Horror News №7юбилей и видео
Две неделиГоварда Лавкрафта
Акции от АМСищем вампиров
С Днём Рождения!юбилей форума

deep night dreams
Debora Hayes & Vincent Welsh

FEARS: ГМ до 24.11
NIGHTMARES: ГМ до 24.11
VENDIGO: Магнус до 24.11
Aiden

Ведение сюжетных квестов, анкетолог, местный тамада-затейник, мастерски орудует метлой правосудия.

x Debora

Анкетолог, в активном поиске брутального мужика с бородой. Консультирует по вампирам, оборотням, магам, вендиго и древним, а также тёмной ночью может подержать за коленку.

x Jennifer

Ведение сюжетных квестов. Консультирует по драконам и на тему того, как выжить в тяжелые будни Аркхема.

x Misty

Анкетолог, изредка тамада-затейник. Расскажет о том, как размножаются русалки (без икры). Консультирует по магам, перевертышам, суккубам и древним.

// Гостевая книга и FAQ x Синопсис x Игровые виды x Сетка ролей x Внешности x Нужные персонажи
wanted
Арден

Арно

нужный

аркхем, 2019 год приключения в авторском мире
arkham's whisper
не доверяй всему, что слышишь
«Он не отступится ни перед чем ради собственной свободы. Никакая цена не была для него в сей миг слишком высокой. Он убьёт даже самого себя, если другого выхода не будет. И эта мысль его не пугала. Страха больше не осталось. Его вытеснило крышесносное марево ярости.» © Тео читать дальше

Arkham

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Настоящее, март 2019 года » Квест: Nightmares


Квест: Nightmares

Сообщений 1 страница 23 из 23

1

https://i.imgur.com/pCTAKsN.gif https://i.imgur.com/DgrEMaF.gif

Isaac Kovacs, Riley Griffin, Theo Ives, Ginevra Cunningham, GM 9 марта 2019, 23:00~ в запутанных лабиринтах сновидений.


Последствия призыва Глааки продолжают мучить город наплывом прорвавшихся в Аркхем демонов и всевозможных астральных тварей. Многих из них удалось успешно изгнать из этого мира, но некоторые оказались настолько изворотливыми, что, затаившись, они продолжают истязать жителей, истощая их умы и подталкивая к крайностям...

Группа людей столкнулась лицом к лицу с собственными страхами, которые им предстоит преодолеть, если они всё же желают победить в этой схватке с самой смертью.

Детали

Напоминаем, что срок отписи поста в сюжетный квест составляет 4 дня. Он может быть увеличен по просьбе игрока. Те, кто без предупреждения пропускает свою очередь, отдаются в руки ГМ-а.

+1

2

Извилистая дорожка — которая то пестрит красками, то теряет все цвета, мигом превращаясь в стерильно белый коридор, — неумолимо уводит вдаль. И многие, кто не в состоянии сойти в намеченного пути, обязаны следовать по ней, с опаской проходя мимо неисчислимого количества запертых дверей, за которыми слышны стоны и всхлипы, сотни измученных кошмарами людей.


Очередность: Isaac Kovacs, Riley Griffin, Theo Ives, Ginevra Cunningham

0

3

Он не знает, как здесь оказался. Не знает, почему свет Луны так явно отдает всеми оттенками красного, словно кто-то неведомый щедро обагрил ее плоский лик кровью. Под подошвами ботинок сочится сыростью влажная кладбищенская почва, не защищенная от дождей и ветров старыми, покосившимися деревьями, местами и вовсе вывернутыми наружу с корнем. Исаак никогда не был частым гостем на кладбищах. Потому что ему не к кому было туда приходить. Памятные доски братских могил Будапешта, и ветра, раздувающиеся над бывшей деревней Бжезинка – не лучшие места для памяти и поминовения усопших. Сейчас же на него со всех сторон смотрели хмурые серые каменные плиты, местами поросшие мхом, покосившиеся, полуразрушенные. Смотрели будто бы с немым укором, что-то тихо вторя редким порывам пронизывающего до костей влажного ветра. И начинало складываться впечатление, что ветер был пропитан той же кровью, что и тусклый лунный свет.

Невозможно было разобрать, чьи имена и фамилии были когда-то выгравированы на этих могильных плитах. Время было беспощадно к камням, как и к человеческим жизням. Две, стоящие поодаль, плиты, за которые невольно цепляется боковое зрение, будто бы притягивают к себе. Ковач делает несколько шагов в сторону, чувствуя как утопают ботинки в сырой земле. Осторожно проводит ладонью по холодному камню, справа налево, стирая грязь с серой гранитной глади. Руки начинают дрожать мелкой асинхронной дрожью, вторя неровному биению сердца в грудной клетке. – Но… - одно лишь слово шепотом срывается с губ, когда он всматривается в знакомые буквы, складывающиеся в еще более знакомые имена и фамилию. Даты с разницей в два года. В те два года, что до неузнаваемости изменили жизнь всей большой семьи Ковачей. Что теперь почему-то покоятся на непонятном кладбище, в неизвестном Исааку месте. Он невольно наклоняется, поднимая с земли небольшой гладкий камень, укладывая его на могильную плиту, беззвучно повторяя одни и те же заученные наизусть слова:

- Да возвеличится и святится великое имя Его в мире, который создал Он по воле Своей, и да явит Он царствование Свое, и взрастит спасение Свое, и приблизит пришествие Машиаха Своего при жизни вашей, и во дни ваши, и при жизни всего дома Израиля, вскоре, в ближайшее время. И возгласите: амен!*

Они не могли быть похоронены вот так. Могила Иштвана Ковача находилась на окраине венгерской столицы, с самого края кладбища, а у Двейры ее и вовсе не имелось. Но мужчина их видел, то и дело касаясь плит рукою. Будто бы проверяя, правда ли перед ним, или же игра воспаленного воображения. И чувствуя кожей холодный гранит, сомнения о ирреальности покидали его все сильнее.
Исаак заставляет себя отойти в сторону, пытается вернуться на ту дорогу, которой шел ранее, но корни деревьев путаются под ногами, вместе с торчащими из земли остатками камней и могил. Сердце слишком гулко бьется в груди, и кажется, что этот стук заполняет собой все бесконечное пространство, нарастает, становится все громче и больнее. До того момента, пока не замолкает, словно проваливаясь в пропасть, замирая, не позволяя сделать очередной обжигающий легкие вдох… Исаак замирает, чувствуя, как в горле встает ком, как усиливается дрожь. Он уже не может даже просто прикоснуться к очередному могильному камню, но все еще не утрачивает зрения, чтобы прочитать имя и фамилию, - Рут? – читает вслух, будто бы спрашивает самого себя, и вдруг с небывалой силой кидается убирать с плиты сломанные ветки стоящей рядом ольхи, не чувствуя как те пытаются поцарапать ладони. – Meyn meydl, mukhl mir**, - слова срываются с губ дрожащим едва слышимым голосом. На мгновение кажется, что он снова слышит ее радостный детский смех, но тот очень скоро сменяется нечеловеческим криком. Он звенит в ушах, заставляя прижать ладони к вискам, в надежде избавиться от очередного наваждения. Лишь бы не слышать как может кричать ребенок, захлебываясь слезами, дрожа от дичайшего страха, когда на каком-то интуитивном уровне понимает – что жить ему осталось не больше чем несколько минут. Когда его худые ноги ступают по гравию широкой дороги, являющейся продолжением линии железнодорожных путей. Когда он видит, как полыхают ямы с кострами за ближайшей линией деревьев, как блестят нити колючей проволоки по бокам с обеих сторон. Как кричат на языке, слишком похожим на их родной идиш, но с каждой секундой все больше напоминающей лай остервенелых собак, рвущихся со своих цепей, чтобы вцепиться крепкими клыками в податливую человеческую плоть. Как темное восточное небо окутывает дым из кирпичных труб, заполняя все пространство вокруг едким сладковатым запахом… Он все это слышит сейчас в своей голове, будто бы сам проделывает этот путь, видит его глазами единственной дочери, слышит ее ушами, чувствует ее органами чувств. Кладбище вокруг плывет перед мужским взглядом, он неистово трясет головой, сжимая виски ладонями, лишь бы это прекратилось. Гул в голове нарастает, он слышит топот солдатских сапог, отрывистые выкрики, практически наяву чувствует тычки дулами винтовок в спину. Его встречают обшарпанные стены, которые не успели толком отмыть зондеркоманды, гнилостный запах запекшейся крови бьет в нос, а хлопок закрывающейся за спиной двери заставляет вздрогнуть всем телом. Исааку кажется, что прямо сейчас, он не утопает в сырой, свежей кладбищенской земле, бредя непонятными тропами, а крепко сжимает маленькую влажную ладошку своей единственной дочери, стоя в полутьме одной из газовых камер Аушвиц-Биркенау.

- Да будет благословенно великое имя Его всегда и во веки вечные. Да будет благословляемо и восхваляемо, чествуемо и величаемо, и превозносимо, и почитаемо, и возвеличено, и прославляемо имя Святого, благословен Он, выше всех благословений, и песнопений, и восхвалений, и слов умиления, произносимых в мире. И возгласите: амен!

