной и непоколебимой. Вечной. Застывшей в камне силой и вечностью.
Спокойный и уверенный взгляд серых глаз скользит вдоль, поверх голов. Не останавливается на ком-то или чем-то, не встречается с другими глазами, и, тем не менее, в аудитории наступает тишина. Не бездушная тишина отсутствия жизни, а тишина покорности и заинтересованности. Внимание аудитории удовлетворяет меня.
- Следующий слайд, пожалуйста. – несколько шагов в сторону, приваливаюсь к кафедре, сплетая руки на груди. Закатанные рукава рубашки открывают тонкие белые линии, рассекающие предплечья. За моей спиной на экране проектора одна схема сменяется другой и я, почувствовав изменения во взглядах слушателей, продолжаю. – Диапсиды, как мы уже говорили, большая группа, подкласс рептилий, сформировавшаяся около 300 миллионов лет назад в верхнем каменноугольном периоде.
В какой – то момент угол моего рта начинает кривиться в выражении раздражения. Что-то из этой системы,  из этого отработанного не раз сценария выпадает, как внезапная строчка из попсовой подростковой песни посреди оперы. Шипение угля, стираемого о бумагу. Звук раздражает чуткий слух и отвлекает очень ненавязчиво – как летающая где-то в отдалении муха. Без особого труда поворачиваю голову в сторону источника шума. Не ищу его глазами – взгляд безошибочно упирается в самый угол аудитории.
Не думаю, что видел тебя раньше, мальчик.
Голова слишком четким для человека движением склоняется на бок. Я продолжаю лекцию, не сбившись ни на секунду.
- Их череп имеет две височные впадины, в отличие от анапсидов. Расположенны они выше и ниже заглазничной кости, что можно увидеть на слайде. – оборачиваюсь боком к студентам, чтобы вместе с ними перевести взгляд на изображение. - Диапсиды в конце палеозоя дали чрезвычайно широкую адаптивную радиацию систематическим группам и видам, которых обнаруживают и среди вымерших форм, и среди нынешних рептилий.
Лекция продолжается в привычной манере, хотя я уже и не получаю от нее удовольствия. Едва стоит мне вернуться к наслаждению вниманием и тишиной, как аудитория снова наполняется скрежетом угля по бумаге. Для студентов он вряд ли был вообще различим, но мой слух постоянно улавливал его.
Едва я освободил будущих биологов и зоологов и позволил им пойти на заслуженный обед, как мое внимание снова переместилось к мальчику в углу класса. Веки приходят в движение, придавая взгляду легкий хищнический прищур. Я ступаю неспешно и плавно, но неотвратимо, как надвигается волна на берег. Стоит мне подойти вплотную и опустить взгляд на макушку темных волос, как мальчишка поднимает глаза. Я понимаю, что не видел его ни разу на своих лекциях. Залетная пташка, что своей возней  отвлекала меня всю лекцию, что-то тихо и слабо прощебетала в ответ на мое приближение.
Но внимание привлекают рисунки в открытом блокноте перед ним. Скорее даже наброски.  Я разглядываю их едва ли больше пары ударов его сердца.
- Полагаю, Вам пора спешить, молодой человек. До корпуса института искусств еще нужно дойти, а занятия начнутся через 20 минут. – Встречаюсь с ним взглядом, смотрю пристально, обвожу глазами шрам на его лице с долей едва заметного удовлетворения, какое всегда настигает, когда смотришь на красивую, но сломанную вещь.

+1

4

Несколько долгих секунд мы смотрим друг другу в глаза, и я опускаю голову, едва почувствовал, как он скользнул взглядом по шраму. Я уже давно перестал его стесняться, но такое пристальное внимание все еще раздражало и заставляло стыдиться своего уродства. Хорошо, что он еще руки не видел. Что-то внутри меня отчаянно хочет чтобы увидел, чтобы в глазах отразилось что-то еще кроме равнодушия и ледяного спокойствия, но инстинктивно натягиваю рукав толстовки до самых пальцев, чтобы не было видно бинта на левой руке, опоясывающего все от запястья до локтя, скрывающего три ровных пореза, которые я не потрудился залечить магией, как учила мать. Оставил как напоминание об ошибках.

