Охота I: GM до 25.04
Охота II: Asgeir McLaughlin до 26.04
Ведьма: Elias Moore до 20.04
Сумерки: Albert Calvert до 20.04
Атлантида: Isaac Kovacs до 26.04
Аукцион: Wendell Penvellyn
Восточный экспресс: Roy Patterson до 25.04
19.04 Любуемся трейлером к предстоящим событиям, а заодно спешим узнать новости о пополнении среди АМС
18.04 Недельное объявление. Не упустите возможность придумать свой стикер!
12.04 Просим всех обратить внимание на свежие новости и предстоящие события. Начинаем готовиться к переводу времени с:
01.04 Мы решили немножко пошалить ;) С 1 апреля!
25.03 Мы меняем дизайн и поздравляем Лота!!!
О всех найденных ошибках и пожеланиях можете сообщить в теме баг-репорта!
Дорогие гости, добро пожаловать в «Аркхем». Мы играем мистику, фэнтези, ужасы и приключения в авторском мире, вдохновленном мистическими подростковыми сериалами, вроде «Волчонка» и «Леденящих душу приключений Сабрины», и произведениями Г. Ф. Лавкрафта.
my blood

Rosamund & Logan Hale
полезные ссылки

Arkham

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Аркхемская история » when hell blossoms


when hell blossoms

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

http://funkyimg.com/i/2QmTZ.png

Valerie Thorne & Alexander Delaney
22 ноября 2011 года, вечер, Нью-Йоркская Филармония


I’ll be the Persephone to your Hades, the hope to your despair.

[nick]Valerie Thorne[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2QmVt.gif[/icon][status]he saw my bones beneath[/status]

Отредактировано Valerie Delaney (26-01-2019 19:33:03)

+1

2

Стрелки часов достигают отметки семь, дергаются, замирают - и тишина оглушает.

В квартирке, где она живет в Нью-Йорке, темный маленький коридор, ее комната, в которой все пространство съела старая панцирная кровать с разрезанной на металлические полосы спинкой, тумбочка будто с усилием втиснута в угол, кухня с грязным шахматным полом занимает ровно четыре черно-белых квадрата, в ванне, не переставая, низко гудят трубы, — и пахнет отвратительно. Ничем определенным, старым тряпьем, почерневшим от бесконечной жарки дешевым маслом, сладковатой плесенью, спрятавшейся под едва держащимися обоями. По скелету хлипкой пожарной лестницы можно забраться на кухню, высокие, плохо закрывающиеся окна выходят на кирпичную стену, вывеска круглосуточного ломбарда ниже мигает, ритмично отбрасывая на застеленную аккуратно постель ядовитую тень. За стеной живет пожилая женщина со своими двумя внуками, и обычно слышно, как стариковский шаркающий шаг обходит невидимое пространство, сухой пергаментный голос зовет кого-то к "столу" (столику на худом коврике у телевизора), раздается мелкий топоток двух пар ног. Обычно играет знакомая с детства песня с заставки «Утиных историй», или мелодия мультиков Диснея, или голос диктора новостей четко и бездушно зачитывает последние сводки с биржи. Чуть дальше живет девушка с раскосыми азиатскими глазами, готовящая на кунжутном масле и работающая по пятнадцать часов в дней, в конце коридора - мексиканская пара, проводящая ночи в основном в ссорах и проклятьях, она наутро появляется с синяками, он - ругается сквозь зубы и называет по именам всех святых. Кто-то кашлял больно и тяжело за стеной, звук такой близкий, будто человек находился рядом. Кто-то плакал. Извечные полицейские сирены визжали. Внизу у ломбарда собирались наркоманы и требовали их пустить, ломая сваренные решетки. Говорили на разные лады разные голоса так громко, что Валери не могла спать.
Но сейчас все было так тихо, словно осталась в городе только она и ее собственное испуганно бьющееся сердце.

Черное платье лежит на постели, как мертвец, ждет, пока Торн подарит ему теплое и живое объятье. Его принесли сегодня утром в коробке, которую быстро утащила в комнату Мария, ткань проложена тонкими слоями хрусткой бумаги. Валери отдает платью единственное свободное место на постели и целый день не решается его больше касаться. После обеда к ней заглядывает Мария, кровоподтек на некрасивой выпуклой скуле замазан слишком желтым карандашом корректором, и растягивая гласные говорит, что может купить его за двадцатку. Валери качает головой, потому что знает, что оно стоит больше, чем она может заработать для себя за год. Она так и не решается его надеть - оставляет платью свою комнату, почтительно расправляет морщины на ткани. Она выбирает простое белое, чуть тесновато сидящее в бедрах, запахивается в тяжелое, купленное в комиссионном магазине, пальто - от него до сих пор пахнет чьими-то чужими сладкими духами. Валери не пытается избавиться от запаха, она старается быть как можно незаметнее, тише, не оставлять ни на чем следов, и даже спустя три месяца аренды тумбочка оставалась пуста, шкаф безлико отражал только пару вещей. То единственно дорогое, что у нее было - письма Бенджамина, добрые, наивные, сейчас заставляющие ее прижимать руку ко рту, чтобы не заплакать, - было спрятано в боковой карман дорожной сумки. Может быть ей стоит уехать в Аркхем? Завтра, забрать деньги за последнюю неделю, купить билет, и через считанные часы обнять его, прижать к себе и рассказать что-нибудь про Нью-Йоркские парки или уличных музыкантов, или хот-доги, продающиеся на улице.