Ковач не помнит как смог покинуть могилу Рут, как брел по тропинкам неизвестного кладбища, и когда земля его под ногами окончательно превратилась в свежевскопанное месиво. Не понимал, как заставил себя подойти к могильному камню с именем «Ида», и как едва удержался на краю пустой могилы, обнаружив, что она была кем-то выкопана, но все же пуста. Как шел дальше, болезненным и воспаленным взглядом всматриваясь в темные гранитные плиты, страшась все более увидеть на них знакомые имена. Все, кого он любил и знал, кто был ему дорог – казалось, что кто-то собрал их всех здесь, будто бы в немой укор для него, имеющего наглость продолжать жить. Для него, проявившего трусость. Для него – в кару и в назидание.

Вместе с порывом ветра слышится легкий звон колокольчиков, заставляющих мужчину замереть на месте. Снова и снова. Они звенят то ли по-настоящему, то ли лишь в его больном сознании, Ковач уже не в силах различать реальность и кошмары, ее наполняющие. И лишь когда едва уловимый звон сменяется голосом, он вздрагивает. – Нет. Нет! – пытается кричать, озираясь по сторонам, но окружающее превращается в каменный калейдоскоп. Он не понимает, откуда этот голос, но мужчина слишком хорошо его знает. – Я не мог… - становится больно дышать, и все, чего он сейчас хочет – просто уйти отсюда. Цепляется за корни деревьев под ногами, и в какой-то момент просто теряет равновесие, опускаясь на рыхлую сырую землю, утопая в ней ладонями. Пытаясь вновь подняться на ноги, Исаак замирает, едва его взгляд встречается с очередной могильной плитой, а точнее – с именем на ней.

Пальцы, перепачканные в земле, неистово цепляются за сырой гранит, будто бы таким образом он пытается удержать то, что потерял давно и безвозвратно. То, что до сих пор живет в сердце незаживающей кровоточащей раной.  – Нет! -  голос никак не желает умолкать, и мужчина практически падает наземь, чувствуя холод и сырость, но уже плевать. Все происходящее, словно омут, закручивает его все больше и больше, утягивает в темную бездну, из которой не выбраться, от которой не спастись. Перед закрытыми глазами пролетают сменяющие друг друга картины далекого прошлого, но как только Исаак пытается зацепиться хотя бы за одну из них, сконцентрировать на ней все внимание, вытянуть на поверхность очередное счастливое воспоминание, оно бесследно ускользает, лишь увеличивая скорость стремления в зияющую тьмой и дымом пропасть. В нос бьет уже известный едкий запах, от которого практически слезятся глаза.  – Я хотел бы умереть за тебя, - то ли мысль, звенящая в висках, то ли слова – хриплым и сбивающимся голосом. Пальцы снова и снова скользят по выбитым в граните буквам, справа налево, снова и снова. И в какой-то миг Ковачу начинает казаться, что под кожей ладони не шершавый камень, а гладкая кожа, но такая же мертвецки холодная.  – Du bist toyt meyn libe. Ikh antshuldig mir. Mukhl mir.***

- Да будут приняты молитвы и просьбы всего Израиля пред их Отцом Небесным. И возгласите: амен!
Да будет с небес мир великий и жизнь благая нам и всему Израилю. И возгласите: амен!
Творящий мир на высотах Своих, Он да сотворит в милосердии Своем мир нам и всему Израилю. И возгласите: амен!

Мужчина с трудом поднимается с земли, кажется, что тело его толком не слушается. Вытирает перепачканные в сырой земле ладони о полы пиджака. Он пытается сделать хотя бы один шаг в сторону, поскорее уйти от этого места, попытаться вырваться из оков липкого нарастающего ужаса, что держал его, словно в тисках. Новый звон колокольчиков заставляет в очередной раз замереть. Ковач невольно напрягается, чувствуя, как это напряжение болью отзывается в позвоночнике, и мышцах спины, как в виске предательски пульсирует жилка. И снова голос. Но другой. Это уже не Лидия, но голос женский. И он его знает. От того вздрагивает, зажмуривается, втайне надеясь, что все это лишь галлюцинации, игра воспаленного воображения, и стоит лишь открыть глаза – как все тут же вернется на круги своя, но…. Не возвращается. Он слышит мольбу о помощи, делает резкий рывок, едва удерживаясь на ногах, всем весом наваливается на каменную плиту, пытаясь сдвинуть ту с места, уже толком не соображая, что делает, и что происходит вокруг. – Джин! Слышишь?! – кричит, сопротивляясь холодному воздуху, болезненно обжигающему глотку, - Я сейчас, Джин! Сейчас! – голос дрожит, все больше скатываясь в весьма очевидный акцент, когда каменная глыба наконец-то поддается, сдвигаясь в сторону, начиная скользить по мокрой и рыхлой почве. Он не может ошибиться еще раз. Так фатально, и так непоправимо, чтобы потом всю жизнь снова и снова корить себя за беспомощность и бесполезность. – Джин, слышишь меня?! Я ее почти отодвинул, потерпи еще минуту, прошу тебя, - если все, кто был Исааку дорог, кого он любил, кем дорожил – все они, за исключением младшей сестры, погибли, и погибли смертью ужасной, страшной и мучительной. То хотя бы Каннингем пусть станет исключением из этого жуткого правила.

* здесь и далее курсивом - текст поминальной молитвы Кадиш Ятом
** прости меня, моя девочка (идиш)
*** ты мертва, любовь моя. Мне так жаль. Прости меня. (идиш)

+5

4

Райли никогда не был романтиком. Многие его описывали как циника, идеалиста, пессимиста, но вот уж кем точно никогда не называли так это романтиком. Возможно, причиной было отсутствие у парня хоть каких-то отношений с другими людьми большую часть его жизни. Возможно, что причина была в чём-то ином, но факт остаётся фактом: Райли был полным профаном по части организации свиданий. С одной стороны ему намного проще было остаться дома и приготовить ужин, с другой злоупотреблять этим нельзя, ибо готовилось как правило что-то жутко калорийное, а так недолго и превратиться в уныло мигающий глазками шарик. Так что, исходя из всего вышеперечисленного, очевидным выбором было выбраться куда-то в город. В идеале было отправиться загород, но ранняя весна явно была против палаточного отдыха и устроила перед выходными гололедицу и заморозки. Еще и снег снова выпал. Так что, из всех развлечений оставалось только выбраться в соседний город и там уже попытаться расслабиться хоть как-то на карнавале в честь весны, будь она неладна.
Обо всем этом Райли подумал, пока стоял в очереди за кофе, которая, казалось, тянулась просто бесконечно. Чтобы не терять время, парень и его спутник решили занять сразу две очереди: за кофе и на колесо обозрения, которое, как это часто бывает на подобных мероприятиях, было вторым по зрелищности аттракционом. Первым же, в зависимости от сезона, становились дом с привидениями (либо дорога ужаса, тут уж кто на что горазд), тоннель влюблённых (наиболее мерзкая из всех вещей: тонны розовой сладости, что буквально поглощала твое естество и уничтожала твою индивидуальность) и шатёр с кривыми зеркалами. В этот раз был самый скучный вариант, а именно зеркала. В прочем, на безрыбье… всяко лучше, чем бездумно пялиться в экран, а потом пойти спать. Какое-никакое, но разнообразие жизни.
-Что будем заказывать? – внезапно раздался голос над головой у студента, который на секунду задумался о происходящем и немного потерял счёт времени. Сделав заказ и забрав его, Райли двинул в сторону ожидавшего его мужчины среднего возраста. Его лицо было скрыто в тени фонаря. Короткое прикосновение, фраза глубоким бархатным баритоном и вот уже пара идёт в сторону большого трехцветного шатра, под куполом которого располагается тот самый лабиринт кривых зеркал. Они вместе доходят до центра, после чего за какие-то несколько секунд все меняется до неузнаваемости. Прежде мягкий оранжевый свет меняется на тревожный и острый, как дикобраз искристый белый. Стерильно больничное освещение мигая освещает один ужас за другим: крысы, пожирающие что-то в углу; непроглядная тьма из которой раздаётся металлический скрежет трущихся друг об друга костей. Да и кривые зеркала теперь начинают играть с разумом парня злую шутку. Теряясь в пространстве, он пытается ухватиться за руку своего спутника, но вместо этого ладонь врезается в что-то холодное и изогнутое. И довольно прочное на ощупь. Добавляет ужаса так же и вдруг из ниоткуда начинающая играть детская колыбельная. Звук вроде до боли знакомый, но настолько изуродованный, что заставляет тебя покрыться холодным потом от ужаса. Райли пытается оглядеться, но все что он видит сейчас так это искривленные стены, которые, казалось, уже являются отражением в зеркальном лабиринте. В лабиринте из которого нет выхода.