Кажется, мне даже понравилась его лекция. По крайней мере голос у него очень приятный, убаюкивающий такой, не резкий и бьющий по ушам, как у преподавателя анатомии, что вел у меня семинары в прошлом году. — Я все равно опоздал на первую половину лекции. А вот эти ящерицы, они вымерли, да? — выдал я, кидая уголь в рюкзак, туда же полетела бутылка с водой. Зачем мне это знать? Выглядит жалко, будто я хочу остаться на остальные его лекции. Нет, не хочу. Впрочем, я сам выгляжу жалко. Худой, слишком худой для своего роста, я практически не ел с тех пор как пропал брат. Синяки под глазами выдавали недосып, хотя возможно, окружающие думали, что я просто наркоман. И в чем-то даже были правы, ведь я только что обдолбался антидепрессантами посреди лекции по зоологии, на которой даже не должен был быть. Забавно, но именно здесь я впервые за все время почувствовал себя спокойно.

Ужасно хочется курить, и эта мысль вытесняет все остальные, заставив меня перестать так откровенно пялиться на преподавателя. Подрываюсь с места, в поисках зажигалки, но даже неловкие хлопки по карманам не дают результатов. Оставил дома? Или в кофейне? Придется соврать матери, что это кто-то из посетителей оставил. — А у Вас не будет зажигалки? Простите, тупой вопрос. Поворачиваю голову на звук, дергая плечами. Резкие шумы в последнее время раздражают. Я не могу спать из-за того, что происходит в доме. Много новых людей, незнакомых и пугающих. Элай с его телохранителем. Мать на нервах, копы вечно трутся рядом. Раздражает. Но, к счастью, это всего лишь проектор, который перещелкнул пустой слайд.

Я пойду, — медленно, стараясь держаться ровно обхожу столы, сжимая в руке лямку рюкзака. Путь к выходу далек, а я даже спиной чувствую его взгляд. Это одновременно и волнует, и пугает, но бежать не хочется, да я и бы не смог. Ноги ватные, но я иду, медленно, будто жду, что он окликнет, остановит. Но зачем? Глупая прихоть подростка-художника, которому понравился объект, который он рисовал. Определенно, мужчина был красив, интересные черты лица, красивые руки, разрисованные причудливым узором из тонких шрамов.

Уже пройдя половину пути, меня вдруг накрывает мысль, что я забыл самое важное — блокнот. Он так и лежит на столе перед моим невольным натурщиком, разрешения у которого я не спросил на то, чтобы изрисовать несколько листов набросками его лица и фигуры у преподавательского стола.

Проклятье, — приходится прикусить язык, чтобы не произнести это вслух, и развернуться на пятках. Меня качает так, что даже стены плывут, но я иду, едва касаясь пальцами столов, чтобы иметь хоть какую-то точку опоры. Снова к дальнему столу, снова мимо учителя, не глядя на него, чтобы не выдать своего состояния. А ведь у меня ещё тренировка сегодня. — Проклятье, — сдержаться уже не получается. Если бы я сразу вспомнил, то не сглупил бы так. Кажется, они и так мне прощают некий допинг, но если я появлюсь в таком состоянии, то точно вышвырнут из команды.

Снова у стола. От нового знакомого (знакомого, ли?) веет чем-то таким загадочный и мрачным, что неимоверно привлекает. Обычно в кино и книгах для подростков главная героиня, а это обязательно всегда девушка, тут же наступает на грабли всех своих ошибок, отдавая сердце загадочному красавцу. К счастью, я не юная дева в беде, и к ногам красавца я падать не планирую, да и сердце мое уже умерло, а зачем ему бесполезный орган, перегоняющий кровь по организму.

Также молча хватаю блокнот со стола, прижимая его к груди, и снова собираюсь проделать тот же путь к выходу. Но ноги решили подвести меня именно сейчас и, кажется, я таки упаду к его ногам, но не в попытках завоевать внимание, а потому что я настоящий долбоеб, который передознулся собственными таблетками. Даже моя магия противилась этому, выгоняя из организма лишнее. Хватаюсь рукой за первое, что попалось, чувствуя под пальцами паутинку шрамов на холодной коже. Поднимаю глаза, а ведь даже когда я стою он выше. Но руку не отдергиваю, ведь он моя единственная опора сейчас, хотя куда уж ниже падать.