В пять минут восьмого мир возвращает все оглушающие звуки, вновь начинает звучать. Валери как раз спускается вниз по лестнице (старый лифт с кованными дверьми, издающий тяжелые выдохи на подъеме), она не любила. Ее шаги торжественно отдавались эхом вверх, отстукивали сбитыми каблуками секунды. Водитель ждет ее на крыльце, разрисованном граффити, черный костюм отдает красным из-за вывески - он подает ей руку в черной перчатке, и этим лишенным тепла жестом ведет ее по ступенькам вниз, открывает дверцу машины. "Мистер Дилейни уже ожидает Вас" говорит он, заводя машину, и Валери нервным движением поправляет распущенные волосы. В кармане пальто находится треснувшая пудреница и темная помада, купленная на распродаже в "Сефоре" - она красит губы, и собственное отражение кажется ей чужим. Нью-Йорк окутал плотный туман, верхушки небоскребов терялись в рассеянной белизне, сигналы светофоров моргали сквозь него. Здания Филармонии были скрыты белым, и только сквозь проглядывал янтарный свет, которым были освещены все этажи.

Валери идет по вымощенной камнем площади, к фонтану, почти вслепую на звуки льющейся воды. Ощущение беспомощности и запах чужих духов накрывают ее, заставляют чуть задыхаться - ей кажется, что она никогда не выберется из тумана. Людей вокруг не было, никто не ждал начало концерта. Когда она видит Александра, стоящего около бортика фонтана, смотрящего вниз, она чувствует почти облегчение, почти радость, и тревожная боль в солнечном сплетении уходит.
- Но здесь никого нет. - когда он подчеркнуто вежливо делает шаг вперед, чтобы обнять ее, Валери отшатывается, складывает руки на животе, где узлом завязан пояс от пальто. - Я опоздала? Концерт отменили?
[nick]Valerie Thorne[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2QmVt.gif[/icon][status]he saw my bones beneath[/status]

+3

3

[icon]http://i.piccy.info/i9/7c415c61595cf204c7e6f5ca4aaa3804/1548030577/182365/1284128/1.gif[/icon][nick]Alexander Delaney[/nick][status]but you can call me daddy[/status][lz]Александр Дилейни, 47. инкуб, персональный демон увядающей звезды [/lz]
Все может быть гораздо проще.

Незамедлительное удовлетворение своих первобытных нужд, их тела разгоряченные, манящие, масленые, безотказно послушные, они просят, умоляют высосать из них всю энергию, отобрать несколько лет себе в копилку вечной жизни. Заполучить внимание холеного, незатейливого создания просто, как разбросать птицемлечник в пруд полный бесхлопотных рыб, они не уловят момент, когда бестолково клюнут на одурманивающий запах, зазябнут в параличе, до самого окончания сладкой, жестокой пытки не осознают, что безвозвратно отдают важную частицу себя жадному, вечно голодному монстру.

Голод сопровождает верным спутником уже столько времени, что потерялось в задворках памяти воспоминание о том, а каково было без ковыряющей внутренности назойливой потребности брать - брать все досуха, как можно больше, как можно чаще. Голод служит пожизненной гарантией, что Александр Дилейни никогда по-настоящему не останется наедине с собой, потому что собственные мысли и мысли о голоде - это два отдельных существа, одинаково безжалостные, и одинаково требующие удовлетворения. Второго монстра задобрить до смешного просто.

Дилейни целенаправленно отказывается от понятия «проще», его одолевает скребущая скука, необъяснимое отвращение к однодневкам, обмотанным куском шелковой ткани, демонстрирующих каждый изгиб с надеждой быть замеченными, быть обласканными и любимыми, они бросают себя привлекательной оберткой на его кровать, но оказываются звеняще пустыми и абсолютно никчемными. Однодневки удовлетворяют его сущность, успокаивают на время голод, но оставляют для него самого лишь обглоданные кости.

Ему не хочется проще, ему хочется больше.

Когда Валери Торн впервые ему улыбается, уродливый голод внутри поскуливает от предстоящего удовольствия, но Валери Торн, кажется, не заинтересована в том, чтобы бросаться на него в первую же ночь. Ее волосы пахнут дешевым шампунем из Волмарта, светлое, простое лицо практически не запятнано грузной косметикой, каждое ее слово напоминает мелодию, что-то давно выжженное с его реальности; черты, десятки лет тому назад списанные за ненадобностью - нежность, доброта, нарочитая краткость. Он фиксирует в ее глазах грусть, запоминает их цвет, а они снятся ему по ночам.

Александр хочет забрать все это себе. Забрать ее себе.

Голод внутри ликует беспощадным, ненасытным хищником - он еще не знает, что его садят на диету, будут выдавать крупицы энергии порционно, по строгому расписанию. Александр не собирается «сожрать» Валери в один присест, он хочет насладиться процессом, жаждет проникнуться ею сполна.

Строчки, написанные мелким почерком Валери на его руке кричат о скрытом, неразвитом таланте, глубине, хрупкой надежде вырваться из собственного замкнутого круга нищеты и ничтожных попыток что-то из себя представлять. Александр милостиво вырывает ее из жалкого существования в пузыре пустых иллюзий в жизнь реальную, в красивую, яркую, идеальную сказку, в мир необъятных возможностей, помпезных декораций и вычурных жестов.