+3

5

Ему хочется провалиться обратно в сон. Каждый стык в кафеле отзывается одинаковой, неестественно неизменной нотой в спицах старой, но надёжной коляски, и вьётся вокруг его мутного сознания однотонной, безыдейной колыбельной. Колыбельной, чьи крохотные крючкообразные коготки впивались в его слух, против желания не позволяя ему снова окунуться в спасительное марево сна.
Под туго застёгнутой рубашкой почти не было места для хорошего вдоха: грубая холщённая ткань натирала голую кожу при каждом движении, непрерывно напоминая о кошмаре, на берег которого его выбросило. Под смирительной рубашкой неизбежно становилось жарко, но тонкие пижамные штаны не давали никакой защиты от холода. Он был везде, куда взгляд не кинь, его источал буквально каждый до блеска вылизанный сантиметр лечебницы. Холод ненасытным вампиром вытягивал из него силы, наполняя взамен ватной вялостью. Или это было побочным эффектом того, чем его накачали раннее, прежде чем спеленать по рукам и заткнуть пасть?
Он медленно приподнял голову, не в силах больше пялиться на размывающуюся череду белоснежный плиток и соединяющую их решетку бетонных швов. Но он до сих чувствовал исходящий от них холод, присосавшегося к его голым ступням, безвольно зависшим в жалком пол-дюйме от пола. Он едва чувствовал свои пальцы. Зато внезапно и с новой силой врезавшиеся ему в спину и пах ремни он почувствовал слишком отчётливо, до слёз в глазах. И всё, что он мог — это лишь жалобно промычать, после чего ему только потуже затянули кляп во рту. Он чувствует едкий привкус на языке, но даже не знает что это: хлорка, навечно въевшаяся в этот кусок тряпки или кровь, по каплям сочащаяся из его повреждённых десён?
Как если бы ответ хоть что-то существено изменит. Да у него нет сил даже на то, чтобы удержать эту мысль дольше пары мутных мигов.
Его голова рванным движением мотнулась в сторону, как у куколки со сломанными шейными шарнирами.
(А долго ему ещё оставалось до того момента, когда эта метафора станет реальностью?)
Он смотрит в лицо медсестры, что только что закончила свои манипуляции с его оковами и покатила коляску дальше по коридору — холодному, холодному белому коридору, освещённому безжизненным светом флюоресцентных ламп, лишь мигающими полутенями выделявшихся на фоне белого потолка — под проклятую мелодию одной скрипучей ноты, на которую была способна его коляска. Снизу вверх он смотрит в лицо этой женщины и его глаза слезятся, а один он даже не может открыть полностью — ему мешает грязная прядь собственных волос, что острой иглой колола меж век, неспособный убрать её самостоятельно. Ему отвечают лишённым эмоций взглядом холодных глаз цвета грязного льда. Ни один волосок не выбивается из туго собранных волос, спрятанных под медицинской шапочкой идеальной формы как с витрины, но он помнит, что они были столь же невыразительно блёкло-русого цвета. Светлая кожа едва ли отличается по цвету от халата, от чего только сильнее становится впечатление, что он имеет дело не с живым человеком. И пока искуственный свет больничных ламп рисует на её ровном лице жутковатые тени, её глаза-льдинки колят его полным отсутствием эмпатии и только показывают ему его собственное отражение: крохотное, жалкое и беспомощное.
Ему жарко под смирительной рубашкой, но его трясёт — жалкая попытка собственного тела уберечь его от холода, куда более страшного нежели низкие температуры.
От ледяного и медленно пожирающего его заживо чувства ужаса. Тянущего его на чёрное-чёрное дно как ребёнка провалившегося в прорубь.
Он отчаянно вертит головой по сторонам, пытаясь поймать взгляды других людей, белыми муравьями сновавших по коридорам. Доктора не отрывают взглядов от своих деревянных планшетов с документами, тем не менее ловко избегая столкновения с коляской. Посетители же избегают прямого зрительного контакта, стыдливо отводя взгляды, как только он обращает на них внимание. Но он чувствует как они пялятся на него, когда он не смотрит.
Как на трейлер фильма ужасов, который можно убрать одним кликом мышки, одним нажатием кнопки на пульте, что отделяли зрителей от их безопасных мирков.
Как на дикое животное, которое наконец-то поймали в клетку и вот-вот увезут с глаз долой.
Но что он сделал?
За что с ним так обращаются?
В чём он провинился?
Он ведь законопослушный гражданин. Абсолютно здоров психически. И самого миролюбивого нрава.
Почему же с ним обращаются как с невменяемым, опасным преступником?
Почему никто не объяснит ему в чём дело?
Это было неправильно. Это было несправедливо.
Он не оставляет надежды найти хоть в ком-то толику симпатии, веря, что всё это — огромная ошибка. Недоразумение, результат чьей-то халатности, досадливая опечатка в документах. Он домогается до людей огромными глазами, преисполненных мольбы и страха, пытаясь достучаться до хотя бы одного из этой толпы холодных-холодных людей, ровно до тех пор, пока совсем рядом с его ухом не слышит голос медсестры.
Не стоит.
Она будто прочитала его мысли.
Он снова вскидывает лицо. На этот раз её глаза-льдинки не просто колят, а вонзаются в его душу стерильным лезвием скальпеля — ни одна даже самая маленькая, грязная мыслишка не останется незамеченной и нетронутой в этой операции. Он вздрагивает как удара и она улыбается ему. Улыбается холодной-холодной улыбкой, полной идеально белых зубов, как в рекламе зубной пасты, и продолжает сверлить равнодушным взглядом хищной рыбы. На его глаза снова наворачиваются слёзы и он сдавленно всхлипывает. Его взгляд последний раз рысит по другим людям, цепляясь за напрасную надежду на помощь, стёртую с лица этого учреждения, как с его безупречно белых стен стирают грязь при помощи щедро замоченной в хлорке тряпки. Затем коляска сворачивает за угол и его в один миг отрезает от всего прочего мира, где есть хоть кто-то кроме него и его мучительницы.
Он хотел было откинутся на спинку коляски и попытаться уснуть, сбежать в другой сон от этого кошмара. И именно в этот момент он увидел в конце прямого и узкого, как кишка, коридора дверь. До боли знакомую дверь, уже издалека одним своим видом вызвавшую в нём горячую волну паники. Он неразборчиво мычит сквозь повязку, словно раненное животное, и упирается пятками в пол, надеясь, что окажется хоть немного сильнее медсестры и если не предотвратит, то хотя отсрочит момент, когда она запрёт его там.
В крохотном, клаустрофобном кубике с мягкими стенами, которые без остатка проглотят любые его крики. В этот самый момент он был готов цепляться даже за компанию этой неприятной дамы, ибо любое общество было лучше сводящего с ума одиночества. Если бы его спросили он бы согласился на любые пытки, лишь бы она не оставляла его одного в изоляторе.
Пожалуйста.
Не надо.
Нет.
Нет!
Так нельзя!
Это всё неправильно.
За что с мной так?!
Я ведь ничего не сделал.
(А ты уверен?)
Молю...
(А ты точно знаешь, что сделал?)

Он обернулся на медсестру с немым отчаянием и болью где-то на грани безумия.
С каждой секундой последние искры его надежды тонут в бездонной чёрной проруби её зрачков.
Я не хочу...
(А ты знаешь, что другие хотят?)
(А ты уверен, что не опасен?)
(А ты знаешь, что справедливо, а что нет?)
(А ТЫ УВЕРЕН, ЧТО НЕ ЗАСЛУЖИЛ ЭТОГО?)

+4

6

[nick]Ginevra Cunningham[/nick][status]разбивались моря о нерушимые скалы[/status][icon]https://funkyimg.com/i/2VfUx.gif[/icon][lz]Джиневра Каннингем, 115 лет, маг, заядлая авантюристка, питающая слабость к забытым ценностям.[/lz]

Она проснулась от сильного запаха гари, бьющего в нос, но не это привлекло внимание Джин. Чародейка спала в одежде, судя по всему, в платье; на лице ощущалась легкая пленка повседневной косметики. Распущенные и завитые локонами волосы завершали этот странный образ.
Несмотря на беспроглядную тьму, Джиневра попыталась встать.
И не смогла.
Ее локти при малейшей попытке подняться тут же упирались в стены, а колени – в потолок. Англичанка не страдала от клаустрофобии, но лишь тогда, когда сама знала, куда направляется. Сейчас же, она понимала, что находится в закрытом тесном месте очень напоминающем...
Ее бросило в жар. Лихорадочно ощупывая пространство вокруг себя ладонями, женщина натыкалась лишь на мягкую обивку гроба, в котором оказалась.
- Нет, не может быть, – легкие зашлись в жутком кашле, запах гари становился все сильнее. Дым уже просачивался внутрь, заставляя с каждым новым судорожным вдохом задыхаться в приступах и спазмах. Магия не срабатывала. То ли сил и концентрации было не достаточно, то ли все способности женщины сковал первобытный страх.
Джиневру Каниннгем посчитали мертвой. И теперь ее тело предают огню.
- Помогите! – используя последние остатки кислорода, она закричала так, как, казалось, никогда, - кто-нибудь! Я здесь! Откройте! Я жива! – сжав кулаки Джин, не жалея себя, начала бить о крышку гроба, яростно борясь за жизнь.

+3

7

Коридор, всё еще скрытый от человеческих глаз, переполнен мучительной тишиной. Здесь словно навсегда остановилось время, и лишь тень, изредка снующая между одинаковыми дверьми, могла нарушить установленный здесь покой. Это продолжалось уже довольно долго, но, кажется, пришло самое время для перемен...

