Охота I: GM до 25.04
Охота II: Asgeir McLaughlin до 26.04
Ведьма: Elias Moore до 20.04
Сумерки: Albert Calvert до 20.04
Атлантида: Isaac Kovacs до 26.04
Аукцион: Wendell Penvellyn
Восточный экспресс: Roy Patterson до 25.04
19.04 Любуемся трейлером к предстоящим событиям, а заодно спешим узнать новости о пополнении среди АМС
18.04 Недельное объявление. Не упустите возможность придумать свой стикер!
12.04 Просим всех обратить внимание на свежие новости и предстоящие события. Начинаем готовиться к переводу времени с:
01.04 Мы решили немножко пошалить ;) С 1 апреля!
25.03 Мы меняем дизайн и поздравляем Лота!!!
О всех найденных ошибках и пожеланиях можете сообщить в теме баг-репорта!
Дорогие гости, добро пожаловать в «Аркхем». Мы играем мистику, фэнтези, ужасы и приключения в авторском мире, вдохновленном мистическими подростковыми сериалами, вроде «Волчонка» и «Леденящих душу приключений Сабрины», и произведениями Г. Ф. Лавкрафта.
my blood

Rosamund & Logan Hale
полезные ссылки

Arkham

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Аркхемская история » I am Benjamin's broken heart


I am Benjamin's broken heart

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

http://funkyimg.com/i/2Q3Pq.png

Valerie Delaney & Benjamin Thorne
19 октября 2018, вечер, дом Торнов - и дальше в город.

Отредактировано Valerie Delaney (11-01-2019 10:11:49)

+3

2

Она надеялась, что он вырвется из сонного, спокойного оцепенения Аркхема - в большие города, к звучащей повсюду музыке, к обжигающему глаза солнцу. Уедет далеко отсюда от музыки ветра, висящей на двери их трейлера, от маминых украшений, от отцовского табачного дыхания, песен The Beatles, бедности, смерти. В детстве Бенджамин был похож на птичку, Валери до сих пор помнит тонкие кости и белые позвонки, светлый невесомый пушок волос, который она целовала, любопытный взгляд голубых глаз, графичные повороты головы, когда он рассматривал что-то; она носила его на руках по стоянке, между картонных домов, кружила, пока у самой не начинала болеть голова, подбрасывала вверх к небу. Он смог бы, лучше, чем она, и письма с засушенными осенними цветами и поделки из коры деревьев должны были отправляться и ему тоже, ей - открытки, приглашение на свадьбу, приглашение стать крестной его первого ребенка. Валери возвращается в чужой дом, шаги ее невесомы, хотя ноги теперь постоянно отекают и ноют так, что она стискивает зубы, чтобы не завизжать, она следует линиям чужих рисунков на обоях, прощупывает трещины. Дом, который купил для ее семьи Александр, насмешливо подгнивающий, оставленный кем-то поспешно и без жалости. Она слышит веселый смех, лай собаки, шум моторов, "Мы все равно есть друг у друга", фотографии в фотоальбомах по годам, сцепленные пальцы, теплые объятья, дни рождения и Рождество. Думает о своем брате, занявшем одну из самых маленьких, самых дальних комнат, куда свет не проникал из-за веток старого клена.
На что она его обрекла?

После разговора с доктором Валейнтайном она чувствует себя немного лучше, каждое из произнесенных им слов словно легкое прикосновение, нейтральное, но вежливо ободряющее, но все равно забирается во всей одежде в свою постель, не сняв дорогого пальто, смяв юбку. Мама так постарела за это время, Валери ничего в ней не узнала: что это за женщина с седыми волосами, взбитыми и торчащими клоками, с ползущей по лицу улыбкой тонкими бледными губами, морщинами и звонким радостным смехом. Первый порыв Дилейни был отвернуться, спрятать лицо на груди Валентайна, спросить его, где Эллиссон Торн, настоящая Эллиссон Торн. Потом она обнимает хрупкое ломкое тело, закутанное в вязанный кардиган, прижимает к себе и шепчет какие-то бессмысленные слова утешения и извинения в седину. Она представляет, что в голове матери гниль, как была гниль у ее отца, как гниль у нее самой - между ног, внизу живота, волной боли отдается по всему телу. Бенджи еще мог стать свободным от них всех, быть птицей, его не коснется ничего: Валери кутается сильнее, уходит с головой под одеяло, под какие-то принесенные братом пледы, кусочки ткани, колкую овечью шерсть, жалеет, что вместо свободы стала новым его наказанием. Новый телефон не замолкает, постоянно оживает сообщениями от Александра (она отдала ему купленным им телефон, на заправке купила новую сим-карту и кнопочный, в царапинах и с трещинами в корпусе, "Сони", она даже не удивилась, когда он нашел и этот новый), и неживые сигналы складываются в ритм одной из ее песен.

Она лежит, не двигаясь, несколько часов, пока потолок не становится лиловым от близких сумерек. Кто-то пытается скрыть шаги в коридоре, не наступать на продавленные половицы, издающие тоскливый скрип, и Валери улыбается. Он проходил мимо ее комнаты несколько раз в час, никогда не задерживаясь дольше, чем на ее один вдох.

- Бенджи? - она выбирается из-под одеяла, приподнимается, чтобы снять пальто, шерсть теперь покрыта мелким пухом и разноцветными нитками, бросает его прямо на пол. Валери переводит взгляд вниз, и думает о том, чтобы сказал Александр. - Я тебя слышала.

Бенджамин замирает на пороге, словно там была невидимая линия, которую нельзя нарушать - светловолосая тянет руку, зовет к себе. Как не узнает она мать, Валери ищет в этом почти незнакомом привлекательном мужчине свою маленькую хрупкую птичку, и находит в голубых глазах, в тонком запахе молока от кожи. Она приглашает его сесть рядом, сама аккуратно пододвигается на край постели, ловит его взгляд. Какое-то время они молчат, и сумерки - любимое время Валери, - становятся густыми, их можно почувствовать, зачерпнув пальцами вместе с воздухом, в котором она начала чувствовать смерть. Запах смерти странный... Иногда ей кажется, что она слышит тяжелый запах тела Александра, и пахнет вперемешку им и кладбищенской землей с могилы отца. Но Дилейни далеко, шлет сообщения, которые она даже не читает.

- "Музыкальный автомат" мистера Моррисона еще работает? - неожиданно спрашивает она и не может сдержать легкой улыбки. "Автомат" был старый бар недалеко от городской мэрии. Музыкальный автомат в нем принимал четвертаки и неизменно отдавал их обратно, и однажды она провела там всю субботу с подросшим Бенджамином (ему - девять, ей - шестнадцать, и скоро они расстанутся), и они слушали песни Depeche Mode вперемешку с кантри, и все это за одну сэкономленную монетку. Еще там было темно, и по пятницам любой мог спеть то, что хотел у стойки старого поскрипывающего микрофона. Она хотела спеть сегодня для него. - Пожалуйста, пойдем. Пойдем.