Валери заслуживает каждого его старания, ей всего лишь нужно уметь его слушать, научиться его любить по выданной им инструкции.

Он дарит ей вечер на двоих в Дэвид-Геффен-холле, сегодня Нью-Йоркский симфонический оркестр будет играть в зале на две тысячи семьсот тридцать восемь мест исключительно для них. Гарвардские знакомства не могут оказаться бесполезными, не тогда, когда на кампусе пребывают люди, которые в будущем собираются править Америкой или, в данной ситуации, дирижировать оркестром, визитной карточкой города и одним из его главных достояний. Он договаривается с Аланом Гилбертом о щедрой услуге за вечером ностальгии, университетских воспоминаний из Кембриджа и вечеринок Баховского общества; скрипач и новоиспеченный дирижер оркестра подначивает Александра шутками о даме, что украла его сердце, добавляет, что она, должно быть, та самая, - Дилейни дергает уголком рта в еле заметной усмешке - он даже не представляет.

Манхэттен наполнен нескончаемым потоком невнимательных туристов, звуком серен и непрекращающихся дорожных работ, но посреди Линкольн-центра Александр стоит в полном одиночестве. Голодное предвкушение в нетерпении выедает внутренности, он проверяет на телефоне место пребывания автомобиля, который везет к нему Валери.

Томительное ожидание перерастает в жажду, когда она наконец-то выходит из авто и приближается к нему неуверенным шагом. Она кажется озадаченной, такой до умиления трогательной и полностью растерянной, словно маленькая птичка, привыкшая сама по себе кружить по пустынных прериях, но случайно прибившаяся к хищному птичьему клину. Он кратко улыбается ее очаровательной потерянности, цепляется взглядом за темный оттенок губ, приближается, чтобы обнять, вновь ощутить ее запах вперемешку с дешевыми, совершенно лишними примесями духов и вечернего ветра.

- Валери, - говорит вместо приветствия, пробует имя на вкус, представляя как оно будет срываться с языка в совершенно другой обстановке, - сегодня у оркестра особая программа.

Прикасается к ее прохладным ладоням, бережно поднимает их к губам и оставляет легкий поцелуй на тонкой коже, затем аккуратно сгребает ее маленькую руку в свою и движется ко входу в концертный зал.

- В расписании на сегодня концерт для гобоя и скрипки в ре-миноре, мой друг большой поклонник Баха, - перед гардеробом Александр не дает возможности своей птичке самой снять верхнюю одежду, становится перед ней, на расстоянии достаточным для того, чтобы провести манипуляции с аккуратно завязанным узлом на поясе ее пальто, но не достаточным для того, чтобы избежать проникновенного взгляда, и прикосновения теплого дыхания к ее шее, - а у нас лучшие места.

Дилейни ожидает увидеть на Валери винтажное черное платье, демонстрирующее ее острые ключицы и хрупкую талию, но вместо этого видит мешковатое белое нечто. Идеальная картинка ломается, он хмурит брови, неодобрительно качает головой.

- Тебе не понравился мой подарок? Надеть платье с такой сложной застежкой вероятно очень тяжело, - он медленно проводит пальцами по ее плечу, не меняет интонации, пытаясь скрыть раздражение, - но в следующий раз если не справишься, мне придется тебе помочь. Пойдем.

Возвращает ее ладонь в свою, сжимает с усилием, крепко, будто предотвращает любую попытку передумать, сбежать и разрушить все его планы. Он проводит Валери в совершенно пустой концертный зал с приглушенным, спокойным светом, каждый стук каблуков разносится эхом по громоздкому помещению; Александр может поклясться, что ощущает сбивчивое сердцебиение его сегодняшней спутницы, их приближение к местам перед самой сценой занимает несколько минут, он с интересом наблюдает за ее реакцией, не может сдержать удовлетворенной улыбки, частично забывая о своей раздраженности тем, что Валери проигнорировала его подарок. Они садятся на свои места, ожидая начала. Александр не выпускает ее ладони из крепкой хватки.

Отредактировано Letha Moore (21-01-2019 03:37:53)

+5

4

В фойе Дэвид-Геффен-холла стеклянные стены, ядовитый белесый туман останавливается перед невидимой границей, и здесь по-прежнему нет никого, кроме них. Незаметными плотными тенями стоит охрана Дилейни, люди с лицами отталкивающе пустыми, подчеркнуто нейтральными, теряются в бликах от янтаря девушки, ожидающие верхнюю одежду, растворяются в прохладном воздухе. Между Валери и Александром расстояние, подходящее под границы приличий, но в том, как его тонкие, будто паучьи лапы, пальцы борются с узлом пояса на ее талии, проскальзывают под плотную ткань, помогая снять пальто, есть что-то, заставляющее светловолосую почувствовать тянущее напряжение внизу живота, бессловесно начать умолять его перестать. Она оборачивается, чтобы увидеть, кто принял вещи, быть здесь не одной, не наедине с ним, но за плечом уже никого нет, пустое пространство разносит оглушительно громкое, тревожное биение ее сердца - Александр должен был услышать. Он не может не услышать, механически продлевая прикосновение к ее плечу, которое больше не требовалось для того, чтобы помочь ей с пальто, не отстраняется, обжигая напряженную линию шеи вниз, до мягкого выреза на белой ткани. Теплый свет гуляет бликами на ее коже и на руках, которые она поднимает, чтобы кончиками пальцев упереться в грудь мужчины и чуть оттолкнуть (но не решается, и они так и остаются слабой ломкой защитой), потому что его горячее дыхание причиняет боль, оставляет ожог, и она думает о проклятье, которое сама написала на его предплечье, и которое теперь стало янтарным. Когда это закончится, и туман рассеется, кроме них больше никого не будет.