Полоса яркого света упала на пол сквозь небольшую щель, но когтистая четырехпалая лапа поспешно захлопнула дверь. Перед этим успев проскользнуть в образовавшийся проход...


Очередность разбивается на две пары: Isaac Kovacs и Ginevra Cunningham, Riley Griffin и Theo Ives.

+3

8

С каждым вдохом воздух становится все более тягучим, напоминающим жидкое стекло. Каждое движение отдаёт жуткой болью во всех суставах. Звуки становятся все тише и глуше. И лишь зрение остаётся кристально четким, вот только окружающее становится все хуже и хуже. Остаётся только смотреть в старый потёртый прямоугольник теплого света, зависший прямо напротив парня. Смотреть и беспомощно шептать, моля о помощи. Райли видит их всех, что проходят мимо, не обращая на него ни малейшего внимания. Кто-то останавливается напротив, корчит рожи, заливается смехом, но ни одна живая душа не видит и не слышит его. От ужаса, медленно разливающегося по всему его существованию, студент постепенно начинает терять последние остатки разума и самообладания. Тьма и холод окружают все сильнее и сильнее.
«Кто-нибудь! Пожалуйста» - он уже не может шептать, тело будто оказалось вморожено в кусок льда. Но он все еще продолжает видеть. Видит как человек, с которым он решил провести вечер, улыбается кому-то другому, как они держатся за руки, как целуются. Райли хотел бы отвернуться, но не может, остаётся только смотреть. Проходят часы, а может и годы, парень все так же смотрит, потеряв всякую надежду, но вот в толпе людей появляется знакомое лицо.
Из сна меня выводит пронзительный крик будильника. Я пытаюсь встать, но руки меня не слушаются, казалось, что я не спал всю ночь, а разгружал вагоны. Каждый сустав ныл, мышцы дрожали от перенапряжения. В общем, состояние было отвратительное.
Пролежав еще три минуты, мне стало немного лучше, по крайней мере, я уже смог отключить будильник, чтобы тот не продолжал вопить «Barbie Girl». С детства ненавидел эту песню, так что поставить её на звонок самое то. Голова до сих пор гудела, но, я надеялся, что после кофе это все пройдёт. Так что, не откладывая в долгий ящик, я отправился на кухню за спасительной дозой кофеина и никотина, обычный утренний ритуал, без которого ко мне лучше вообще не подходить, а то укушу. Буквально.
Выглянув в окно, я удивился тому, насколько изменилась погода, вроде еще вчера небо было затянуто тучами, а сегодня уже светит солнышко. В общем, прекрасное мартовское утро. Наскоро приняв душ, я начал было протирать зеркало в ванной от пара, как вдруг… я почувствовал, как моя кожа разбивается, словно осколки стекла. Как страх наполняет мои лёгкие и как становится тяжело дышать. Я вспомнил свой кошмар, что преследовал меня уже не одну неделю. Но сегодня все было иначе, сегодня я увидел путь спасения. Человека, что пытался меня либо спасти, либо убить. В любом случае, сейчас это была единственная зацепка, так что, закончив со сборами, я выбежал из дома, запрыгнул в машину и поехал в сторону универа, по пути, стараясь дозвониться до того, к кому я собственно и собрался. Увы, на другом конце постоянно отвечал автоответчик.
-Во имя Хель, возьми трубку, - выругался я, выруливая на парковку перед длинным старым зданием библиотеки. Хотя глупо было полагать, что Тео сегодня будет на работе, суббота и все такое, но за то время, что мы провели вместе, я уже успел уяснить, что при попытке найти его, проще всего начать именно оттуда. Так что, ни минуты не раздумывая, я забежал в читальный зал, оглядываясь в состоянии лёгкой паники, пытаясь найти Айвза.

+3

9

Сырая холодная земля липла к рукам, скользила под ладонями, но мужчина, словно сумасшедший, продолжал налегать на каменную плиту, отдавая все свои силы, которые еще в нем теплились. И когда та наконец-то поддалась, сдвинулась с мертвой, во всех смыслах этого слова, точки, он шумно выдохнул. – Сейчас, сейчас, - говорит он, то ли пытаясь докричаться до женщины, чей голос зовет его из-под земли, то ли успокаивая самого себя. У него получилось. Почти получилось. Кажется, Исааку еще не разу в жизни не приходилось раскапывать могилы, но он понимал, что под плитой должен быть слой земли, а затем крышка гроба или чего-то еще похожего, но точно не зияющая чернотой яма. Ковач всматривается в гнетущую темноту, и не успевает отследить тот момент, когда цепкие бледные пальцы хватают его, утягивая вниз, в пустоту.

Сколько раз в жизни ему казалось, что он уже достиг дна. Пусть не финансового и не социального, но куда более глубокого, более страшного, того, откуда кажется, что выбраться просто-напросто невозможно. И сколько раз это дно, сотканное из отчаяния, казалось ему спасением. И сейчас, когда воздух уже практически перестает поступать в легкие, а он все падает и падает в черную пустоту, все эмоции теряют свой смысл и значение. Они нивелируются, уступая место быстрым картинкам, сменяющимся перед взором мужчины, словно кто-то крутит неведомый калейдоскоп. Совсем раннее детство – морщинистые руки его бабушки, разворачивающие плотную ткань, доставая свежеиспеченную халу, аромат от которой быстро разносится по всей кухне. Вот он впервые видит Лидию, стоя как дурак посреди улицы, будучи не в сила отвести взгляд. Вот он впервые берет на руки свою новорожденную дочь, и та тут же перестает надрывно плакать, хватаясь маленькой ручкой за его палец и мирно засыпая. Картинки меняются, проплывают перед взором, пока бездна участливо принимает Ковача в свои вечные объятия.

Вот он слышит пронзительный крик матери, просит Лидию увести дочь в дальнюю комнату, бежит вслед за матерью на улицу, видит, как она падает на землю, склоняясь над изуродованным телом мужа. Неведомая рука сменяет слайды, не спрашивая Ковача, готов ли он, хочет ли он перед неминуемой гибелью проживать все это заново, видеть, будто бы со стороны, ощущая всю ту боль и страх. Картинки просто меняются, помимо его воли. Он обнимает жену за плечи, а та пытается скрыть слезы, слушая известия о том, как всю семью старшей сестры Исаака увезли в неизвестном направлении. Обшарпанные стены маленькой комнатушки в Будапештском гетто давят на него, когда Ковач не может найти себе места, и будто бы до сих пор не может отдышаться. Вот только очередной поезд догнать нет никакой возможности. Он ничего не умеет и ни на что не годен. Картинка снова меняется – он подрагивающими руками откладывает в сторону книгу, выпрямляется, принимая одно из самых важных в своей жизни решений, просит маленькую сестру собрать вещи, коих у них осталось совсем немного. Еще щелчок – и он по колено в болоте где-то рядом с Мальмё. Еще – и блондинка в медицинской одежде гладит Иду по голове. Щелчок – его сестра уже замужем, и провожает его в Лондон.

Кажется, что скорость становится больше, тянет его вниз, но пропасть все также бесконечная. И все также бессмысленна. Калейдоскоп крутится все быстрее, могила Марион за оградой одного из лондонских кладбищ, его первая личная антикварная лавка, встреча в аукционном доме Парижа… переезды, сделки, древние фолианты и драгоценности, новые банковские счета, растущий бизнес, отели и квартиры, дома и машины… все проплывает мимо, становясь ничего не значащим теперь. Два тела сгорают в костре на берегу небольшой речушки близ Секешфехервара… Лицо Лидии плавно, на его глазах, превращается лишь в отброшенную маску, что нацепила на себя очередная астральная тварь… Распахивается дверь дома, на пороге Джин… Стоп. Ковач чувствует, как резко заканчивается кислород, как сжимается грудная клетка. Но все еще помнит, что она кричала, что он совершенно точно слышал ее голос из-под земли.

Глаза закрываются. Еще секунда, и он ударится о дно той бездны, что увлекла его в свои сети. Еще секунда…


Исаак не сразу понял, что звон существует не только у него в голове. Он с трудом открыл глаза и дотянулся до надрывающегося будильника на прикроватной тумбе. Девять утра… Зачем ему бы надо было заводить будильник на столь раннее время? Суббота – он мог бы позволить себе отдохнуть, как и было положено, но то, что в итоге оказалось сном, слишком сильно беспокоило сейчас мага. Такие вещи не снятся просто так, даже если бы старина Зигмунд сумел бы найти им рациональное психоаналитическое объяснение.

С трудом поднявшись с постели, и приняв душ, мужчина несколько минут внимательно всматривался в свое лицо, отраженное в глади зеркала в ванной комнате. Ничего не напоминало о тех ужасах, что он пережил в, казалось бы, слишком долгом, если не бесконечном сновидении. Разве что усталость и легкая щетина, в остальном он выглядел совершенно также. Откровенно говоря, Исаак надеялся, что сон начнет выветриваться из памяти, забываться, что свойственно сновидениям, но этого не происходило. Он сварил кофе, выпил его, выкурив пару сигарет, но ночные события все также стояли перед глазами. Он нервничал, по-настоящему. Хотя прекрасно понимал, что сон и явь – вещи разные, и даже явь и астрал – тоже.