+5

3

Длинные, разбитые дверными проёмами коридоры холодного дома напоминают Бенджамину ровные улицы заброшенного города. За каждым порогом — запустение и следы чьих-то рутинных судеб. В некоторых — не свалки, надо признать, но уже не кладовки. Мебели в подобии особняка немного, и большую часть он заново перетасовал или откуда-то притащил, в своём обыкновении спонтанно и самостоятельно, насадив в пальцы немало заноз и отбив пару раз ступни и локти. К царапинам на паркете, когда-то любовно подобранном к обстановке, добавлялись новые, какие-то напоминали сбитую кардиограмму, иные — следы когтей. Именно такие обрамляли порог его комнаты, куда Бенджи втащил тяжёлый, покрытый лаком комод, и всякий раз парень неосознанно делал шаг чуть длиннее, не касаясь отметин лишний раз.

Здесь было холодно, ситуацию мало спасали обогреватели, взятые или с рук, или за полцены на распродажах. Разномастные, они сиротливо стояли в одной из комнат, раскинув шнуры в разные стороны, пока один или другой не приходилось закатывать в комнаты, куда заезжали немногочисленные постояльцы. На самом деле, мало кому хотелось поселиться у Бенджамина — далеко от центра, не очень уютно... Сервиса, опять же, никакого. Зато цену Бенджи всегда называл умопомрачительно низкую, исходя лишь из собственных запросов. Нужен ремонт, который ему не по силу и придётся выбрать мастера? Накидывает привычно сверху, редко когда вспоминая, сколько же он брал с прошлого гостя. У них было одно лицо — одинокое, задумчивое и малозапоминающееся, оттого Бен бы и не удивился, встретив в коридоре совершенно постороннего. Возможно, тот просто не задержался в памяти?

Однако сейчас ситуация изменилась. Ситуация вынуждала его, словно акулу, кружить вокруг одной лишь двери, постоянно вспоминая новую бессмысленную причину пройти мимо, крадучись и покрепче стискивая пальцы на кружке воды из-под крана, коих на его столе уже минимум три. Он так и не мог целиком и полностью поверить в происходящее, слишком часто разум рисовал это несбывшейся мечтой, засоряя память искусственно созданными образами. В них Валери возвращалась такой, какой сияла на сцене, не обращала внимания на обстановку (а то и вовсе проклятого дома не было на этих картинках), она говорила всё, что угодно, кроме тех слов, что сказала на самом деле. А в первое мгновение встречи Бенджи был глуповато рад лишь тому, что работы у него нет, и не нужно подниматься рано утром, ведь середина недели, а впереди наверняка долгие разговоры. На заставленной грязной посудой кухне, где ежедневно происходил его крах как примерного домохозяина и кулинара, на прожжённом сигаретами его бесконечных приятелей диване в комнате, которую Бенджамин выделял как гостиную. Все обжитые комнаты стремились образом к крохотным, сжатым стенам их бывшего трейлера, потому что свободное пространство душит так же сильно, как и чересчур тесное.

В очередной раз ему требуется, до крайности срочно требуется проверить, не забыл ли он выключить свет в прихожей, потому что электричество нужно экономить, как твердят ему каждый месяц строки счетов. И снова идёт мимо, застывая от собственного имени, как по волшебству; как каменеют ужасающие тролли под первым лучом рассветного солнца, прям из тех сказок, что ему и читала Валери. Садится рядом, как завороженный, до сих пор словно стыдясь в глубине души, что ему не десять, что он уже давно перерос сестру, которой опирался виском о плечо, пока она раскладывала на коленях учебники с целью помочь или рассказать что-то новое.

В повисшую тишину периодически вклиниваются сигналы её телефона, заставляя Бенджамина опускать глаза, стараясь не сжимать так сильно челюсти. Он отвлекается, вспомнив, что Валери сегодня ездила к матери, и что он знал об этом, но даже не двинулся с места. И раньше — тоже не двигался, завязнув в паутине своих обыденных перемещений дом-работа-магазин-друзья, каждое звено которых было пустышкой, фасадом давно прогнившего здания. Ни к чему лить слёзы на могиле, ни к чему смотреть в лицо, на котором нет ни следа узнавания. А ведь Эллисон теперь сама похожа на надгробие — безмолвное, безучастное, лишь напоминающее о прошлом; наверное, Валери залепила бы ему пощёчину, услышав нечто подобное вслух. Поэтому Бенджамин чаще молчал, чем заводил разговор, прекрасно понимая, что рождённые им образы никогда не были видны сестре сквозь то, что он тщательно выписывал в письмах.

Очередной сигнал, и Бен невольно поводит плечами, чувствуя себя неуютно. Как если бы их в комнате было больше, чем двое.

— Наверное, — невольно слишком громко произносит он, копируя улыбку. Тоже вспоминает тот день и немного запоздало думает, о чём именно Валери спросила, о заведении или той старой музыкальной шкатулке на максималках; как давно он её слышал? Услышит ещё?

"Вряд ли."

Не после того, как самолично впечатал спиной одного из приятелей с особенно острым языком в престарелый автомат. В тот раз было весело, и не всем нравилось, как у Бена в одном ухе торчит наушник; секундное дело, отвлечь, выдернуть штекер из расцарапанного, расшатанного гнезда и за пару нот угадать мелодию (да, как в глупых шоу; и откуда бы такая точность?). Комментарий о сопливых песнях, молниеносный ответ, дружный гогот остальных приятелей под грустное дребезжание железа. Никто из компании друг на друга сильно не обижался, исключая владельца заведения.

— Давно там не был, — он заглядывает в свою комнату за толстовкой с капюшоном, моментально натягивая на ходу; не забывает выключить свет по обыкновению. — Но не думаю, что они успели закрыться.

Потому что люди Аркхема — чёртовы консерваторы и живут по инерции; кажется, так делают все, кроме Валери.