Она ловит на его лице тень разочарования, и крупицы горечи растворяются у нее во рту, заставляя на секунду потеряться в чувстве вины - ей стоило надеть подаренное ей платье. Она вернется к нему вечером, к брошенному любовнику, к забытому мертвецу, к чужому силуэту, заключит его в объятья, пожалеет его, как одинокого ребенка, и так и не решится примерить, настолько оно было великолепно. Ей так хотелось сейчас, рядом с Александром, остаться собой. В платье из того же комиссионного магазина, что и пальто, чей оттенок белого испорчен частыми стирками, это ткань, швы и простые вырезы, и больше ничего. Горечь отдается даже в той улыбке, которую Валери использует вместо слов и извинений. Она убирает свободной рукой волосы на одну сторону привычным осторожным жестом, по наитию соскальзывает ледяными своими пальцами по месту на шее, где горит сожженная дыханием мужчины кожа.

Дилейни берет ее за руку и ведет в огромный пустой зал через гостеприимно распахнутые двери, и светловолосая на каком-то из шагов просто закрывает глаза, доверчиво следуя за ним. Когда Александр останавливается, Валери медленно открывает глаза, встречаясь с ним взглядом, а потом оборачивается. Оркестр в полном составе уже занял свои места на сцене, в пятнах света, лаково блестели бока инструментов, скрипачки в платьях перебирали четками жемчужные нитки бус вокруг своих шей, и кроме них здесь - и во всем мире, потому что именно так действует янтарное проклятье, - никого больше не было. Девушка восторженно обводит глазами зал, поднимает голову наверх, ведя рубленными линиями по узорам на потолке, пока у нее не начинает кружиться голова, и неожиданно восторженно смеется, почти сразу грубо прерывая собственный смех, прикусив краешек губ и отвернувшись, позволяя волосам пеленой закрыть ее от Дилейни. Ей нужно сказать хоть что-то, чтобы не выглядеть неблагодарной дурой — она все еще помнит оплаченный ужин, к которому она не притронулась в их последнюю встречу, не в силах заставить себя есть, и терпкое вино, — молчание затягивается петлей вокруг их запястий, Александр не выпускает ее пальцы, не дает Валери освободиться.

Свет в зале становится глуше - ей кажется, что это тоже сделано только для нее. Их сплетенные пальцы лежат на подлокотнике между, ладонь Александра сверху, прячет ее кожу, кости и хрупкие суставы, и Валери пропускает начало, момент, когда дирижер кивает, и люди исчезают, а появляется только музыка, состоящая из тысячи нот и голосов - она рассматривает натянувшуюся кожу на костяшках пальцев, тонкие, едва заметные линии-шрамы, набухшие вены изменяли рисунок от малейшего движения, уходили под манжеты белой рубашки. Она заставляет себя перевести взгляд на сцену, сосредоточиться на музыке, пробирающейся под солнечное сплетение. Она любила музыку так сильно, отдавала последние деньги за самые дешевые билеты в филармонию (хотя в Нью-Йорке на Дэвид-Геффен-холл ей не хватало, и вот он весь, благодаря Александру, звучит только для нее), пила коктейли, лишь бы занять столик у бара, где выступает не очень известная ей группа, слушала - иногда часами, промерзая до костей и отдавая все мелкие монетки, - уличных музыкантов, их голоса, всегда выбирающие совершенно разные песни, поющие то о любви, то о смерти, то о том, что это одно и тоже... Валери забывает даже дышать, и все пропущенные ей выдохи и вдохи собираются за щемящей болью грудной клеткой. Руки у нее тоже дрожат - одну из ладоней чуть крепче, чем нужно, почти до боли сжимает Дилейни, вторая комкает на коленях ткань платья.

Она забывает дышать - и забывается. Музыка так великолепна, что делает ей больно. Валери наклоняет голову и прижимается щекой к чужому плечу, к царапающей ткани пиджака, ведет осторожно носом, доверчиво ластится - по-детски ищет защиты. Александр пахнет перцем, чем-то пряным и тяжелым, древесным, отчего-то запекшейся кровью и поздней осенью, какая была в Аркхеме, Светловолосая замирает так, пока не заканчивается произведение и не наступает прерываемая бумажным шорохом и скрипом тишина, и освобождается; она дергается, слишком резко отстраняется, до болезненно выпрямленной спины, до плотно сжатых губ, - янтарное проклятье пало.
[nick]Valerie Thorne[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2QmVt.gif[/icon][status]he saw my bones beneath[/status]

Отредактировано Valerie Delaney (22-01-2019 23:32:05)

+3

5

[nick]Alexander Delaney[/nick][status]but you can call me daddy[/status][icon]http://i.piccy.info/i9/7c415c61595cf204c7e6f5ca4aaa3804/1548030577/182365/1284128/1.gif[/icon][lz]Александр Дилейни, 47. суккуб, персональный демон увядающей звезды[/lz]
Лимеренция с первого взгляда, первая болезненная потребность рано утром, взрыв синапсов в нервной системе; навязчивая мысль щекочет сознание мечтательным, сахарным голосом - ее голосом. Пшеничные волосы волнами ниспадают на плечи, редкие ресницы дрожат на прикрытых глазах, отдаваясь в плен окрыленному чувству, музыке в ее чистом виде, и ему. Пусть она еще этого и не сознает.