Тем немногим, кто хорошо знал Ковача, с первого взгляда на него сейчас, стало бы ясно, что с ним что-то не так. В обыденной жизни увидеть мага в джинсах и свитере было практически нонсенсом. Многолетняя привычка к костюмам, туго завязанным галстукам и всей прочей атрибутике официального стиля делала свое дело, и в другом он обычно чувствовал себя некомфортно. Этим же утром, кажется, голова мага была забита куда более серьезными вещами. Остановив машину возле известного отеля, он спешно вышел, наспех переговорив с администратором, и быстрым шагом направился к лестнице. Те секунды, что тянулись непозволительно долго, между стуком в дверь и ее открытием, показались Ковачу воистину бесконечными. – Джин!  - возможно проблема была лишь в его личном восприятии времени в данную секунду, но ждать Исаак не мог, вновь коснувшись дверной ручки, но на этот раз сопровождая прикосновение нужным заклинанием, - Слава Богу! Если что, я не ломал замок. И… с тобой все в порядке? – события сна, все никак не желавшие покидать сознание Исаака, заставляли его нервничать все сильнее.

+4

10

Бесполезно просить.
Требовать.
Умолять и плакать.
Можно сопротивляться. Но тоже бесполезно. Чем сильнее он пытался оттянуть момент, тем быстрее приближалась проклятая дверь. Словно его коляска и медсестра стояли на месте и на самом деле это конец коридора становился всё ближе и ближе. А он лишь бессмысленно дёргается. Как зверь в капкане.
Какую часть себя нужно отгрызть, чтобы вырваться из такой ловушки?
Он лишь обессилел к тому мигу, когда коляска замерла в последний раз. Испещрённая царапинами и пятнами ржавчины, дверь открылась с оглушающим скрипом как пасть больного животного. Ударивший ему в нос затхлый воздух был действительно как из грязной, зловонной пасти.
Пасти, которую так давно, давно не кормили.
Он мог поклясться, что видит как тесные стенки изолятора мелко-мелко дрожат в предвкушении. Это далеко не последнее, что он скоро начнёт видеть.
Из кратковременного оцепенения его выводит нечеловеческий рывок с которым из-под него отобрали коляску, вынудив плюхнуться точно за порогом тесной, голодной клетки. На несколько секунд его взгляд застилает тьма и именно в этот момент челюсти изолятора схлопываются с душераздирающим лязгом.
Это — конечная станция. Дальше тебя только переварят. Медленно разложат на отдельные частицы.
Первая минута.
Внутри, против ожидания, было также холодно как и снаружи.
Ледяная, мёртвая пасть. С пожелтевшими деснами, чьё мясо испещрили пятна неизвестного недуга и от того оно местами висело аж на ничтоках. С чёрными и неизбежно крошившимися костями.
Эта тварь живёт здесь уже так долго. Она больше не стареет, а медленно умирает. Но недостаточно медленно, чтобы перестать пожирать всё, что ещё попадётся под сточившиеся зубы. И это не тщетная надежда выжить назло всему. Это кусок поломанной программы, которой следуют, потому что другой-то и нет.
Вторая минута.
Его ноги дрожат и отказываются держать его после столького времени, проведённого в бездействии. Каждая попытка встать заканчивается на мягком, почти рыхлом полу. Сумеешь встать на колени — не удержишь равновесия и снова падаешь. Удаётся встать уже на одно колено — соскальзываешь на тонком, липкое слое грязи, покрывающем старую ткань. Даже посидеть спокойно невозможно — металлические пряжки ремней болезненно впиваются в тело сквозь грубую, холщённую ткань, едва оно пытается принять расслабленное положение.
Движение — мука, бездействие — пытка.
Четвёртая минута.
Попытка №##43: он стоит. Перед глазами всё плывёт и кружится, и он молится чёрт знает кому лишь бы его не стошнило, иначе он захлебнётся. Из-под повязки по подбородку начинают течь первые слюни. Он трётся прямо об стену за невозможностью использовать руки и теперь всё его лицо покрывают не только слюни и пот после недавней «разминки». Пряди волос липнут к щекам и лбу, всё норовя залезть кончиками-иглами ему прямиком в глаза.
Без глаз ему бы не пришлось смотреть в крохотное прямоугольное окошко на обглоданной ржачиной двери. Но он не только смотрит, он ковыляет ближе и прямиком вжимается лицом в ледяную решётку.
Будь он змеёй, она не былы бы преградой.
(От рук уже избавились.)
Но не он задавал здесь правила.
Задавало что-то совсем другое, ловко прячущееся под белоснежной штукатуркой стен и стерильным светом флюоресцентных ламп. Где-то за двумя рядами дверей по бокам коридора, стремящегося в бесконечность. Они ухмылялись ему одинаковыми, ржавыми ртами, будто были частями одного циклопического организма, притворяющегося лечебницей.
Если когда-то давно здесь и были люди, они или сбежали или стали едой.
Никто за ним не придёт.
Где бы там снаружи не произошла ошибка, где бы там во внешнем мире его отчаянно не доставало, его не будут искать.
Его уже похоронили. В брюхе буквального олицетворения тотальной изоляции.
За ним никто не придёт.
Седьмая минута.
Его глазам очень больно от разъедающей их соли. Так много и горько он не плакал... да никогда ещё в своей затянувшейся жизни. Он снова лежит: он незаметно для себя сполз на пол, когда его одолели неконтролируемые рыдания. Ему было больно при каждом судорожном вдохе, но он не мог остановиться и боль выжимала из него только больше слёз, пока и они всё-таки не кончились. А их было так много. Ему казалось их хватит, чтобы затопить эту чёртову клетку и наконец-то забыть, что он находиться в чьём-то брюхе и медленно переваривается.
Вместо этого он мог представить себя в бескрайнем солёном океане, по чьему дну он путешествует как в замедленной съёмке, в неполноценной невесомости.
Он никогда в своей жизни не плавал.
Из-под повязки раздаётся сухой кашель. Интересно как он представлял себе путешествие под водой, не умея плавать?
Точно так же как человек, ходящий во сне и постоянно видящий кошмары, надеется, что не убьёт однажды свою возлюбленную, если будет просто спать с ней в одной постели.
Иногда наступают моменты, когда просто хочется самых абсурдных вещей.
Друзей.
Любви.
Семью.
Жизнь нормального человека.
Абсурдные желания для существа, ужом извивающимся на полу изолятора, потому что в тугой смирительной рубашке оно больше не чувствует своих рук.
Одиннадцатая минута.
Я знаю, что вы живые.
Я знаю, что вы меня слышите и чувствуете каждое движение.
Поговорите со мной остатками сожранных вами людей.
Поговорите со мной болезнью, медленно стирающую ваши кости в пыль.
Пожалуйста.
Пожалуйста, я не могу говорить.
Но у нас целая бесконечность наедине.
Целая бесконечность вместе.
Я умею ждать...
...когда знаю, что здесь есть кто-то ещё помимо меня.
Только не говорите мне, что я один.
Всё, что угодно, только
не замолкай
не останавливайся
не уходи.
Будь рядом. И поговори со мной.
Я умру, когда останусь один.
Шестнадцатая минута.
Единственный языком, на котором с ним говорит эта кошмарная, необъятная тварь, в чьём брюхе он до сих пор варился — тиканье часов. Мучительно медленных часов, где каждая секунда — это трудоёмкие и выматывающие шаги в зыбучем болоте.
Тиканье, доносившееся из гнилого мяса стен, внутри которых сновали невидимые глазу мыши.
Тиканье, раздающееся прямо в его слабо дышащей от усталости груди.
Тиканье, методично сверлившее его уже часами неподвижные руки.
Тиканье крошечных коготков, скребущих неясно чьи почерневшие кости.
Тиканье крошечных зубов, методично пожирающих его изнутри.
Тиканье крошечн-
Время тянулось в ту же бесконечность, что и безупречно-белый коридор снаружи, под которым скрывалось ровным счётом ничего, кроме его собственного безумия.
Одинокого, одинокого безумия.
Семнадцатая минута.
Ему хочется стать неодушевлённой частью этого заброшенного изолятора: куском ваты, гнилой деревяшкой или ржавым винтиком... Неодушевлённые предметы свободны от страданий. Одушевлённые впитывают страдания, становясь самим страданием.
Ему хочется наконец-то увидеть другого человека. Прикоснуться к нему. Сожрать с потрохами. Обречь на мучительную смерть, одним укусом впрыснув под кожу чистую, невыносимую боль, которая сначала сожрёт руки, а затем и разум.
Он медленно умирает, но до сих пор испытывает чудовищный голод.
И это не тщетная жажда выжить, плюнув любым обстоятельства в лицо. Это кусок извращённой программы, которой не должно было существовать в первую очередь. Но ничего не остаётся как следовать ей, потому что другой-то нет.
Под ухом, тем временем, всё продолжают тикать несуществующие часы-сердце-мыши. Настолько громко, что тиканье вскоре сменяет пищание дрелью вонзающееся в мозг через ухо. Мыши-часы-сердце надрываются в этой единственной, омерзительной ноте.
И тогда звук лишает его зрения.
***
Его кошмарный сон обрубило как телефонный звонок во время непогоды. Но следы, которые он оставил на нём, Тео всё ещё чувствовал чересчур ярко. Ему понадобилось несколько минут, чтобы убедить себя, что его руки не взорвуться мучительной болью, если он пошевелит хоть единым мускулом.
Это всего лишь сон. Это только сон.
Несколько невыносимо-медленных минут, во время которых собственные мокрые от пота подушки и простынь было слишком легко спутать с сырым полом изолятора. Писклявый, до зубовного скрежета стандартный сигнал будильника продолжал взгрызаться в мозг невидимым грызуном. С тяжёлым стоном Тео всё же заставил себя перевернуться на другой бок и взять руки телефон.
Яркий экран слепил до слёз в глазах.
Как оказалось, его будильник уже битый час пытался достучаться до него, ибо Тео был одним из тех людей, кто работает и по субботам. Паника от того, что он бессовестно проспал сумела прогнать остатки сонливости, а вместе с ними и обрывки безумного сновидения. Тео собрался и привёл себя в порядок в рекордные сроки, большей частью благодаря тому, что решил не запариваться над завтраком — в буфете ещё успеет поесть. И когда он впопыхах выбежал на улицу, чтобы бегом за минуту пересечь расстояние до университета, Тео только многим позже вспомнил, что не взял с собой телефон.
К своему везению, каким-то чудом тайм-менеджемента Тео умудрился не опоздать. Но едва он сел за свой рабочий стол, как тут же растёкся по нему тяжёлодышащей амёбой. За своим дыханием он даже не слышал деликатных смешков своих коллег, бросавших на него насмешливые взгляды. А если бы и заметил, не нашёл бы в себе сил отреагировать. Отдышавшись, Тео, вместо привычных приветствий, сразу же погрузился в работу, от чего чужое веселье непривычно быстро сникло.
Но и за компьютером он долго не сидел. Даже полностью проснувшись, ему было нестерпимо смотреть на яркий, голубой свет экрана. Он слишком сильно напоминал ему флюоресцентные лампы из сна, поэтому при первой же возможности Тео поторопился окунуться в более социальные стороны своей работы. По субботам чаще всего заходили дети со своими родителями, а им обычно требовался особый подход.
И всё же несмотря на все усилия держаться как можно ближе к другим людям, Тео не чувствовал себя лучше. Как ни парадоксально, но ему совсем наоборот хотелось сбежать в любое более спокойное, безопасное и тёплое место, где он без спешки мог вернуть себе душевное равновесие.
Но как всего один сон может довести его до столь взвинченного состояния?
Может, если один и тот же сон приходит не раз, не два и не три. И это всего за неделю.
И с каждым разом кроличья нора становилась только глубже, а её стены — скольже.
Когда в библиотеку встревоженным вихрем влетел сам Райли, Тео, будучи скрытым одним из стеллажей, увидел того раньше, чем студент увидел бы его. Дальше Тео уже действовал на едином порыве.
Осторожно взяв Райли за руку, он увёл его за стеллажи, подальше от чужих глаз, чтобы не смущать ни того, ни самих посетителей. Потому что следующим шагом Тео просто прижался к нему, крепко обвив руками так, как будто если он отпустит, то потеряет последний якорь, связующий его с обычной реальностью. И только сейчас, оказавшись так близко к любимому человеку, Тео чувствует, что до сих пор совсем мелко дрожит.
Спустя полминуты он с тихим вздохом ослабляет свою хватку, пусть и не отпускает Райли до конца. И зарывается мимолётно носом тому в плечо, прикрывая глаза, желая и другими чувствами убедиться, что студент был реален.
Через привычный запах крепкого кофе и одной и той же марки сигарет.
Через тепло, греющее ему щетинистую щёку.
И через знакомый стук сердца, который сейчас звучал далеко не так расслабленно, как Тео того ожидал. Это был тревожный ритм, практически индентичный его собственному.
— Что-то тебя тоже напугало этим утром? - тихо выдохнул он ему в ухо, а после, неохотно, но всё же остранился.