+1

5

Человеческий мозг устроен невероятным образом. Подсознание работает практически автономно. Из того что вы видите оно делает выводы и не говорит о них вам напрямую – может, подкинет кусочек мысли во сне, или в случайной оговорке, которая заставит вас удивленно нахмуриться. С опытом и возрастом подсознание каким-то чудом оказывается под сдерживающим «контролем». У подростков такой функции нет. Я всегда поражался, какую чушь они умудряются пороть с безобидным лицом. Как будто между их мозгом и языком вообще нет барьеров и промежуточных стадий. Хотя из такого состояния не выходят и некоторые взрослые особи. Видимо опыт и познания не способны искоренить такую слабость как пустословие. А распознать слабость еще не значит побороть ее. Не в случае, когда ты живешь лет 70.
Вопрос про ящерицу игнорирую – мне пришлось бы прочитать ему трехчасовую лекции, чтобы объяснить о чем он спрашивает и ответить на этот вопрос.
- Я не курю.
Курение с момента обращения потеряло всякое очарование и перестало приносить удовольствие – заставлять свои легкие, которые давно не работают, гонять по дыхательным путям табачный дым – искусственный акт, почти как мастурбация. И тебе не следовало бы. Я, несомненно, уважаю этап самостоятельного перехода от саморазрушения к саморазвитию, но мальчик выглядит паршиво, не думаю, что я даже решился его выпить. Круги под глазами, едва заметная дрожь в руках – странно, во время его рисования ее не было, - потрепанный вид, полузакрытые глаза.
Когда он отходит, мой взгляд медленно перемещается от его шеи к лежащему на столу блокноту. Длинные холодные пальцы поддевают сначала одну страницу, затем другую. Я рассматриваю наброски, в некоторых узнавая себя, оцениваю стиль и манеру письма.
Для меня искусство всегда было родом сухофрукта – ужатый вес, объем, факт. И нужно это искусство лишь тем, кто никогда не видел фруктов. Что есть искусство, как не субъективное отражение реальности? Но хоть я и был относительным невеждой в этом вопросе – получить мимолетное визуальное удовольствие я мог.
- Не уверен, что у меня настолько эмоциональная мимика. – вернуться глазами к автору рисунков, медленно выпустить из пальцев страницу, чтобы та покорно легла на свое место.  Ждал ли я его реакции? Пожалуй, разве что из желания прикоснуться к человеческим эмоциям и обрадоваться, что у меня их нет.
За его падением наблюдаю, едва заметно выгнув бровь. Не пытаясь предотвратить, лишь оценивая его неуклюжесть, подозревая, что она, все же не врожденная.
Рассматривая его пальцы на своем предплечье оцениваю, оставят ли они угольные отпечатки после себя, в нос бьет его запах – человеческий мальчик в самом расцвете сил. Его организм работает как сложная система, совокупность биохимических реакций, регулируемых гормонами, которых у него предостаточно.
Чтобы проверить свою теорию достаю из кармана рубашки ручку, подаренную кем-то из преподавателей. Сжимая в пальцах один конец, другим поддеть его подбородок – чуть грубее чем нужно, но мне плевать – заставить посмотреть на себя.
- Вам нужен доктор или дилер? – наблюдая за его зрачками и за выступившей испариной на лбу, сильнее вжимаю острый конец ручки в мягкую кожу под его нижней челюстью.
Итак, я мог оставить его здесь – но если его найдут без сознания в аудитории после моей лекции, с меня потребуют каких-нибудь объяснений. Могу его выгнать – и с меня спросят, почему я ему не помог. Оставался третий, самый неудобный и неуместный для меня вариант – сдать его в руки курирующего преподавателя.
- Думаю, нам стоит прогуляться до вашей кафедры.

Отредактировано Michael Cruijff (05-02-2019 23:31:55)

+1

6

Жаль, потому что мне сейчас ужасно не хватает никотина. Мне нельзя принимать наркотики, нельзя пить алкоголь, но никто не запрещал гробить себя сигаретами. Если не считать того, что я добиваю организм таблетками и вот уже несколько месяцев борюсь с отчаянным желанием выпрыгнуть в окно. Держит меня в руках только надежда, призрачная и маленькая, что брат найдется, я сам его ищу, став похожим скорее на тень самого себя. Впрочем, я и раньше не отличался заметностью, всегда находясь в тени Нила и его яркой натуры, и меня все устраивало. Поэтому сейчас внимание к моей персоне преподавателя выбивало из привычной колеи.