Александр теряет вкус к жизни где-то на третьем десятке, превращает каждый день, цель, действие, желание в непрерывный конвейер бытовой рутины. Приходится терпеть наглых, запредельно тщеславных партнеров по бизнесу, гостей численных званных ужинов и мероприятий, мизерных и вульгарных, он с отвращением пожимает им руку, борясь с желанием сожрать каждого, дабы избавить мир от бесполезного мусора. Он способен вытерпеть компанию претенциозных индюков, потому что они служат нелепой помехой на пути к тому, что Александр ценит больше всего и чего жаждет, к единственному, что приносит удовлетворение. Власть ему к лицу, власть значит удержания контроля, это ничто иное как выработанная многогодовой практикой способность покорить себе голодного монстра внутри, не давая ему соскользнуть с тяжелых цепей, он прикован благодаря титаническим усилиям и работой над собой. Александр укрощает свою сущность, цепляясь за власть в любом ее проявлении, он не представляет и никогда не желает узнать, что значит потеря контроля.

До Валери.

Фарфоровая, хрупкая птичка. Она настолько разительно отличается от его окружения, что Дилейни впадает в ступор, до сих пор не перестает удивляться и с трудом понимает новое, беспокойное чувство. Не обычное желание поиметь кого-то лишь единожды, насытив кровожадного монстра, затем стерев черты из памяти, будто никого и не было. Валери не закуска между яростными приступами голода, Валери - единственное, что ему хочется есть целую жизнь. Кукольное, нежное, незапачканное чернотой сердце. Как же неистово приятно владеть чем-то столь редким.

Она проваливается в самозабвенный восторг под льющеюся, живую музыку; забывает о своей сдержанности, наклоняется к нему, светлые волосы щекочут лицо, он прижимает ее плотнее, захватив в плен из объятий. Хочется вдавить ее в себя еще сильнее, еще ближе, до хруста костей, пока она не задрожит.

Но музыка исчезает вместе с магией момента, Валери резко отстраняется. Монстр внутри негодует. Она не смеет внезапно ускользать, не должна.

Александр переводит взгляд на дирижера, выуживая из себя улыбку и благодарственный кивок, оркестр начинает шумно собираться. Дилейни хочется каждого из них поторопить, но суккуб остается в бархатном кресле, выжидая; возвращает ладони Валери себе, поворачивается к ней, запускает одну руку в ее мягкие волосы, заправляет непослушную прядь за ухо, как обеспокоенный, заботливый родитель.

- Тебе понравилось, птичка? - наклоняется ближе, блуждающая по волосам рука опускается на подбородок, заставляет Валери смотреть прямо на него, - не хочешь подняться на сцену?

Он не дожидается ответа, потому что не допускает возможности отказа - он же исполняет ее мечту, он дарит ей все, в чем она нуждается. Отказ неприемлем. Особенно, когда он предлагает.

Поднимается, вынуждает Валери повторить его действие, берет ее в свои руки, приподнимает словно перышко на сцену, воздушное и легкое; помогает встать без потери равновесия, затем одним рывком присоединяется в ней. Перед ними огромный, пустой зал, а рядом ее сбивчивое, неровное дыхания. Он желает, чтобы она посмотрела вперед, на пространство необъятных возможностей, чтобы она поддалась искушению и захотела воплотить фантазию в реальность.

- Представь, только представь себя здесь, окруженной тысячами людей, но вокруг мертвенная тишина, потому что каждый пришел услышать твой голос.

Он говорит тихо, размеренно, обжигает ее ухо льстивым шепотом, пытается внушить назойливую идею, что он может ей все это дать.

- Что бы ты спела?

Отредактировано Letha Moore (25-01-2019 17:40:10)

+4

6

soundtrack

Гаптофобия дергает все нервные окончания, кожа горит на месте прикосновений, невидимо слезает ожогом, тремор заставляет руки дрожать, делая даже простые действия невообразимо сложными; тело собирает выжженные клеймом точки, где чужие пальцы его касались, нарушая хрупкое равновесие, пробуждая окрашенные желчным желтым стен лос-анджелевской квартиры воспоминания, заставляя все корчится фантомными болями и ощущениями анального секса, вакуума в клинике абортов, ледяной постели. Пусть он и не понимает, что с ней делает.

Валери избегает любых прикосновений, как может, когда ее задевает локтем случайный прохожий или в автобусе подсаживается на свободное место пожилая негритянка, прижимаясь к ее бедру теплым своим телом, или кто-то тянет к ней руку из погруженного в синий цвет зала, она ощущает это ударами. Приходится мириться с тем, что кассиры щедро сыпят теплыми влажными монетками сдачу прямо в ладонь, нищие тянутся замерзшими пальцами прямо к подолу ее пальто, в автобусе теплые поручни от чужих прикосновений, и когда проводишь по теплому пластику кажется, что касаешься человека. Валери ограждает себя, Валери себя защищает, как может, мешковатыми куртками, многослойными вещами, спрятанными полосками кожи, односпальной кроватью; прикусывает до крови щеку жевательными зубами, когда касаются ее локтя, чтобы спросить, как ее зовут, когда тянутся за объятьем, поздравляя с тем, что сегодня выступление в баре на пятнадцать человек было особенно трогательно. Она не вспоминает имя Кевина, но носит его прикосновения на себе все эти шесть лет, которые нельзя стереть с себя, смыть очень горячей водой, выстудить ледяной нью-йоркской зимой, открыв нараспашку окна. Валери дергается, мягко отстраняется, находит для себя самые пустые и одинокие дороги в этом вечно забитом, постоянно дышащем паром городе.