+3

11

Библиотека, ставшая за последние дни такой привычной и родимой, сейчас не давала мне той дозы спокойствия, которая мне была так нужна. Даже строго посмотревшая в мою сторону миссис Картер, обычный ее взгляд, не прибавила уверенности. Но я был рад увидеть здесь хотя бы ее, ведь она всегда знала, где найти любого сотрудника библиотеки. Правда только в рабочее время, ну да не суть. Вот только план мой провалился, едва я начал движение в сторону женщины, как почувствовал чужую руку на своем запястье, что уводила меня куда-то в сторону. Первой мыслью было начать ругаться, но затем в поле зрения попал и сам «буксир». С облегчением выдохнув, я немного расслабился и отправился за Тео уже на своих двоих.
-Тео, задушишь, - сказал я в плечо мужчины, утопая в объятиях последнего. Тем не менее, я и сам был рад видеть его. Подумать только за несколько месяцев я уже привык к библиотекарю настолько, что даже не шугался как раньше от привычки суккуба к спонтанным прикосновениям. Ну, по крайней мене теперь я дергался не так часто. А сейчас же, я и сам был рад почувствовать, что этот Тео живой и реальный. Что его щетина все так же щекочет мне шею, что вечно лохматая шевелюра лезет в глаза. Сейчас было плевать на все это, главное, что он был рядом, и только это могло немного меня успокоить.
А затем мужчина задал вопрос, от которого на меня вновь хлынули воспоминания, что могли привести к очередной панической атаке, чего мне совсем не хотелось в реалиях царства пыли и бумаги.
-Дело в том… - машинально уловив движение за спиной Айвза, я на секунду напрягся, но потом, сфокусировав зрение, увидел студента, что просто пытался найти какую-то книгу как раз в том ряду, где мы с Тео прятались. Я замолчал, пытаясь взглядом показать третьему лишниму, что он собственно третий лишний. Попытка была настолько безуспешной, что студент решил остаться подольше, изучая самую бесполезную вещь в этом мире – руководство по сборке пылесоса конца сороковых годов прошлого века. В общем, ничего не оставалось, так что, уже я взял суккуба за руку и повел в более безжизненный ряд.
-Тео, - начал я, остановившись, но не опуская руки собеседника. – Тебе случайно ничего не снилось сегодня? Каких-нибудь лабиринтов, коридоров или зеркал?

+3

12

— Хм, - Тео задумчиво нахмурился, мимолётно оглядываясь в новом ряду. Пока что здесь не было ни души, но надолго ли это? Библиотека медленно, но верно заполнялась посетителями. К тому же Тео рано или поздно придётся оторваться в пользу своих рабочих обязанностей. У него мелькнула мысль, отвести Райли в архив, но даже если в эту часть библиотеки посетители не имели столь свободный доступ, всегда оставались сотрудники. Когда Тео, всё ещё размышляя, принялся почёсывать подбородок, его взгляд остановился на лестнице, ведущей на второй этаж библиотеки.
— Давай пойдём сначала наверх, в один из конференц-залов. На сегодня не запланировано никаких курсов и презентаций, так что нас никто не будет подслушивать и дёргать.
Ключи у него были с собой, поэтому они могли не возвращаться к стойке. Мягко сжав ладонь Райли напоследок, Тео высвободил свою, держа в уме мысль, что двое держащихся за ручки мужчин, идущих в пустые залы наверху вызовут не самый здоровый интерес. Второй этаж хорошо просматривался снизу, не имея цельного пола.
— Тео? - стоило же помянуть чёрта. Один из его коллег, бесшумно пришедший в ряд с тележкой нагруженной книгами (как эта дьявольская железяка умудряется не скрипеть на каждом шагу в самые неподходящие моменты?), смерял его и Райли недоумённый взглядом. - Ты куда идёшь? Сегодня ж вроде ничего не проводят, для чего нужно идти на второй этаж? Или я что-то забыл?
— Нет, всё правильно, Уилл. Просто мистер Гриффин только что подошёл ко мне и сообщил, что забыл вчера на вечернем курсе свою флэшку с материалами, нужными ему к понедельнику. Так ведь? - Тео перевёл взгляд на Райли и его ладонь легла тому на плечу в нейтральном жесте, очевидно намекая, чтобы он подыграл.
— Уборщица вроде ничего не находила сегодня утром, но мало ли, - Уилл пожал плечами. - Иногда проще найти детали от киндер-сюрпризов, нежели эти штуки, - последнее он уже пробурчал себе под нос, уткнувшись обратно в свои бумаги и очевидно забыв про Райли и Тео.
Тео же терять больше времени не стал и повёл студента наверх. Там, немного поплутав по коридорам, он нашёл дверь в зал без стеклянных стен, и оказавшись внутри, запер дверь за собой. На всякий случай.
В тишине пустого зала, Тео со вздохом плюхнулся на ближайший стул и сложил руки на его спинке. Лабиринты, коридоры, зеркала. Ему было одновременно страшно и жутко любопытно узнать, компонентами какого кошмара могли быть эти три вещи, если его, дикое на первый взгляд, предположение верно. Но отвечать вопросами на вопрос не слишком вежливо и он решил начать со своих злоключений.
— Я припоминаю коридор, но вместо лабиринтов и зеркал у меня были больница и изолятор. Как в фильмах ужасах про психиатрические лечебницы, понимаешь о чём я? - новый вздох, и он уронил голову на руки, прикрыв глаза. Только вместо кратковременного облегчения перед внутренним взором только ярче замелькали кошмарные кадры. Как он провёл семнадцать минут как семнадцать часов в полнейшей изоляции. Абсолютно беспомощный
Он резко вскинул голову и тряхнул ей хорошенько, возвращаясь обратно в реальность.
— Я был совершенно один, не считая какой-то медсестры запихнувшей меня в ту комнату. А ты? Ты тоже был один в своём сне?
Было что-то странное в том, чтобы вот так сидеть и обсуждать свои сны, будто в них крылся какой-то вселенский заговор или чего по-хуже. Прошло уже несколько месяцев с последних сверхъестественный событий, с чего бы им начать происходить снова? Сны — не более, чем продукт переживаний дня, а повторяющиеся сны могли быть первым звоночком, указывающим на какие-то глубоколежащие ментальные проблемы.
Или на то, что кто-то непрошенно лезет своими лапами им в головы. Его пальцы до побеления сжали спинку стула, стоило Тео вспомнить, что он сам способен манипулировать чужие сны. Почему это не может уметь кто-то ещё?
— Твой сон... он тоже повторяется каждую ночь? - в нём всё ещё силён скепсис по отношению к происходящему, хотя бы потому что ему не хочется верить в то, что некто (или нечто) играет с ними в жестокую игру с неизвестными правилами. Но прежде, чем записываться на учёт к психиатру, стоит сперва проверить любые, даже самые причудливые варианты.