Отредактировано Benjamin Thorne (11-01-2019 23:58:41)

+3

4

soundtrack

Она хотела бы рассказать ему о том, как съездила сегодня к маме, и что она пыталась напеть ей "Strawberry fields forever", но не смогла вспомнить ни строчки, да и это предназначалась незнакомой девушке, а не дочери - она так и не вспомнила Валери, не назвала ее по имени и через какое-то время и вовсе погрузилась во тьму собственного разума, чтобы там, в одиночестве, вспоминать слова идиотской, некрасивой песни. Или о том, что камень на могиле отца, самый дешевый, пошел трещиной в углу, и имя уже не видно. Или о том, что ей страшно. Но вместо этого улыбается, позволяет Бенджамину встать и на какое-то время сгинуть в черном неосвещенном коридоре. Валери слышит, как он легко двигается, открывает двери и створки шкафа, издает шумы и звуки, будто она слепая и только так может понять, что он все еще здесь. Это дает силы встать. Дилейни находит брошенной свою сумку, вытряхивает на ладонь с лживо длинной линией жизни несколько таблеток, даже не считая их знает, что уже превышает прописанную дозировку. Телефон откликается сообщениями, пишет не только Александр, но и обеспокоенная, нервная Джин, чьи сообщения полны вопросительных знаков и отображающихся квадратами смайлов, Валери жмет кнопку выключения и ждет, пока погаснет экран, отрезая их всех от себя.
Не сегодня. Не сейчас.

На дне сумки, собранной Джин, состоящей из каких-то вещей Валери, которые она забывала в машинах, гримерках и на студиях, на интервью и просто даже не распакованные, еще с этикетками и бирками, в шумных пластиковых пакетах, лежит подарок для брата. Врачи дают сроки, всегда дают сроки, ограничивают уклончивым периодом остаток ее жизни, но это может случится в любой момент - она не хочет искать особую дату или повод. Пусть будет сегодня. Она ждет Бенджамина в темном коридоре, освещенная остатком света от забытой настольной лампы, она чувствует этот свет, как он мягко ложится на затылок и на плечи, не режет глаза. Брат подходит к ней, рассовывая мелочь по карманам толстовки, кажущейся слишком легкой, весь день было тепло, но к вечеру воздух стал холоднее и разряженнее.
- У меня есть для тебя подарок. - негромко говорит она. Громче говорить не хотелось, наоборот, лучше спуститься до самого едва уловимого шепота, чтобы Бенджи пришлось наклониться к ней ближе. Сказки лучше, рассказанные шепотом. Песни лучше, спетые в пол-голоса. Ей всегда нравилась тишина.
Она зажимает локтем сверток, проложенный хрусткой тонкой бумагой, осторожно касается плеч брата, пальцами проскальзывает под застиранную ткань, помогая ему снять толстовку, ладони колет его острыми плечевыми суставами и ключицами. Достает из упаковки кожаную куртку, тепло пахнущую чем-то; Валери однажды увидела подобную на незнакомце, очень похожем на Бенджи, пьющем кофе в "Старбаксе", а Джин перерыла, кажется, половину мира, чтобы найти точно такую же.
- На прошедшее Рождество.
Сначала она опасалась касаться его, но прикосновения не могут ранить, от них внутри брата не вырастет ядовитая, вбирающая в себя жизнь опухоль, он не сойдет с ума. С ним ничего не случится, потому что, как в детстве, Валери будет беречь его от всего. Она помогает надеть ему куртку, пальцами соскальзывает по дорогой черной коже, не может скрыть счастливую улыбку, которая расцвела на ее лице впервые за девять дней, сделав Валери будто более живой. Дилейни перехватывает руку брата, сцепляет их пальцы в один нерушимый замок и почти забывает обо всем.

До "Музыкального автомата" они идут пешком, Валери прячется от случайных прохожих в вороте пальто и в шелковом шарфе, повязанном вокруг горла, но никто на нее не смотрит, лишь соскальзывают равнодушными, пустыми взглядами. По негласному соглашению они молчат, не вспоминая все памятные места и дома в Аркхеме, в памяти Валери отмеченные одной лишь болью. Здесь, и здесь, и здесь она чувствовала себя несчастной и одинокой, окруженной всем миром, загоняемая в темные проулки и не растоптанные дорожки парков преследованием и насмешками. В Аркхеме не было ни одного места, кроме закутка в их трейлере, где стояла кровать с тонким матрасом, что служила им местом для сна, и рабочим столом, и площадкой для игр, и сценой для домашнего театра (развеселить четырехлетнего заплакавшего Бенджи веселым парадом игрушек над протянутой простыней), где Валери чувствовала себя в безопасности. Здесь ничего не поменялось, остановилось во времени, и тревога катается в солнечном сплетении светловолосой, становится тяжелым грузом, который она тоже носит с собой.
В "Автомате" мало людей, кто-то, кого Валери еще не видит, поет странным голосом одну из старых песен Мадонны и почему-то все время смеется. У мистера Морриссона стало больше морщин и меньше волос, он до сих пор протирает барную стойку и стаканы одним и тем же полосатым полотенцем. Она позволяет Бенджи снять с себя пальто, разглаживает складки на водолазке и на замшевой юбке, чувствует себя неуютно среди людей.
- Возьми мне что-нибудь, хорошо? - просит она брата, направляется к сбитой в углу сцене, где подходит к концу Vogue Мадонны, теперь, разобрав слова сквозь смешки, Валери узнает строчки. Играющий на гитаре человек с бородой скучающе качал головой, забравшись на высокий стул, удерживая нежно, как женщину, акустическую "Takamine" на коленях. Бликовал телевизор, на котором прыгал подсвеченный текст, музыка была неживая, заранее записанная и обработанная почти до неузнаваемости программой караоке. Женщина раскланялась, и ей вяло похлопали, звон бокалов звучал громче. Какое-то время микрофон пустует, и Дилейни понимает, что если сейчас не пойдет, момент будет упущен. Она оглядывается через плечо, чтобы в полутьме найди Бенджи, но подвешенные под потолок лампы и светомузыка ослепляет.
Кто-то спрашивает, что она будет петь и протягивают пульт, чтобы она выбрала в каталоге. Валери качает головой и обращается к мужчине с гитарой: "Леонард Коэн, хорошо? Hallelujah".
Микрофон дешевый и поскрипывает, но судорожное дыхание светловолосой разносит по всему бару:
- Я бы хотела спеть сегодня для своего брата. - говорит Валери, пальцы начинают перебирать струны, и она закрывает глаза, делая вдох. - Now, I've heard there was a secret chord, that David played, and it pleased the Lord...