Я так вас вижу. Не стоило уточнять, что мимики и эмоций у мужчины действительно было мало, но я позволил себе немного вольности, представил себе как он может улыбаться, как хмурится и сводит брови. Все это лишь полет фантазии, но отчего-то хотелось увидеть большее на спокойном и даже равнодушном лице.

Мой взгляд на мир всегда был иным, будто через призму мрачности. Преподаватели часто говорят, что все художники смотрят так на окружающее их, но я знал, что я не Ван Гог или Моне, мне не стать великими, да и не стремился. Творчество помогает занять голову и не сойти с ума, не скатиться до состояния овоща, чтобы часами расхаживать по палате в лечебнице, поедая горсти седативных. Вот и на мужчину я смотрел иначе. Да и на всех вокруг. Моя однокурсница вообще рисует каких-то чудищ, заявляет что они приходят к ней во сне, а зная о существовании Астрала и того, что там можно найти, я даже не удивляюсь ее россказням. Мало ли что может являться ей. Вдруг она такая же как я?

Дилер? О нет, дилер мне точно не нужен, как и врач. Ведь он и есть мой дилер. Острый кончик ручки больно впивается в кожу, но это помогает немного отрезвить мозг. Я давно понял, что физическая боль помогает мне сосредоточиться. Поэтому резал руки. Это не заглушает чувство вины, но помогает яснее думать, да и боли как таковой уже не ощущал. Побочный эффект некромантии, как говорил мне Элай. — Антидепрессанты, — тихо проговариваю сложное слово, протягивая оранжевую баночку, что выудил из кармана. Там мое имя, рецепт, доза, которую я сегодня превысил.

Немного правее и сможете проткнуть мне яремную вену, — с каким-то лихорадочных блеском в глазах произношу я, глядя на него из-под чётки, что вечно падает на глаза, и чуть поворачиваю голову, сам царапаясь о ручку. — Или левее и воткнуть в сонную артерию… Что? Думаете, раз наркоман, значит тупой? Это вызов, смотрю резко и колко, будто ёжик, выпустив все иголки для защиты, хотя защищаться особо и не от кого. Вряд ли мужчина проделает что-то из предложенного мной, по крайней мере, не в стенах университета, а вне этого кабинета, я скорее всего, уже перестану его интересовать. 

Проводить до корпуса? Эта здравая мысль врывается в сознание и отрезвляет. У меня даже получается выпрямиться и твёрдо стоять на ногах, но руку с его руки я не убрал. Было что-то такое в этом прикосновении, чего я понять не мог, будто что-то что я упускал из виду.

Но у вас же лекция. Или нет? Голос тихий, но не такой как у него. Он умел держать аудиторию, завораживать, я же просто говорил так, что меня мало кто слушал и слышал, а в последнее время я вообще не желал ни с кем говорить, раздражаясь на каждую попытку посочувствовать или подбодрить. Лицемерные ублюдки, которые даже имени моего брата не знали, но лезли не в свое дело. — У меня тренировка, я сам дойду.

Кого я обманывал не понятно, потому что сам я едва ли смог бы доковылять до первой же скамейки, где и провел бы остаток дня, пытаясь придумать кому позвонить, чтобы меня отвезли домой без лишних вопросов. Да и тренироваться в таком состоянии я не смогу. Мне давали поблажки в связи с «ситуацией дома», но я редко этим пользовался. Кажется, сегодня это будет впервые. — Я сам дойду, — снова повторяю уже тверже, надеясь, что теперь мой более сфокусированный взгляд убедит в правдивости этих слов, разжимаю пальцы, выпрямляясь, все равно ниже, чем он, и приходится смотреть снизу вверх. Ноги все еще ватные, но хотя бы стоять я могу сам, без помощи посторонних людей и предметов.