+3

13

Несмотря на то, что было утро субботы библиотека начала постепенно наполняться кучей народа. Студенты пытались как можно быстрее доделать какие-то задания к понедельнику (а некоторые вообще только за них садились), так что я краем глаза уже уловил знакомые выражения лиц. Кто-то даже попытался окликнуть меня, чтобы быстрее покинуть непривычную для них обстановку и нагрузить меня кучей информации. Все же за пару лет я умудрился заработать репутацию человека, который сможет из всего того дерьма в чужих головах сделать доклад минимум на четверку. Сейчас же мне было совсем не до этого, так что, даже если кто-то и подошел бы с просьбой о помощи, то я бы послал его в долгое пешее эротическое. К счастью, Тео тоже понимал, что сейчас для серьёзного разговора лучше уйти подальше с чужих глаз. Поэтому, невразумительно что-то пробурчав про моего историка и то, что я скорее застрелюсь, нежели не сдам задание, мы смогли избавиться от лишних ушей других работников библиотеки. Тео же в свою очередь отвел меня на второй этаж, где обычно было куда меньше народу, хотя бы потому, что все двери были запертыми, а ключи библиотекари давали ооочень неохотно – казённое государственное имущество как-никак.
Тем не менее, мы все же остались в одиночестве, которое давало возможность поговорить, не опасаясь, что кто-то в очередной раз попытается прервать нас. Я чувствовал, что Тео некомфортно говорить о произошедшем, с другой стороны сейчас был реальный шанс, если и не помочь, то хотя бы отпустить кошмары. Вот только от услышанного я в ужасе застыл, испуганно глядя на мужчину. По сравнению с его кошмаром, мой был просто прогулочкой по летнему саду. Но тем не менее, я осознавал, что меня психушка не пугает так сильно, как могла бы. Я медленно подошёл к мужчине и положил свою руку тому на предплечье в немного поддерживающем жесте.
-Ты прав, он повторяется, - начал я, присаживаясь на корточки рядом с библиотекарем. Меня если быть до конца честным обрадовал тот факт, что не я один схожу с ума, а значит есть действительно какая-то связь во всем произошедшем. Вот только говорить про это было все равно как-то жутковато. Так что, я уперся лбом в бедро Тео, чтобы хоть немного сохранить равновесие. Как физическое, так и душевное.
-Помнишь пару недель назад в Уэстбурке был какой-то праздник с аттракционами и прочим. Так вот, я каждую ночь оказываюсь в чем-то подобном. Но кончается все тем, что я оказываюсь внутри лабиринта кривых зеркал. Вижу и слышу всех, вот только меня никто не видит.
Я делаю паузу, чтобы немного успокоиться и привести мысли в порядок. Говорить об этом вот так оказалось действительно сложно, но я чувствовал, как с каждым словом страх, поселившийся у меня где-то в районе желудка, начинает постепенно отпускать. Приятное чувство на самом деле.
-Но знаешь, - продолжаю я. – Сегодня все изменилось.
Я подымаю голову и смотрю в глаза Айвза. С тех пор как мужчина ворвался в мою жизнь, я перестал постоянно бояться того, что кто-то может подумать обо мне что-то не то. Да, порой я все еще дергался, как сумасшедший по поводу и нет, но все же это было лучше, чем год назад.
-Сегодня там появился ты.

+3

14

Когда крышка гроба стала ощутимо горячей и в красиво украшенном белой тканью потолке ее последнего пристанища начали проявляться черные пятна, Джин поняла, что это конец. Крики о помощи перетекли из слов в нескончаемый вопль отчаяния и боли, потому что огонь начал добираться до ее платья, сжигая тонкую кожу ног. В нос ударил резкий запах паленой плоти, легкие зашлись в непрерывающемся кашле, глаза неимоверно жгло от дыма и слез. Вскоре удары о крышку гроба прекратились. Стихли все звуки, кроме мерного потрескивания древесины в огне.

Такое бывает нечасто, но в этот раз будильник на телефоне послужил настоящим спасением.
Тяжело дыша, женщина еще некоторое время оставалась лежать неподвижно на широкой кровати с атласными простынями, привыкая к звукам спокойной мелодии и пространству вокруг.
Прохладный душ постепенно приводил ее в чувства, а после французского завтрака, поданного в номер, Джиневра и вовсе списала прошедший слишком реалистичный кошмар на текущее состояния своего организма, поддающееся проклятью. Скептически осмотрев на боку темное пятно в виде спирали, она поспешила одернуть край водолазки, решая оставить насущные проблемы на потом. Хотя бы до того момента, как им с Исааком придется искать ведьму, которая до сих пор не отозвалась.

Раздавшийся голос за дверью заставил ее вздрогнуть.
С уст сорвалось раздраженное ругательство – она что, теперь на каждый шорох будет так реагировать?
Ковача нельзя было назвать нетерпеливым, однако именно таким он вошел в снимаемый ею номер, чем вызвал смесь удивления и опасливости на лице чародейки.
- Учитывая то, о чем мы оба с тобой знаем, - начала осторожно отвечать, вглядываясь в знакомые черты лица мужчины и подходя ближе, - думаю, что я в относительном порядке, - ей не хотелось лишний раз произносить вслух о своей главной проблеме, поэтому брюнетка добавила лишь то, с чем столкнулась совсем недавно, - просто кошмары мучают.
Заметив изменения во взгляде мага, Джин, нахмурившись, спросила:
- А у тебя все в порядке? Почему ты не дождался, когда я сама открою дверь? Это как-то связано с Селиной?

[nick]Ginevra Cunningham[/nick][status]разбивались моря о нерушимые скалы[/status][icon]https://funkyimg.com/i/2VfUx.gif[/icon][lz]Джиневра Каннингем, 115 лет, маг, заядлая авантюристка, питающая слабость к забытым ценностям.[/lz]

+3

15

Ковач по-настоящему нервничал, и это было видно невооруженным глазом – и в его непривычном внешнем виде, и в той поспешности, с которой он не сумел даже дождаться открытия двери, в конце концов, в легком акценте, проскальзывающем в произносимых сейчас словах. Однако, Джиневра была перед ним, живая, и на первый взгляд, по крайней мере, целая и невредимая. Хотелось бы в это верить. Мужчина снял пальто, практически не глядя кинув его на спинку кресла. – Вот о кошмарах я и хотел поговорить, - все также серьезно посмотрев на женщину, может даже чуть дольше, чем следовало бы, Исаак сел в тоже самое кресло, облокачиваясь о его спинку, и все же сдерживая тяжелый вздох.

- Почему? – ответ на этот вопрос казался сейчас Ковачу очевидным, но, не Джиневре. А учитывая его спонтанность и общую странность поведения, объяснить, наверное, все-таки стоило. Пусть маг и не любил говорить о таких вещах вслух. – Переживал, - коротко и по делу, и все равно недостаточно, он это прекрасно понимает, дополняя ранее сказанное слово, - За тебя, - на несколько секунд Ковач все-таки отводит взгляд, делая вид, что изучает стеклянную бутылку минеральной воды на небольшом столике. Впрочем, он говорил правду, с тем лишь нюансом, что переживания уменьшились, когда он увидел Джин, но не исчезли до конца. Исаак достаточно знал о магии, и о том, что даже простой сон или случайно промелькнувшая мысль, могут иметь колоссальное значение, а потому не мог делать вид, что это просто ночной кошмар. И дело не только в чрезмерной реалистичности, и не в том, что даже спустя несколько часов после резкого пробуждения, он все еще помнил каждую самую мелкую деталь. Здесь было что-то другое. Что-то неправильное, не имеющее отношений непосредственно к обычным сновидениям. Даже с чисто научной точки зрения.