+4

5

Сейчас в Аркхеме по ночам поднимаются промозглые, сырые ветра, от которых по утрам иногда на заросшей дорожке остаётся скользкий иней. К холоду Бенджамин всегда относился с неприязнью, отчего и ненавидел этот полный предательских щелей дом. Поначалу он поселился в комнате на другом конце коридора, но рамы окна были чересчур рассохшимися от солнца; его нынешняя обитель была скорее душной, чем уютной. Как и одежда, по большей части, дешёвая, из неброской и неприятной на ощупь синтетики. У основания шеи сзади кожу неприятно зацепляет ярлычок, который парень постоянно собирается и постоянно забывает срезать, поэтому сестру он встречает в коридоре с хмурым выражением на лице, безуспешно пытаясь подцепить пальцами колючую полоску вшитой ткани. Лица Валери в полумраке не видать; в очередной раз Бенджи невпопад думает о том, что зрение в последние пару лет упало. Но ещё не настолько, чтобы об этом заботиться.

- Подарок? - Бен глуповато переспрашивает, смущённо-медленно опуская от воротника руку. Хотелось спрятать кисти в карманах, сминая пальцами скопившиеся там чеки, но исключительно инстинктивно, подчиняясь общему желанию избавиться от неловкости. Оно постоянно охватывало, когда Валери начинала говорить, как если бы до сих пор парень не мог поверить в реальность происходящего; а ведь прошло уже... Несколько дней? Счёт им он всё-таки потерял.

Толстовка ещё не успела даже нагреться от его тела, как приходится снять; взъерошенные пряди падают на глаза, вынуждая щурить веки. Поясницу резко холодит очередным сквозняком, коснувшимся кожи под задранной футболкой, и Бен торопливо утягивает ткань обратно вниз. Смятая толстовка ложится на забытую в коридоре тумбочку; на смену ей - дорогая кожаная куртка, гладкая и мягкая на ощупь, приводит в почти детский восторг. И дело вовсе не в стоимости; был в одной из компаний эксцентричный богач, что любил зависать "в низах"; как-то раз он притащил Бенджи слишком пафосные для этого города барабанные палочки, которые нетронутыми стояли в высоком стакане у ноутбука. Но в сравнении с чужим капризом истинная забота всегда дороже, всегда бьёт в сокровенные уголки души, куда обычно и не взглянет посторонний.

Тихое "спасибо" почти на ухо, Бенджамин осторожно, словно стеклянную, обнимает сестру. Её улыбка словно свежая батарейка подхлёстывает настроение, и парень уже меньше нервничает от того, что в прошлый раз старый Моррисон клялся не пускать его с компанией на порог. Но ведь сегодня - случай исключительный?

Пересекая порог дома, не чувствует никаких изменений в душе; это привычно, но Бен редко задумывается о том, так ли должно быть. Всё вокруг - лишь декор, и день за днём происходит лишь смена одной безжизненной локации на другую. Его дом - старый трейлер из памяти? Скорее, обуза. Излишне наполненная мебелью угловая комната с заваленным хламом подоконником? Скорее, убежище, нора на чужой территории. Как и весь город, живущий словно мимо, как картинка в телевизоре; несмотря на многочисленные знакомства, Бенджи всё ещё не чувствует себя его частью. Если бы мир был чьей-то вечеринкой, то Бен - тем типом, приглашённым неизвестно кто, который  потягивает дешёвый коктейль в углу и смазывается с краю на общих снимках.

И деться от обжигающего внимания Валери некуда. Оно манит и приковывает, как бывало всякий раз, когда маленького ребёнка допускали до взрослых наравне с собой; вот только Бенджи уже давно не десять лет. От попыток как-то сформулировать, чем же он всё это время занимался, в голове пустота. Мимо уже привычно скользят чужие дома, о живущих в них соседях Бен сможет сказать дай бог пару связных предложений; как будто в Аркхеме и правда ничего не происходило с момента отъезда Валери, за исключением ничего не значащих для остальных их личных потерь. Его радовало, что сестра не просит рассказов. Вот здесь на заборе выжженное пятно - неудачно запихнули праздничную шутиху в ведро, жестяным осколком пробило дверь припаркованного автомобиля; в этом весь спектр новостей Бенджи.

Про "Автомат" он тоже решил придержать рассказы, отступая в тень сразу же, как они вошли внутрь. Удивительно, но Бенджамин ждал множество взглядов и от собравшихся в заведении, и от курящих неподалёку от крыльца, однако городу, как обычно, было всё равно. В первый день, когда Валери очутилась на его пороге, казалось, что мир перевернётся, Бен боялся, что разольётся поток слухов, что на пороге объявятся самые любопытные из приятелей, но всё прошло тихо. И радоваться бы, но оставался на душе какой-то тревожный налёт недосказанности; теперь Бенджамину думалось, что он просто не видит и не слышит всего, что должен. Отвертеться от похода к бару после просьбы сестры у него не получится, и, осторожничая, парень всё-таки подбирается к стойке.

По взгляду хозяина понимает, что новости действительно витают вокруг, обходя его стороной то ли из вежливости, то ли наоборот. В любом случае, Моррисон не гонит прочь, выслушивает сбивчивый заказ и голос его звучит слишком уж сочувственно; Бенджи не берёт алкоголь, потому что знает - нельзя смешивать его с лекарствами. Тот же принцип, по которому он в своей ещё более юной жизни не давал отцу прикоснуться к бутылке; от этих ассоциаций пробирает нездоровый, горький смех, сдавленный усилием воли до острых уколов в груди. Уроборос, кусающий себя за хвост, сам всплывает перед глазами; такой же, как на несколько кривой татуировке со спины одного гитариста. Великий змей, обречённый быть лишь картинкой на теле неудачника; хорошо, что голос Валери отвлекает от цепочки безрадостных размышлений.

У "Автомата" новые кресла взамен изрезанных лезвием, новые стойки для посетителей, расположенные прямо для того, чтобы смотреть на импровизированную сцену. И старые люди; Бенджи втискивается меж двух, оттеснив плечом одного из знакомых. Удостоив беглым взглядом, тот кивает, возвращаясь взглядом к освещённой Валери; по этому движению Бен вновь чувствует, что город безразличен - но наблюдателен. И в вечной суете не менее вечная песня звучит умиротворяюще, каждым словом приглашая слушать лишь её. То ли кажется, то ли действительно разговоры позади затихают; но более вероятен вариант, что сам Бенджамин отстраняется от этого мира, наконец возвращаясь в свой.