+2

7

Его видение меня слегка забавляет, но недостаточно, чтобы выжать из меня снисходительный смешок – но где-то близко.  Наркоман-художник со шрамом на лице – не лучший ли сюжет для чего угодно? Для чего угодно, кроме жизни, пожалуй. Но его слова, конечно, меняют дело. Не наркоман – просто псих. Не знаю, куда более поэтично.
Я принимаю из его рук таблетки. Бегло скольжу взглядом по мелким буквам, вычитывая его имя и название лекарства и возвращаю упаковку в его карман, коснувшись ткани там, где она вплотную прилегает к коже – более интимный жест, чем следовало бы, но его пальцы все еще сжимают мое предплечье, хотя он больше не грозится упасть. Легкий прищур, пронзительный блеск глаз, когда он сам поворачивает голову, показывая во всей красе свою бледную, незащищенную шею. Я смотрю за тем, как металл упирается в тонкую кожу, продавливая ее, словно та вот-вот порвется, как наполненный водой воздушный шарик. Разве что вместо воды на моем лице останутся капли его крови. Капли горячей, свежей крови…
- Похвально. Хотя бы на лекциях по анатомии Вы слушали преподавателя, мистер Фонтейн. – наблюдаю за ним, как за нахохлившимся птенцом – нелепым, но таким естественным. Маленький, трепещущий огонек свечи – одно движение руки и я потушу его. Прерву горение. Но его слова и слабая агрессия, больше похожая на отчаяние портит мне аппетит. Настолько, что я позволяю своему лицу на мгновение изменить выражение – едва заметно поморщиться  в ответ на его подростковые глупости. Ручка исчезает в нагрудном кармане рубашки, пальцы привычным жестом убирают волосы с лица.
Я бы никогда не узнал в нем спортсмена, не скажи он про тренировки – настолько слабым он выглядел. Ему бы вряд ли удалось сейчас пройти несколько метров не качнувшись и не потеряв равновесие, а о спорте и говорить не стоило.
- Боюсь это не предложение, мистер Фонтейн.  – я отвожу от него взгляд, заранее пресекая его попытки спорить или возмущаться. Достаточно на сегодня. – Тем более не думаю, что Вы откажетесь от удовольствия еще некоторое время подержать меня за руку, пока мы направляемся к Вашему куратору. У меня вон даже следы остались от Вашей хватки. – Конечно, не остались – разве что два еле заметных угольных отпечатка его пальцев.

Идти приходится медленно – он опирается на меня, а я, из желания не тратить лишнее время, вынужден защищать его от снующих по коридорам корпуса студентов.  Чьи-то приветствия я игнорирую, не считая должным отвечать, кто-то удостаивается кивка. Мои мысли крутятся вокруг Августа с его новой одержимостью. Это тревожило меня, как любого здравомыслящего человека тревожит поднимающийся ветер. Мне не нравилось, куда это движется, не нравилось каждый раз находить его за игрой со своим трофеем, когда мне было необходимо обсудить дела клана.
Ладонь, опирающаяся на мою руку, была прохладной и в скором времени перестала ощущаться. Стоило нам выйти из здания на мощеную широкую тропинку, какие соединяли ближайшие корпуса университета, я дал ему немного отдохнуть.
Изучающим взглядом я скользил по его лицу, задерживаясь на шраме. Разглядывал рукав, из-под края которого виднелся кусок несвежего бинта. Мысль, что он разрушает сам себя, одновременно раздражала меня – как любого достаточно взрослого человека раздражают проявления юношеской глупости, - и интриговала. Я бы не отказался на это посмотреть. А ты не отказался бы мне это показать, верно?
На моем лице растягивается жуткая улыбка, стоит мне представить нож для колки льда, приставленный к его шее. Держится на губах несколько секунд и тут же пропадает так же медленно как появилась. Наверняка вкус его крови подпорчен обильным количеством медикаментов. Жаль. Очень жаль. Ну, может быть, в следующий раз.
Понимая, что он уже может идти самостоятельно, хоть и не быстро, прохожу вперед, направляясь к институту искусств, сцепив руки за спиной.

+2

8

Я должен слушать, чтобы потом отобразить верно. Лекции по анатомии у нас были очень скомканными и касались скорее строения тела, положения, поворотов и прочей механики, а подробности про вены, их расположение, мышцы, связки и суставы я изучал самостоятельно. Если я хочу управлять своей силой, я должен знать какие части своего тела мне нельзя резать, не рискуя при этом истечь кровью за несколько минут и умереть.