До Александра.

Совершенно иной, принадлежащий другому миру. Мягкая обходительность вместо жесткого, берущего нахрапом Кевина, негромкий, гладящий голос, не привыкший к тому, что необходимо повторять дважды вместо громкой, грубоватой речи с отчетливым техасским акцентом. Валери нравится его голос, долго еще потом отзывающийся эхом произнесенных слов и фраз, когда она стоит под потоками горячей воды или пытается согреться в постели, собственными руками поглаживая бледную, мертвую кожу, лаская сама себя, баюкая и успокаивая. Отдаться ему, его фантомному образу, скомканному воспоминанию, призраку даже приятно, пусть владеет ей, пока ее едва теплая ладонь соскальзывает под ворот к солнечному сплетению, ниже к плоскому пустому нутру.

Она забывается непозволительно, это не ее маленькая комната, втиснутая между водящим девушек соседом, на пике удовольствия берущих фальшивые ноты, и немощной старухи, мир вокруг, напитанный музыкой, виртуозно исполняемой самым известным в этом городе оркестром только для нее, все также враждебен. Валери закрывает глаза и видит выкрашенные нейтральным цветом стены, неудобное кресло, где надо раздвигать ноги, письма от матери, рассыпающиеся в руках, жадно горящие глаза Кевина. Александр словно чувствует, как нервной птицей дернулась Валери, соскальзывает ладонью в осторожном жесте, прижимая к себе в подобии объятья. Торн перестает слышать музыку, вдыхает глубоко запах перца и чужого тела, а потом Дилейни делает неосторожное движение.

Она сидит так прямо, что позвонки начинает выламывать от непривычной позы; ее тело привыкло сворачиваться в тугие клубки, занимать как можно меньше места, искать тепла и спасения. Тишина оглушает, в беззвучной пантомиме встают музыканты, собирают инструменты и забирают ноты, открывают рты, перекидываясь - беззвучно, - несколькими фразами, маленький изящно поставленный спектакль. Александр запускает пальцы в ее распущенные волосы (они уже не такие длинные, как были раньше, Валери режет их тупыми ножницами над раковиной, а после собирает ладонями и выбрасывает в окно, потому что когда-то читала о том, что из волос птицы могут вить гнезда), и шею начинает приятно покалывать от чужой близости, мурашки бегут по спине под свободной тканью платья, заставляют Валери сжимать крепче колени. Она едва сдерживается, чтобы не приоткрыть рот и не позволить пальцам, держащим подбородок, соскользнуть на бархатный теплый язык.

Александр - маэстро, он дает ей короткий знак встать, и Валери встает. Он управляет ею с все той же спокойной уверенностью, вопросы, произнесенные бархатным голосом, звучат утверждениями. Зал со сцены кажется огромным - светловолосая тонет в слишком ярком свете, он растворяет стыдливую желтизну застиранного платья, и Валери кажется самой себе абсолютно обнаженной. Она беспомощно оглядывается на Дилейни, потом снова к невидимым его глазам зрителям, занимающим свои места, все они - безликие фантомы, одноклассницы, лишенные жалости, незнакомцы, касающиеся ее, когда она не просила, персонал клиники абортов, дежурно обсуждающие планы на выходные даже сейчас.

- Никто меня не услышит. - великолепная акустика забирает ее фразу и разносит во все уголки; она кажется полной горечи, как строчка из песни.

Александр стоит прямо за ее спиной, чуть склонившись к ней, чтобы скрыть разницу в росте, кожа с ее шеи слезает клочьями от его шепота, Валери тянется, чтобы разодрать ее ногтями до крови. Она отступает назад - неуверенный шаткий шаг, - спиной упереться в грудь Александра, прижать бедра к его агонизирующему паху, почувствовать близость сильного, чужого тела, перехватывающего контроль.

- Хватит. - она умоляет его, - Пожалуйста, хватит.
[nick]Valerie Thorne[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2QmVt.gif[/icon][status]he saw my bones beneath[/status]

+3

7

soundtrack

Если стервятнику вдруг запретить питаться мертвой, прогнившей плотью, он равнодушно продолжить клевать падаль, лишь потому, что ему с рождения уготована участь неразборчивого хищника, набор первичных инстинктов и защитных реакций. Если вдруг попросить Александра остановиться, он надавит сильнее, крепче обхватит руками, оставит на коже уродливые лиловые шрамы и сдавленный тремор смирения, потому что его основным инстинктом всегда было обладать.

Отказ разливается среди пустых стульев в десятки рядов дрожащим птичьим эхо, он режет его слух, неприятно бьет по самолюбию, норовит расшатать сбивчивый самоконтроль. Его ангел отличается от жеманных шлюх с подтеками туши до подбородка, когда они выплескивают из легких слишком громкий искусственных смех или демонстрируют напускную стыдливость, их масленые мысли соответствуют безотказным жестам, никому из них суккуб не подарит вечер в Дэвид-Геффен-Холле, ни с кем из них не станет церемониться, прежде чем запустить под кожу освобождающий от излишней строптивости яд.