+4

6

Аркхем именно такой, каким она его помнила - равнодушный, смотрит пустыми глазами, ставит на расцарапанные столы опустевшие кружки, шумят ножками отодвигаемых стульев на самой нежной, самой трогательной части песни, разговаривают друг с другом, не понижая голоса, и взрываются хмельным хохотом на "And from your lips she drew the Hallelujah". Этот Аркхем проходил столько раз мимо плачущей на ступеньках библиотеки Валери, не замечал исписанных стихами полей, делая замечания об неаккуратности, ставил на ней крест. Аркхем, который душил ее, который сковывал едкими обещаниями учителей и кураторов в старших классах, что она ничего не добьется и ничего не сделает, и отправится мыть тарелки или рожать детей - занятия, достойные тех, кто из себя ничего не представляет; Аркхем, который тянулся письмами, материнским запутанным почерком, похожим просто на оставленные ручкой повторяющиеся дуги, оставшимся здесь и обреченным Бенджамином. Победивший ее Аркхем натирает стаканы с режущим ухо скрипом, обсуждает цены, пока она поет, отказывается признавать и узнавать ее, даже сейчас, она с горечью вспоминает протянутые к ней высветленные до белизны руки, доверчиво открытые ладони, - Валери сегодня поет не для них.
Пошлая, ядовитых оттенков светомузыка режет глаза, не дает увидеть знакомый силуэт, и ей приходится просто поверить, что брат стоит там, и ему нравится лиричная, печальная обреченность этой песни. Она чувствует смерть в выбранных Коэнам библейских мотивах, успокаивающую неотвратимость рока, - эта песня нравилась Александру, думает она в какой-то момент, и дыхание сбивается от болезненного спазма.

Она давно не пела, с такого самого концерта в Чикаго, закончившегося в северо-западной мемориальной больнице, в просторной палате на одного, в некрасивых ее слезах и криках; теперь собственный голос звучит измученно и слабо, плохо подчиняется ей. Мужчина рядом бездушно перебирает струны, ломая музыку, и в какой-то момент вся магия разрушается, оставляя Валери почти пустой, набитой смертью и болезнью, раковыми множащимися клетками, той, которой является она на самом деле. Когда она заканчивает, раздаются редкие аплодисменты, и свет чуть меркнет - или к нему привыкают глаза, - и Дилейни видит, что все это время ее никто и не слушал. Ближайший столик поглощал жареную в кляре рыбу, компания в углу обсуждала что-то, наклонившись к центру стола. Гитарист касается ее локтя - она не любит, когда ее касаются без разрешения, нервно передергивает плечами, Александр не давал ее никому касаться, даже на официальных вечерах, даже при формальных приветствиях, - и жует на мясистых губах извинения и неловкие комплименты ее голосу. "Спасибо" бесцветно отвечает она, вырываясь из липких пальцев, "Спасибо". Она чувствует себя так, будто болезнь внутри нее, зародившаяся, уже расцвела и дает плоды, будто раковых клеток становится больше с каждой секундой ее пребывания здесь, а от жизни вычитаются минута за минутой. Кажется, температура поднимается, Валери чувствует, как собираются капли пота на ложбинке между грудей под водолазкой, что-то вязкое между своих бедер. На почти неслушающихся ногах светловолосая доходит до брата, который не успел даже снять куртку - ей приятно думать, что даже когда ее не станет, дорогая кожа прослужит достаточно долго, чтобы хранить воспоминания, - и порывисто обнимает его. Не теплый жест, не равнодушная формальность, не панибратское приветствие, а кричащее, срывающееся на визг, отчаяние, пальцы цепляются за ткань на его пояснице, комкают ее в немом "Не уходи". Валери прячет свое лицо в футболке, разница в росте позволяет ей это сделать, глубоко и тяжело дышит запахом чужого тела, переспевших яблок и молока, удивительное сочетание, заставляющее чувствовать ее в безопасности. Это несправедливо, что она взваливает на него сейчас и это, но светловолосая не может, не может даже разомкнуть объятье, чтобы попросить уйти отсюда, ей не стало лучше, музыка не принесла ей покоя, она хочет вернуться в чужой дом, запереть все двери и остаться с ним и со своей болезнью один на один. Она жалеет, она так жалеет о том, что попросила Бенджамина пойти с ней сюда - разве она заслуживает этого? Разве отправляются христианские мученицы на дискотеку перед тем, как их забьют камнями?
- Пожалуйста, давай уйдем. - их оттесняют телами люди, пришедшие к стойке забрать их заказ, кто-то решил воспользоваться опустевшей сценой и начать петь London Calling, у Валери не получается отнять от брата рук, она слепо тыкается носом то ему в грудь, до в ямку между ключицами, то в плечевой сустав. - Давай уйдем.

Бенджамин помогает ей лечь, накрывает многочисленными одеялами - по дороге в вызванном такси Валери начинает трясти от холода, она выдыхает воздух, который почти готов вырваться белым облаком пара; в этом есть что-то забавное, потому что обычно она ловила его, бродящего между картонных стен и вечно горящих костров, и обещала рассказать что-нибудь интересное, если только он ляжет. Часто она засыпала  с ним, слишком уставшая, чтобы вытаскивать свой узкий матрас, убранный под шкафы для экономии места, и просыпалась с ним, укрытая кусочком дешевого одеяла.
- Подожди. - она успевает перехватить Бенджи за ладонь, чуть потянуть к себе. В густой темноте этот жест кажется странным, интимным, предназначенным только им. - Подожди. Останься.

+3

7

Всё - неправильно. И броский, раздражающий и неприятно знакомый запах до крайности мужского дезодоранта, каким Бенджамина оглушает слева, и резкий, грубый по интонации и словам голос другого соседа. Кажется, дела у него не очень; кажется, у него проблемы, и решать он их вознамерился по телефону именно здесь и сейчас. Бенджамин вжимает голову в плечи, пока незнакомец кроет последними словами какую-то "дьяволову суку" на нежном выдохе hallelujah сестры, слышит гулкое, злое сопение словно над ухом, стоит мужчине прерваться ради очередного глотка пива. Сосредоточиться на музыке совершенно невозможно, ритм гитарных аккордов, и без того нестройный, рушится с каждым новым словом. Пальцы, сжатые на миг в кулак, холодит приливом ярости, руки ощутимо, приятно и привычно тяжелеют, и в момент, когда голос заменяется невнятным бормотанием из чужого динамика, Бенджи неожиданно вальяжно прижимается плечом к соседу, поворачивая голову лишь с одной целью: впечатать в его слух короткие, жестокие слова простой и незамысловатой угрозы. Он и не помнит спустя мгновение, что пообещал поменять местами в анатомическом строении, забывает о случившемся, когда излишне болтливый тип благоразумно покидает их; игнорирует радостный смех приятеля сбоку, которому эта сцена дороже любого выступления.