Даже расфокусированный взгляд цепляется за появившуюся эмоцию на лице. Отвращение. Помечаю ее себе где-то в голове, чтобы потом попробовать зарисовать, если не забуду. Вряд ли забуду, но скорее всего и рисовать не буду. Почему-то уверен, что в блокноте больше не прибавится изображение с этим «персонажем». Я редко рисую реальных людей, скорее использую их как референсы, как помощников. Хотя его я бы нарисовал в полноценном рисунке, а не быстрый скетч углем. Было в преподавателе зоологии что-то такое, что притягивало к нему. Я даже пожалел, что слишком тупой для того, чтобы заниматься наукой и официально ходить на его лекции, а не пробираться зайцем.

Простите, — мямлю, как будто провинился в чем-то, но командный голос заставляет насупиться, будто мне пять лет, но все же покорно принять помощь. Он ведь даже не торопился, пока я плелся за ним по коридорам корпуса. Зачем я вообще сюда приходил? Ах да, хотел отдать флешку бывшему однокласснику, он учится тут, но так и не дошел до него. Плевать. потом отдам.

Свежий воздух бьет в лицо, а майское солнце слепит глаза. Я могу идти сам, эффект от передозировки ослаб, хотя будет ощущаться еще несколько часов. Снова внимание к шраму на лице, снова приходится опускать голову, потому что внимание раздражает. Мои увечья уже давно не достояние общественности. Первые пару месяцев в колледже всем было интересно откуда шрам, и я охотно выдумывал разные истории, приукрашивая их подробностями. В одной на меня напали дикие волки, в другой я спасал девушку от бандитов, в третьей столкнулся с темными силами. Только вот правда была ужасно скучной и все были бы ужасно разочарованы, узнав, что в старшей школе мой головой проломили стеклянную дверь и я только чудом не лишился глаза, и отказался от помощи матери, чтобы она залечила рану. Хотел оставить это как напоминание себе о своих ошибках и своему оппоненту, как чувство вины, чтобы видел каждый день и знал к чему приводит необоснованная агрессия.

Снова как щелчок фотоаппарата в голове. Улыбка. Жуткая, от которой по спине бегут мурашки и хочется попросить стереть ее с лица, чтобы больше никогда не видеть. Но все так же идеально подходящая его лицу.

Мистер Кройф, — окликаю преподавателя. Да, я обдолбанный, но внимательный, успел прочитать табличку на преподавательском столе прежде чем выйти. И едва заметное удивление в глазах стоило того, чтобы проделать это именно сейчас. Еще один плюсик в копилочку. Умею слушать, умею читать. Чудо, а не студент. — С чего такая забота? Могли бы просто выставить меня за дверь. Догнать его получается, но ноги хоть и стоят крепко, однако плохо слушаются, и даже при весьма неспешном темпе, я задыхаюсь, хватаясь обеими руками за лямку рюкзака.

Нужно сказать врачу, что эти таблетки мне не подходят. Обязательно. Когда я перестану на него злиться и снова появлюсь на терапии, если появлюсь вообще. Я зол на него, зол на мать, зол на Элая, на весь мир, но почему-то разрушаю не мир, а себя. Логики в этом нет, но вряд ли кто-то замечает это. Неловко обтягивая рукав, порезы чешутся, заживают, оглядываю Кройфа со спины. Странно, что за год я ни разу не видел его здесь, хотя часто бывал в разных корпусах. Неужели он столь загадочен, что вообще не выходит из своего кабинета. Кольцо на пальце. Женат? Или в разводе. Или просто украшение. Пальцы аккуратные, как любят говорить, музыкальные. Все в нем притягивает и пугает, особенно если вспомнить эту внезапную улыбку, от которой даже сейчас не по себе, и приходится дернуть плечами, чтобы скинуть наваждение.