С Валери все по другому. Будучи израненной, напуганной птицей, она требует бережного ухода. Янтарный свет бесконечного зала играет в ее волосах теплыми оттенками сахарной патоки, она дрожит, как католическая девочка на своей первой евхаристии в белом, девственном платье, просит о божественном милосердии, не подозревает, что все боги давно мертвы и небу нет никакого дела до ее страхов и терзаний. Завладеть ею помогут не строгие интонации его голоса, высеченные, будто из камня, грубые приказы - с ними она познакомиться позже; заполучить Валери можно настойчивой нежностью, превращая ее в центр вселенной, завладевая крохотными крупицами доверия, пока в конечном итоге не заберет все без остатка - ее фарфоровую душу и тонкое тело с зыбкой, живительной энергией внутри. Неосторожно, бессознательно Валери делает шаг назад и опирается прямо в него, суккуб с трудом контролирует дыхание, пытается не притянуть ее еще ближе, чтобы окончательно не спугнуть, аккуратно приподнимает волосы, в еле ощутимом, эфирном поцелуе касается ямки за ухом, аккуратно скользит по мочке языком, успокаивающе шепчет, вырисовывает вдоль острого плеча длинные линии кончиками пальцев.

В Хэмптоне на заднем дворе фамильного дома с частой периодичностью, особенно в отсутствие Ховарда, раздавался чистый звук фортепиано. Александру четырнадцать, и он пока еще не ненавидит свою мать. Марта практикуется для прослушиваний, часами проговаривает перед зеркалом заученную партию для кастинга, ее брови сдвинуты в жесткую линию на переносице, взгляд отстраненный, чужой, по мере того, как она превращается в кого-то совершенно другого, пытаясь соответствовать картонному персонажу из мыльных опер. Александр знает, что на самом деле маме нравятся бродвейские постановки, но ей регулярно отказывают в стоящих ролях, поэтому она напевает партии из популярных мюзиклов в особняке мужа, что тоже, в какой-то мере являлся очередной сценой в ее жизни. Марта обожает «Кошек», практически бессознательно напевает завершающую первый акт композицию, трепетно любит «Отверженных», которые только приходят в Нью-Йорк, рассказывает Алексу, что может попытаться заполучить бы роль Фантины на следующий театральный сезон, что у нее есть связи, и знакомый продюсер организует ей встречу. А еще мама обожает музицировать, переделывать повторяющееся хиты из радио на свой манер, играть на фортепиано Мадонну и Стинга, превращать песни синти-попа в чувственные, проникающие мелодии. Алекс дрожит, когда Марта прерывает его чтение воздушными прикосновениями к клавишам фортепиано, покидает залитое солнцем патио, чтобы лучше послушать, размеренная мелодия застревает в голове, пока он однажды не сдается, и не просит Марту научить его. Единственное, что ему от нее осталось не запятнанное кровожадной сущностью, не связанное с выковыривающим самообладание и здравый рассудок монстром, до того, как голод превратился не в легко преодолимое ощущение, а в повседневное состояние.

Суккуб отдаляется на несколько сантиметров, предоставляя Валери обманчивую свободу движения, достаточно, чтобы увильнуть от почти интимной близости, недостаточно, чтобы она смогла сбежать без оглядки и никогда не возвращаться. Выбор без выбора. Он медленно разворачивает Валери к себе, не находя в себе сил, чтобы убрать ладонь с ее плеча, за тонкой тканью белого платья грязного истертого оттенка Дилейни прощупывает точеную, узкую ключицу, прикосновение крадет у его ангела совсем немного энергии, он знает, что большинство не почувствовали бы разницы, но Валери кажется настолько хрупкой, что даже минимальное вмешательство в ее личное пространство может вызвать приступ головокружения.

- Неважно, что тебя никто не услышит, Валери. Я буду слушать очень внимательно. Этого достаточно, - его взгляд прикован, похоронен на ее лице, темная помада ломается в некрасивые трещинки на пересушенных губах, беспокойное дыхание выдает панику и подлинный страх, - Никто больше не важен.

Александр нежно сжимает ее ладонь в своей, ведет в огромному фортепиано, его цвет землисто-черный, траурный, в пору ему, он носит траур по себе с того момента, как превратился в монстра; воспоминание о матери и ее игре, ее уроках и сдержанном смехе терзают спрятанные, забытые чувства; Александр почему-то устанавливает фортепиано в свою бездушную обитель в одном из самых высоких зданий в городе, но прикасается к нему очень редко, вспоминая лишь одну единственную мелодию, чтобы услышать ее даже не нужно играть, она звучит в его голове каждый раз, когда суккуб думает о последнем человеческом лете в Хэмптоне. Банкетка для фортепиано достаточно вместительная для двоих, она покрыта прочной, дорогой кожей, Дилейни усаживает Валери возле себя, пальцы ложатся на матовые клавиши, медленно вспоминают заученную композицию. Он играет лишь одной рукой упрощенную, лишенную умения, версию, навыки вырабатываются регулярной практикой, но ему все равно, он хочет, чтобы Валери расслабилась, доверилась, увидела в нем человека, утерянного, спрятанного за маской стервятника; второй рукой суккуб приобнимает Валери, проводит рукой по напряженной спине, заканчивает блуждание на противоположном плече, затем кладет обе руки на клавиши. Его сумасшедший мир, его демоны, его Валери - все, что имеет значение.