Неправильно и то, что Бенджамин из-за этого пропустил куплет. Неправильно, что Валери выглядит за дешёвым, зацелованным пьяницами микрофоном, как неуклюжая детская аппликация, как вырезанный из картины силуэт, который вклеили грубо посреди страниц дешёвого журнала. Не хочется делить её с цветными лучами, осыпающими подобием пошлого конфетти хрупкую фигуру, с этой публикой и музыкой, что скорее терзала уши, нежели их услаждала. Бог мой, да сам Бенджи сыграл бы лучше, хоть и брал всего пару уроков у одногруппников в не самом светлом состоянии разума; пощипывание струн по кривым ладам заставляет его морщить нос, как если бы он закончил минимум консерваторию. Этим рукам не стоит трогать ни гитару, ни его сестру; увидев выражение её лица, он на чистом предвидении и инстинкте ловит и прижимает ближе, чувствуя сбитое не песней дыхание сквозь тонкую ткань. Покрытые зажившими ссадинами пальцы слишком неловко гладят Валери по спине, цепляясь за волосы; Бенджи опускает невесомым касанием подбородок на её затылок, словно желая укрыть совершенно со всех сторон. От неловкого движения кого-то за спиной по бедру сзади ударяет стул, и под чей-то хохот, пьяные извинения и новую, уже безликую и некрасивую песню он внемлет просьбе сестры, уводя прочь и почти не размыкая рук. Шепчет благодарно и одобрительно, стремясь своим откликом отвлечь от прочих зрителей, не столь важных.

Лучше бы она пела там, дома, в мёртвых и беспамятных стенах, среди обломков чужих (и их собственных) жизней. Её выступление терялось среди десятков пустых глаз, лиц, голосов; отвратительная декорация, заставляющая воспоминание горчить и оседать на зубах неприятным липким налётом. И на улице холодает ещё хлеще, словно ветер с залива уже объявил свои права на эти земли; Бенджамин не припомнит таких отвратительных осенних вечеров в последние года. Холод остаётся и за порогом, свербит в носу сыростью, оставляет верхнюю одежду нечеловечески холодной. Вопреки привычке, Бенджи оставляет за ними след огней, не дотягиваясь до выключателей, и разномастные по мощности лампочки впервые остаются наедине с собой. И неправильно, что по грязному полу паскудно скрипит ножка кровати, когда одно за другим он на неё таскает одеяла; холодные, отсыревшие в шкафах, они скорее впитают остатки тепла и разделят между собой жалкими крупицами, чем сохранят.

- Тебе плохо? - очевидный и оттого кажущийся бесчувственным, обыденным вопрос срывается с губ раньше, чем появляется ответ: конечно же. В Аркхеме лишь безумцам может быть хорошо, лишь слепым от благ или зависимостей, не позволяющих разглядеть истину. Бенджи ловит ищущие пальцы, осторожно греет в ладонях, подсаживается и тянется навстречу, чтобы лёгким касанием губ по-детски проверить лоб сестры. Кто знает, какой температуры должны быть они; в любом случае, сейчас вряд ли правильная.

+3

8

soundtrack

Оставленный свет Бенджамином горит в коридоре и на первом этаже, и даже забытый - на крыльце, оттого тьма здесь кажется еще плотнее, протянутая ладонь - бледное слабое пятно. Вокруг лампочек вьются выжившие в холоде мотыльки, обжигая крылья, они все - бра и разномастные торшеры, лампы под потолком и одинокие точки, - путеводные звезды, словно Торны кого-то еще ждут сегодня домой. Исчез из гостевой комнаты Марк, сойдя с ума в деревянных прожженных панелях, старом текстиле  или в этом городе, Александр Дилейни спит в Нью-Йорке в их холодной постели, отец покоится в могиле, мать перебирает слова, как бусы, пытаясь составить из них песни в тишине лечебницы Аркхем. Она никогда не спрашивала, встречается ли брат с кем-нибудь, не видела фотографий или памятных мелочей, подписанных открыток или старых записок, но втайне надеялась, что он также одинок, как и она сейчас. Это означало бы, что им никого не нужно было, кроме друг друга, как в детстве, со сказками и тайными тропами, со своими историями и сплетенными в нерушимый замок пальцами, торжественными клятвами, данными около колодца, пока папа собирает кукурузу, а мама возвращается обратно с ожерельями, ни продав ни одного на трассе - как Валери могла об этом забыть? Как она могла забыть, что достаточно только их и клетки из тонких стен, которые можно назвать домом? Столько лет в разлуке сделала Бенджамина почти чужим, далеким, узнаваемым только в кратких жестах и в таких похожих чертах, он совсем иначе, по-взрослому, успокаивает ее правильно подобранными словами, лаской изуродованных ссадинами и шрамами рук. Накрывает ее одеялами, разномастными, в дырах с лезущим наполнителем, одно - с диснеевскими героями, на другом - цветы, третье будто сшито из разных лоскутов, отдает синтетикой и свалявшимся пухом. Ни одно из них не греет, и холод сковывает все, кроме пальцев, все еще удерживающих Бенджамина за краешек ладони в полном отчаяния движении.

Валери кажется - на какой-то похожий на вечность миг, - что брат уйдет. Она смотрит на него снизу вверх с мольбой, но из-за теней выражение его глаз не разобрать. Нет, Бенджи возвращается, садится на кровать (светловолосая поднимается выше, садясь в изголовье постели и сгибая ноги, освобождая ему как можно больше пространства), которая нервно скрипнула под их общим весом. Валери качает головой в коротком ответе на его вопрос; равнодушие, что видела она сейчас в "Автомате", связанном робкими счастливыми воспоминаниями и теперь оказывающиеся только очередной ложью, с которой она привыкла засыпать, было привычно, и даже шесть лет жизни с Александром не заставили ее забыть какого это - когда направленные на тебя глаза смотрят сквозь, когда твоя боль не нужна никому, кроме тебя, и она растет и крепнет, когда твой голос сливается с разговорами, сводками по радио или прогнозом погоды. Валери успокаивающе гладит Бенджи по ладони, произошедшее под вечное "Hallelujah" ранило его куда сильнее, чем ее. Он подается к ней вперед, и касается теплыми мягкими губами ее лба, задерживаясь, чтобы таким взрослым, родительским способом померить темперутуру, и Валери душит прерывистый болезненный выдох. Она помнит, как отчаянно хотелось ей почувствовать чье-то тепло, и как сами тянулись ладони к Марку, истерично требовавшему его не касаться, и понимает сейчас. что если Бенджамин уйдет - эту холодную, выстуженную ночь одной ей не пережить.