+1

9

То, что мальчик знал, как ко мне обращаться слегка подкупило меня – все же он не был тем болваном, что не соблюдают банальные нормы общения. И все равно, что он, наверняка, увидел табличку на столе с моим именем или в строке расписания, что висело на двери аудитории, где красовалась моя фамилия – это уже неважные детали.
- Почему не выставил?... – с легкой задумчивостью, словно сам не понимаю, почему решил нянчиться с ним. На деле же продумываю ответ более сочный чем «я не хотел проблем». 
Слышу, как тяжело он дышит. Дышит. В нем бьется живое сердце. Я же избавил себя от необходимости имитировать дыхание на публике – все равно никто никогда не замечает, а если замечает – списывает на свою невнимательность. Всем наплевать, никто не хочет копать глубоко, а мне – да и любому другому сверхсуществу – это было на руку.
- Известно ли Вам, мистер Фонтейн, как работает естественный отбор? – не поворачиваюсь к нему - как настоящий преподаватель я привык, чтобы мои слова ловили. Не вбивать в головы знание, а даровать его, как награду и ценность. Современная система образования даёт знания, добытые кем-то за многие годы упорного труда , просто так – словно от избытка. Я все же ко своим трудам и знаниям относился с большим уважением. – Движущая сила эволюции, верно? То, что вас просят заучить еще на школьных уроках. 
Я оглядываюсь, скользя глазами чуть выше лини взгляда – так, чтобы не видеть людей. Для многих окружающий мир является лишь декорацией к их собственной жизни. Они слабо представляют свое место в этой системе. Я смотрел на ту часть природы, что нас с ним окружала, и ощутил острую необходимость сделать глубокий вдох.
Жизнь, которая порождает жизнь. Поэтично, верно? Жизни наплевать, в какую дыру просочиться – она продолжает сама себя. Бесконечное количество раз перерождается, умирает, отыскивает продолжение и проверяет тупики. Жизнь бьет фонтаном из каждого объекта на этой планете, а цивилизации людей на это наплевать.
- Выживает самый приспособленный, с тем набором признаков, которые угодны природе здесь и сейчас. В Вашем…в нашем с Вами случае – которые угодны природе и социуму.  Иногда необходимость причислять себя к роду человеческому на публике меня забавляла, иногда – раздражала, ведь постоянно приходилось себе напоминать. Не «они», а «мы». Не «вам», а «нам».
Я сбавляю шаг, замечая, что он все еще не может идти быстро, слегка запрокидываю подбородок, открывая шею легкому, но все еще прохладному весеннему ветру, ощущаю, как колышется воротник рубашки. Пока мы идем, я успеваю рассказать ему, что значит «благоприятные признаки» и как природа жестока к тем, кто не может адаптироваться. Привожу примеры – все так же размерено, словно старейшина племени, что рассказывает молодому поколению, как устроен мир. Не принимаюсь активно жестикулировать и тыкать пальцем во все подряд – чистое, без примесей надуманного, знание о природе развития.
- Естественный отбор предполагает выживание только самых сильных и адаптированных особей. Но Вы ведь спрашивали не об этом, верно… - легко мотнуть головой, делая себе пометку в голове – поменьше увлекаться. Мне не хотелось, чтобы мой монолог пропал зря. Я хотел от него чего-то. Может, ярких эмоций, какие меня позабавили бы. Или спора – всяко лучше чем молчание. – Ответом на Ваш вопрос может послужить искусственный отбор – когда человек оставляет в живых только особей с нужными ему признаками. Овец с самой мягкой шерстью, кошек с нужным окрасом, собак – с такой формой стойки, какую не стыдно будет показать на выставке, самых красивых жеребцов, самый ярких попугаев…- плавным движением развернуться, преграждая ему дорогу на пару секунд, окинуть взглядом, сверху вниз. – Вы – та овечка, которой я помог, мистер Фонтейн, чтобы потом ей любоваться.  – Я намеренно остановился так, чтобы он едва не впечатался в меня. На такой короткой дистанции я не мог пропустить ни одну эмоцию на его лице. Будет ли он хмуриться и выпускать иголки, краснеть или уставится на меня непонимающим взглядом – мне было интересно посмотреть.  Ноздри улавливают его запах, я смотрю в его глаза с тайным знанием и снова принимаюсь идти – спиной вперед, к нему лицом.
- И я подумал, что без меня такая овечка не справится, а значит, мне стоит ей помочь, ради сохранения ее мягкой шерсти в будущем. Шерсти и патологического желания угробить себя антидепрессантами. - между тем, я заметил, как мы вступили в тень, которую отбрасывало здание института искусств.
Почти пришли.

+2

10

О естественном отборе я хорошо знал. Ведь я учился в школе, а там это можно прочувствовать по полной. Там тоже выживает тот, кто может приспособиться. Мне помог футбол, там я был не совсем своим, но быстро бегал, был юрким и хватким, а что еще нужно от ресивера. Но слушать об этом со стороны биологии было интересно, хотя половина терминов звучали для меня, как слова на другом языке. Но в общих чертах я прекрасно понимал о чем идет речь. Мне приходилось бороться за свое место, тогда как другим все доставалось на блюдечке с каемочкой. Но я, как таракан, приспосабливаюсь к любым условиям.