+2

8

soundtrack

И мертвенный ее нью-йоркский круг ада (очередной после Лос-Анджелеса, Сан-Франциско, Далласа) расцветает - мертвое в ней расцветает; в глубоких трещинах прорастают от этого бесценного мгновения целый сад, семена оказываются в незаполненных пустотах легких, чтобы оттуда начать свое движение по плотной, гладкой трахеи в самое горло и там распуститься щекочущими лепестками не произнесенных слов. Валери прижимает обе ладони ко рту, чтобы не дать им вырваться между неровно накрашенных губ, смазанной багряной линии застывшей в трещинках помады. Дерганные, судорожные движения уставших мышц под белой кожей просят его ее не касаться, не оставлять горячих восковых следов; каждый фрагмент ее тела, которое ласкает Александр, оказывается самым слабым, незащищенным и опасно открытым для него, поцелуй или вцепись зубами. Она не хочет, чтобы он касался ее, за каждые оставленные, задержанные пальцы на плечах, сухих губах на шее, костяшке в волосах, заплатив янтарной красотой этого места и изумительным оркестром - только для нее, - чистой поглощающей властью музыки, но и отказать ему тоже не может, так и мучается сейчас, проглатывая сухоцветы и отравленные лилии, которым и так суждено быстро умереть на дурной отравленной почве ее тела.

Голос Александра распадается на отдельные звуки, на обещания, на ноты - Валери хочет перебить его спокойное и четкое "Никто больше не важен" бессвязным объяснением, что она не заслуживает ничего из этого. Ни траурный силуэт дорогого платья, ни симфонический оркестр, для нее исполняющий концерт для гобоя и скрипки в ре-миноре, ни потраченного времени Дилейни здесь, пока она прижимается напряженной спиной к его груди, ощущая через слоистые препятствия тканей четкое ритмичное биение его сердца - ничего, ничего она не достойна, только своей камеры с бумажными обоями и кирпичной кладкой стены в окне, только ночных кошмаров, только аскетичного прописанного ей одиночества. Светловолосая сама себя обрекает на это, сама судит и приговаривает - она чувствует во рту медный вкус крови, острый комок шипов на корне языка, - и хочет признаться, что это не наказание, это благо.
Она даже наказать себя не в силах.

Но он не позволяет, перехватывает ее рассеянное внимание, ведет к оставленному, похожему на блестящего, выброшенного на берег мифического зверя, фортепиано. Валери опускает глаза, расцарапывая взглядом собственные сложенные на животе руки, его согнутые колени, костяшки его пальцев, сложно и тяжело изучающие слоновую кость клавиш, пытаясь воссоздать потерянное умение. Первые звуки совсем неуверенные (хотя это слово не подходило ему, как бедность, болезнь или несчастья, плохо подогнанные костюмы, аркхемовское застывшее в янтаре отчаяние маленьких пустых городов), постепенно набирает силы медленная, мучительная стинговская "Shape of my heart", которую Валери узнает сразу и замирает на своем месте, неловко слишком сильно сжав колени, сгорбив плечи, худая, уродливая самозванка в дешевом платье, когда все вокруг тонет в драгоценном янтаре, и скоро ее время здесь закончится, чтобы не говорил ей Александр.

Она выдыхает и порывисто кладет ладони на фортепьяно, пытаясь нащупать тонкую нить игры в четыре руки - как учила ее неравнодушная, добрая Камилла в Сан-Франциско, на польском прожженном сигаретами синтезаторе, за пару смятых пятерок, которые потом оказывались в карманах пальто Валери, когда она запускала туда руку, перебирая чеки, монетки и обрывки блокнотных листов. Сначала у них не получается, приходится подвинуться ближе, прижаться бедром к чужому бедру, мелодия искажается во что-то новое, но потом звучит, пусть с ошибками и провалами, стройно. Забывая, что всего несколько минут назад она собиралась отчаянно, покаянно оттолкнуть его от себя, рассказать про Хейза, анальный секс, аборт, ненависть к другим и чужим, вывалить весь скрученный комок гнили, могильных червей и отчаяния, Валери наклоняет голову и улыбается - счастливо, от того, что у них получается. Музыка обрывается с поцелуем - губы у него такие же теплые и сухие, как и ощущались кожей, горькая слюна Валери смешивается с мягким привкусом дорого черного кофе, язык очерчивает острую грань зубов и колется об выступающие резцы. Она не может больше сопротивляться, поддается его движению и желанию, закрывает покорно глаза, удобно выгибает шею под его пальцы, забравшиеся ей в волосы и продолжающие поцелуй, удерживая за золотистые бесплотные нити. У нее не хватает дыхания, и она забирает его воздух.

Но и это заканчивается. Скулы у Валери пылают, и она некрасиво перекрывает лицо своей ладонью.

- Отвези меня, пожалуйста, домой. - просит она, потому что не знает, сколько времени прошло; колени слишком мягкие, чтобы дойти самой, в кармане пальто деньги на посылку Бенджи и покупки по строгому списку.

- Пожалуйста.

Гаснет янтарь, и Валери возвращается к своей жизни. Поцелуй, ощущаемый на воспаленной разгоряченной коже, пульсирует и угасает.
[nick]Valerie Thorne[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2QmVt.gif[/icon][status]he saw my bones beneath[/status]

+2


Вы здесь » Arkham » Аркхемская история » when hell blossoms