Брат делает едва заметное движение головой, и их лбы сейчас соприкасаются - Валери прикрывает бледные веки с дрожащими ресницами, греется в его дыхании, которое попадает на ее уголок губ, а потом подается чуть вперед, и лежащая свободно ладонь поднимается, чтобы едва коснутся края челюстной кости Бенджамина, скользнуть ниже, к нервно дергающемуся кадыку, к плечам, ведя по одной ей известным линиям. Тьма и уставшие глаза, которые не могут привыкнуть к ней, только помогает светловолосой забыться - она плавно подбирает под себя ноги, садится удобнее, осторожно касается своими губами губ брата, приподнимается, продолжая поцелуй, пока хватает дыхания. Когда оно сбивается, Валери ведет губами по высоким скулам в легком прикосновении, но не отстраняется больше ни на секунду в собственном слепом отчаянии. Еще один поцелуй - увереннее, но не переходит опасные грани, в которых превращались поцелуи Кевина - в укусы, в содранную с губ кожу, ее первые поцелуи. Она наклоняет голову, чтобы Бенджи было удобнее запустить пальцы в ее волосы, отчего-то улыбается. Тонкая ткань дорогого свитера, которая должна согревать, кажется ледяной - это все вещи, купленные ею на деньги Александра и подаренные Александром, они больше не принадлежат к ее миру, они заставляют чувствовать ее замерзшей. Валери стягивает свитер через голову, бросает его куда-то прочь от себя, находит ладонь брата, ведет его пальцы, чтобы он ее коснулся в первый раз (коснулся этого тела впервые - не детской лаской ребенка, ни вежливым незнакомца, не успокаивающим родительским), ее обнаженного плеча, и поднимающейся в ритме дыхания груди. Она прижимается к нему всем телом, ее бедро между его чуть разведенных колен, нашло опору на матрасе, и каждым движением она хочет сказать, что любит его, любит так сильно, но вместо этого получается мольба - "Не оставляй меня здесь одну".

+3

9

"Давай уйдём", просила она. Бенджи кажется, что просьбу он не исполнил. Подсознательно чувствует, что уходят они не туда, что эта чудом выстоявшая коробка из-под людей, куда сначала он сам, а затем они вместе забиваются в поисках дома - не то место, где они должны быть. Словно прибежище, какое он сам в детстве с друзьями собирал для бездомных щенков - ящик и пара одеял, что укроют от дождя, но не более. До сих пор гложут тревога и чувство неуверенности, как там, в толпе, которую Бенджамин всегда избегал и которая всегда следует за ним голодными взглядами. Нервная, глубоко затаённая жажда спрятаться не нравится Бенджи, но на этот раз он не станет заглушать её насильными посиделками с друзьями. Она останется с ним и найдёт выход в ребяческом жесте, с каким юноша тянется к сестре; очередное беспощадное напоминание о картинке с щенками, как если бы они были замершим на экране телевизора кадром из мультика. Вновь охватывает желание оглядеться - не стоит ли кто в углу? Смотрит ли с пустым, обыденным презрением? В первые недели после переезда, помнится, он часто резко оборачивался, преследуемый неприятными ощущениями, затем привык, но так и не избавился. Однако сейчас в комнате пусто, свет почти уютно льётся из коридора (он должен быть уютным, тёпло-оранжевого цвета, и всё равно - холодный); но они ещё будто не дошли до безопасного места, и кажется, что это лишь передышка. А дальше? Вернуться в прошлое - невозможно, имитировать его - глупо. Они бездарно (для них самих) провели эти годы, словно разлука - что-то мелочное и неважное, что можно оставить за бортом, а затем и вовсе позабыть.

Бенджамин краем глаза видит, как в углу мерцает, а затем уверенно и гордо замирает алым пятном индикатор на обогревателе. Обещает, что будет тепло; "лжёт", понимает Бенджи, продолжая скользить пальцами по тыльной стороне ладони сестры. Кожа гладкая на ощупь, трогательно холодная, отчего он надолго задерживает кончики её пальцев, сжав в ладони. Ему смешно и неловко вспоминать, как первые дни он отчаянно стеснялся её, обрывался на полуслове, стоило Бенджи показаться, что сестра собирается что-то сказать. Пожалуй к нему с визитом британская королева - и то бы нервничал меньше. С прочими же людьми Бенджи удивительно легко терял контакт, и лишь с возвращением Валери понял, насколько нуждался в ней. Понял - и рванулся в привычку, в желание неотступно следить взглядом, пусть даже молча, но торчать в комнате, радуясь тому, что она рядом. Привыкал он не к лицу и голосу - к самой близости, внезапному соседству и теплу родной души, которому не сопротивлялся и находил в себе желание идти навстречу. Возможно, Бенджи легче, потому что Валери доставались безликие письма, ему же - всё, что может быть известно обычному фанату из толпы и чуточку больше. Он неумолимо изменился, даже чувствовал неловкость, когда ощущал на себе ощупывающий, ищущий взгляд, которым сестра пыталась увидеть того мальчишку, каким его покинула. Вместо ребёнка - его взрослая пародия, и от возвращения Валери примешивалось то нервно-горькое ощущение, словно Бенджи вновь в школе и не сделал домашнюю работу. Люди смертны, и оттого гонятся за успехом, за деньгами, друг за другом, но Торн не сожалеет, пока стоит на обочине жизни и смотрит на других. И никто не укажет ему на бесполезность лет в полупустом ожидании просто потому, что о них никто не знает, не слышал и не услышит; искренние желания ведь не произносят вслух - примета такая. Ребёнок, чья мечта сбылась слишком поздно; ребёнок, избравший мечтой не великое будущее, а прошлое, так доверчиво сейчас прильнувшее навстречу.

Хочется исчезнуть, раствориться в согревающей дымке, чтобы перестать быть одним из якорей, приковывающих Валери к этому городу. Такой же холодный, тяжёлый и заржавелый, как заброшенная могила или заброшенный разум; такой же бесполезный и ни на что не годный. И если ей нужно тепло - "бери всё", даже не шепчет, чтобы не приведи Господь сестра почувствовала даже крупицы вины. Он по-детски закрывает глаза, не жмурясь, а словно превращая в сон окружающую действительность; получается не так складно, как бывало раньше. Это похоже на гипноз: плавные, щекочущие и непредсказуемые в своей последовательности касания прохладной руки, к которой хочется прижаться отчего-то горящей щекой; они подчиняют разум, охватывая его цепочкой из нежности и тоски, сопротивляться подобному решимости нет. Валери зовёт невесомым пока поцелуем - и он клонится вперёд, не задумываясь о действиях, отдав все решения малодушно и доверчиво её воле. Протяжный скрежет кровати разрезает тишину (не такой уж и громкий, на самом деле), стоит Бенджи неловко сместить центр тяжести, он пугает и вынуждает замереть, отстраняясь от чего-то запретного; это слишком хорошо, слишком нравится и слишком... хочется заткнуть испуганный голос разума. В эту минуту он любит её и ненавидит себя с новой силой, ошеломляющей, от которой дыхание обрывается одним лишь именем на губах. Злится на свою неловкость, на стыд, что не даёт устранить чужие тревоги так, как просят; его ответы, неуверенные и будто бы принужденные, раздражают неискренностью. Не от того, что нет умения или хоть какого-то опыта, не от недостатка желания - в этот вечер и во всю жизнь в целом он ничего для нее не пожалеет; вот только целует её будто бы действительно и совершенно впервые.