Научился жить с диагнозом, перестроил свою жизнь, перекроил распорядок дня и самого себя, получив шрам на лице в том возрасте, когда для подростка даже небольшой прыщик на лбу это трагедия, а мне приходилось ходить с уродливыми швами, опухшей раной на пол лица, пока все это не затянулось и не превратилось в тонкий белый шрам. Брат часто говорил, что я похож на льва из диснеевского мультика, только не злодей.

Его хочется слушать, и не удивительно, что на лекциях так много студентов. Я отметил это еще когда сидел в аудитории, и какая война шла за места в первых двух рядах. Теперь понятно почему так, хотя мне и со своего места было неплохо. И обзор лучше.

Верно, — отзываюсь я эхом, раздумывая над его словами, и резко останавливаюсь, едва не врезавшись в преподавателя. Футбольные реакции не подвели, но руку я все же вперед выставил упираясь ему в грудь, тут же опускаю ее, глядя куда-то за его плечо. Уже дважды за сегодняшний день я сам хватаюсь за него, но в первый раз это вышло случайно, а сейчас? Сейчас он будет сам это подстроил, и будь я хоть немного проницательнее сейчас, то непременно заподозрил бы что-то. — То есть, в нашем с вами случае вы считаете себя пастухом?

Склоняю голову на бок, чуть щурясь от солнца, чувствую как натягивается кожа вокруг шрама, а царапина от ручки на подбородке противно саднит. Нужно будет потом убрать ее. Спасибо семейному дару всех Фонтейнов, что я могу исцелять хотя бы такие мелкие раны. — Я, конечно, похож, на овечку, — рука сама тянется, чтобы взъерошить кудри на макушке. — Только вот любоваться тут нечем, как видите.

Лицо само собой становится обиженным, когда слышу про антидепрессанты. Я и так знаю, что облажался, но зачем же напоминать об этом. Шерсть от этого не станет мягче, а нрав овечки не станет другим, даже наоборот станет еще более невыносимым. Я таким и стал, когда все вокруг отказывались слушать и слышать меня. Никто не хотел слушать. Ни мать, ни дядя, ни даже терапевт, который обязан был это делать, чем бесил меня больше всех. Да, я сорвался, да, именно к нему приполз посреди ночи с окровавленной рукой, да, я первым нарушил границы личного пространства, но это не давало повода помыкать мной. Снова эта злость, и я снова отвлекся от нити разговора.

У меня расстройство, — зачем-то оправдываюсь я, не уточняя какое именно. Пусть думает, что это обычная депрессия или творческий кризис, так свойственный людям искусства, если верить стереотипам. — Мне нужны эти таблетки. Но я превысил дозу. Поэтому, так… вышло. Слова о желании любоваться мной, пусть и в сравнении с овечкой, почему-то польстили. Никто никогда не хотел любоваться изуродованным лицом и поганым характером. Я как испорченная кукла, которую жалко выбросить, но и играть с ней дальше желания нет. Только у Нила было это желание, и сейчас я снова почувствовал это желание от совершенно постороннего и едва знакомого мне человека. Это странно, но мне понравилось, потому что я отвык от ощущения нужности кому-то, даже если это секундный порыв мистера Кройфа.

Нужно здание как-то слишком быстро выросло перед нами, и я едва сдержал разочарованный вздох. Вряд ли старик Примроуз будет рад видеть одного из своих студентов в таком состоянии, хотя зная мою ситуацию, он, скорее всего, просто покачает головой и скажет что-то вроде «ну что же ты так, сынок», а потом отпустит меня домой со своей лекции. Впрочем, я и так не собирался на нее идти. — Спасибо, — ступаю в тень следом за ним. Мне не нравится солнце, особенно когда он шпарит так, будто хочет испепелить все живое на Земле. В тени легче дышится, и толстовка уже не так сильно греет плечи. Нужно было скинуть ее, но тогда пришлось бы объяснять всем вокруг бинты на руке, а мне вообще не хотелось говорить. — Овечка в загоне, — пытаюсь изобразить улыбку, но, кажется, я разучился улыбаться, поэтому получается как-то вымученный оскал, делающий мое лицо еще более странным, чем было.

+1


Вы здесь » Arkham » Прошлое » молодой человек, покиньте аудиторию