И чудится, что слышит её голос прямо в своём сознании, не отраженный в дешёвых пыльных колонках, не пропитанный болью и чувством вины, а настоящий, живой, принадлежащий только им. Их новый язык жестов, как и бывало всегда, придуман наспех и смысл слов делится пополам на двоих, пусть и понятен сходу: сейчас Бенджи отчаянно оправдывается, но увиливает неловко и безуспешно. Он не успевает скрыть в глазах тень испуга, когда Валери стягивает свитер: бьётся в висках глуповатое "но так ведь холоднее", и будь Бенджамин чуть ловчее, натянул бы его обратно с заботой няньки. Но единожды передав контроль, он уже не может перехватить его обратно, успевая лишь реагировать дрожью в пальцах, кончики которых ловят почти настоящие электрические удары от прикосновений. И горячее жжение идёт дальше, по плечам и спине, потому что Валери вновь ведёт за собой, точно бы в темноту на одинокий источник света; её нельзя, невозможно отпустить по сотням тысяч причин. Бенджамин предпочитает трусливо забыть о тревогах, о правилах и моральных принципах, которые никогда не шли им обоим на пользу и чаще душили, чем защищали, нежели твёрдо и уверенно через них переступить; поэтому, опуская Валери спиной на гору одеял, он остаётся рядом, прижимает к себе в объятьях и тихо вдыхает аромат кожи где-то у основания шеи, всё так же наивно надеясь на то, что этого будет достаточно.

+2

10

Валери прикрывает тяжелые веки, читает про себя перечеркивающую происходящее спасительную мантру: не позволять себе ни одного неосторожного, слишком резкого движения, ни одной стягивающей висельной петлей вокруг шеи мысли-сомнения; не дать отравить эту ночь безвозвратно, в которой она останется одна, и боли будет так много, что с ней не под силу будет справиться ни одному человеческому существу. Тело Бенджи скручено и напряжено под пальцами, под осторожными прикосновениями, будто пальцы светловолосой ласкают не человеческую кожу и мясо, а драгоценный редкий фарфор - она прислушивается вслепую ко всем его коротким выдохам, таким робким и негромким, что слух сбивается на все остальное, на поскрипывающие петли матраса, который не желает выдерживать тяжесть двух прижатых друг к другу тел, на биение умирающих мотыльков внутри оконных рам, низкое знакомое самолетное гудение старых труб.

Брат дышит ей горячо и по-детски в шею, в ключицы, в провал, где должна быть душа, и где у Валери просто пустая впадина, не решается двигаться дальше, и она находит где-то рядом скомканное покрывало, накрывая их обоих шерстяной, пахнущей осенью темнотой. Ткань электризуется на кончиках отросших светлых прядей, потрескивает напряжением между, но дает свободу; она шепотом просит расстегнуть тугую застежку лифа между лопаток, приподнимается, чтобы он мог это сделать, и когда вновь ложится, Бенджамин трется мягко и смазано скулой о ее грудь, покалывает кончиком носа, как слепой щенок, пока не находит розовый сосок. В темноте их маленького королевства, под сухие некрасивые звуки секса их родителей, также накрытые белесыми простынями и одеялами до невозможности сделать даже вдох, Валери рассказывала ему истории, чтобы он побыстрее уснул и не слушал. Сейчас она молчит, учащенно дышит в такт своему сердцу, чувствует, как становится холодной и липкой каждая капля оставленной вокруг ореола соска слюны, как превращаются в заломы на коже собранная в складки ткань, к которой она прижимается спиной.

Нельзя называть его по имени, нельзя просить, нельзя нарушать горячую, согретую их дыханием тишину. Прелюдия, кажется сейчас лишней, потому что ее тело жадно агонизирует, желает вновь почувствовать приятное давление, ощущение заполненности изнутри, и от этого все комкается. Она проводит ладонями, собирает острые уголки и выпирающие кости, ощущает этими слепыми прикосновениями, какая теплая, ласковая в ответ у Бенджамина кожа даже через ткань футболки, расстегивает тугую пуговицу на его джинсах, задерживая руку на изгибе его поясницы, механически поднимает свою юбку, спускает вниз белье - все это вглядываясь в черноту прямо перед собой, чувствуя, как становится невозможно дышать, и начиная различать в чернильной тьме светлые волосы и красивые, того же оттенка, как у нее, повторяющие даже мельчайшие недостатки и темные пятна, глаза.

Поза не очень удобна, наваленные пледы ложатся могильными плитами, не снятые до конца вещи сковывают платяными веревками движения. Между бедер у Валери сухо, и первое проникновение причиняет едкую вспышку боли, от которой приходится зажмурить глаза и выдохнуть ее из легких вместе с растянутым певучим стоном. Он останавливается, кажется, охваченный животным дробным ужасом, и светловолосая находит его губы, целует его мягко, беззвучно успокаивает его - и два тела сплетаются еще теснее, продолжая движение, не выбираясь из-под плотного скрывающего их от всего мира покрывала до приступа удушья. Она гладит брата по голове, поощряя - чуть быстрее, чуть сильнее, пока не сотрется боль, пока не забудет о ней ее собственное тело, обласканное чужой близостью, - перебирает легкие пряди, вдыхает с таким наслаждением его молочный знакомый запах.

Все заканчивается; она откидывает назад плед, и холодный воздух комнаты начинает покалывать раскрасневшееся больными пятнами лицо, покусывать голые плечи и грудь. Теперь можно назвать его по имени - "Бенджамин", каждый звук сделать мягче и ласковее, чем он есть, превращая почти в расплавленный сахар на собственных губах. Валери шепчет это в чужой затылок, целует материнской лаской шелковые светлые пряди. Она боится, что сейчас он, подстегнутый стыдом и виной, бросится отсюда прочь, но брат так и остается на ней, разместившись между ее колен, чуть сползший вниз, положивший голову на ее грудь.

"Бенджамин" зовет она его, и он поднимает на нее глаза, смотрит снизу вверх доверчиво.

"Бенджамин" повторяет Валери, как заклинание, оглаживает по хлопковому рукаву футболки.

"Спеть для тебя?"

+2


Вы здесь » Arkham » Аркхемская история » I am Benjamin's broken heart