- Мне жаль, Джин, но про Селину я ничего нового сказать не могу, - мужчина покачал головой, - Но этой ночью мне снился сон. Кошмар. Не знаю даже как это правильно назвать, - легкая горькая усмешка на миг озарила лицо мага, после чего он продолжил, - И я хочу рассказать тебе, что именно мне снилось, - звучало глупо, наверное. Мчаться через половину города на предельной скорости, открывать магией дверной замок, просто чтобы рассказать сюжет страшного сновидения. Для кого-то другого, да, это показалось бы сущим бредом. Но Ковач считал по-другому. А после того, как Джин заикнулась о кошмарах, эта уверенность у мужчины значительно возросла.

Рассказывая, Исаак старался не вдаваться в подробности, и уж тем более не описывать собственные эмоции и ощущения, отдавая предпочтение лишь сухим фактам. Хотя, вероятно, интонации и паузы, которые он периодически делал в своем монологе, выдавали мужчину с головой. Но сейчас не это было главное. Отнюдь не это. – Ты не против? – он все же кивнул на бутылку с водой, откручивая крышку, и налив прозрачную жидкость в стакан, в один глоток выпил более половины. Было бы неплохо покурить, но заморачиваться со всякими магическими штуками для обмана датчиков дыма и устранения табачного запаха сейчас не было ни времени, ни желания. Успеется еще. – Я совершенно точно слышал твой голос, Джин. – он наконец-то дошел до концовки сновидения, рассказывая о могиле, о том, как слышал, что она зовет на помощь, как изо всех сил пытался сдвинуть тяжелую плиту, затем раскидывал землю, и наконец о той бездне, что поглотила его в конечном итоге. – Знаешь, мне не дает покоя это… не могу назвать это сном, - Ковач покачал головой, допил остатки воды, особо легче все равно не становилось. Ему было бы крайне сложно попробовать хоть как-то описать собственные эмоции сейчас. Что так сильно не давало ему покоя? Ведь реальность, настоящая, вроде бы никак не изменилась. И у него есть дела поважнее, например, найти дух ведьмы, когда он впервые за все время действительно стал так нужен.

Мужчина поднялся на ноги, не в силах более сидеть на одном месте, прошелся вдоль стены, а затем вернулся обратно, подходя к Джиневре. – Я вижу, что все вроде бы в порядке, однако… - Ковач коснулся ее руки, практически сразу убирая ладонь, будто бы совершил нечто сверх дозволенного, - Расскажешь, что снилось тебе?

+4

16

Переживал?
Рука, переставляющая бутылку с минералкой, на мгновение замерла, а взгляд удивленно воззрился на мага.
- Ты лучше всех знаешь, что я могу за себя постоять, - ирония лишь слегка промелькнула в голосе, довершая образ самостоятельной и нерушимой дамы, которой не нужна ни помощь, ни чужая забота. Но Исаак не был чужим. Никогда.
- Пожалуй, на всем свете не найдется человека, кто мог бы за меня переживать, кроме тебя, - ее тон заметно смягчился, а губы дрогнули в благодарной улыбке. Ему не ли знать, в какие переделки совала свой нос брюнетка и до и после их знакомства и замужества. Чаще Каннингем сама справлялась с поставленными задачами, даже если они были довольно опасны для жизни, но были дни, когда Ковач шел рядом и присутствовал при осуществлении некоторых безумных идей, связанных с поиском очередного артефакта.
Однако его переживания из-за ночных кошмаров казались ей преувеличенными.
До того момента, когда он рассказал ей содержимое сегодняшнего сна.
Легкий кивок головой послужил ему ответом на вопрос, который она даже не расслышала. По телу пробежал неприятный озноб, хотя чародейка была одета и явно не мерзла. О том, что ей все это не нравится, говорили ее молчание и сошедшиеся на переносице тонкие брови. Во время всего рассказа она не задавала вопросов, отводила взгляд и стояла прикованная к месту возле окна, откуда периодически доносились звуки проезжающих мимо автомобилей.
Мелькнувшая тень, мягкая поступь ног и невесомое прикосновение его ладони вернули ее из пучины раздумий и зарождающего страха, которому она пока не позволяла вырваться наружу. Рациональный, насколько это возможно, учитывая их происхождение, ум оставался при том мнении, где это просто кошмар. Жуткое сновидение.
В боку что-то неприятно кольнуло, но Джин не обратила на это внимания, нехотя вспоминая прошедшую ночь. Она хотела предложить оставить сны в прошлом, но, поймав напряженный взгляд Ковача, в последний момент передумала.
- Я действительно кричала, но не в твоем сне, а в своем, - не отходя назад, никак не увеличивая расстояние между ними, находясь рядом с ним, брюнетке ее ужас не цеплял так сильно, - я лежала в закрытом гробу при всем параде. Потом его подожги. И я сгорела.
Возникшая тягостная тишина как никогда давила на плечи. Слегка передернув ими, Джиневра постаралась сбросить с себя этот груз и попыталась легкомысленно отшутиться:
- Платье на мне было самого простого кроя, кажется, с рюшками. С рюшками, представляешь? И белое. Это точно был лишь плод растревоженного подсознания. Как и у тебя.
Протянув руку, она сжала его ладонь, внимательно заглядывая в глаза.
- Из-за знания о проклятье нам и снится подобное.
Ей хотелось в это верить. Очень.
Правый бок снова стянула боль, сильнее прежнего.
- Извини, я сейчас, - поспешно опустив его руки, Джин отправилась в ванную комнату к большому зеркалу и приподняла край кофты. Даже тому, кто видел шрам от проклятья лишь единожды, стало бы заметно, что он расширился. Если раньше пятно покрывало небольшой участок кожи под ребрами, то теперь оно распространилось, прибавив со всех сторон сантиметров десять.
Видимо ее судорожный вздох был слышен из комнаты, потому что вскоре в отражении она увидела Исаака.
- Я думала, у меня есть еще время, - шепчет, боясь отвести взгляд, будто под ее присмотром возможно остановить неминуемое.

[nick]Ginevra Cunningham[/nick][status]разбивались моря о нерушимые скалы[/status][icon]https://funkyimg.com/i/2VfUx.gif[/icon][lz]Джиневра Каннингем, 115 лет, маг, заядлая авантюристка, питающая слабость к забытым ценностям.[/lz]

+4

17

Тео поднимает взгляд на Райли и всё же выдавливает из себя улыбку — усталую, но благодарную. Он легонько пожимает его ладонь в ответ, и это приятное напоминание, что здесь и сейчас он не один. Стоит ли за снами что-то большее и жуткое, чем кажется на первый взгляд, или всё это окажется ложной тревогой — именно в данный миг сей вопрос отходит на второй план. Он немного поворачивает свой торс вбок, чтобы опустить голову на руку, в свою очередь опирающуюся о спинку стула. Его вторая рука тем временем легла на затылок прижавшегося к его ноге Райли и принялась ласково поглаживать того по голове, иногда ероша волосы, но тут же снова приглаживая. Тео сделал это не задумываясь, практически рефлекторно, и сразу же почувствовал как оно его успокаивает. Прикрыв глаза, он чуть было не забывается в монотонных, мягких движениях своей руки. Не хотелось больше ничего говорить и дальше распутывать эту загадку, незаметно обвивающую его шею как петля. Только наслаждаться тишиной и близостью другого человека.
— Случайно не тот, куда мы хотели поехать, но так и не смогли? - лениво тянет Тео, приоткрывая глаза и смотря на Райли из-под полу-опущенных век, сверху вниз. Они так нечасто выбираюся куда-то за пределы Аркхема. Да что там Аркхема, дальше университета и собственных домов иногда невозможно выйти. Дела никогда не кончаются, а часик отведённый на веселье становится всё короче, чем старше становишься. Но их обоих не должно было беспокоить нехватка времени, потому что у обоих времени было предостаточно. Обычный человек мог только мечтать о таком запасе.
Его рука резко прекращает своё движение, остановившись на пол-пути к затылку студента.
— Ох, Райли... - тот не видел лица Тео, но в его голосе отчётливо звенит сожаление, сопережевание... и незаметно где-то за ними страх.
Что страшнее: оказаться запертым и знать, что ты один, сам себе помочь не в состоянии и никого нет рядом кто пришёл бы помочь... или оказаться запертым в непосредственной близости от своего спасения, неспособный дотянуться, дозваться, в вечном неведении, а придёт ли эта помощь когда-нибудь? Тео всего на секунду представил какого было Райли в его клетке и его проняла заметная дрожь. Ему не хотелось соревноваться, чей кошмар был хуже (большей глупости и придумать нельзя). Ему хотелось опуститься рядом с Райли на пол и держать того в своих крепких объятиях, не отпуская столько сколько вообще возможно. Чтобы тот больше никогда не чувствовал себя потерянным и брошенным.
Чтобы его никто не отобрал у Тео.
Никогда.
Ни здесь, ни в царстве снов.
Но Тео знает, поддайся он этому порыву и Райли всё это слишком быстро станет чересчур. Поэтому он лишь осторожно наклоняется и оставляет быстрый поцелуй на его макушке. Он выпрямляется как раз к тому моменту, когда Райли возобновляет свою речь и поднимает на него свои глаза. Голос студента звучит уже ровнее и легче, что не может не обрадовать, но то что он говорит застаёт Тео врасплох.
— Я? Я что-то сделал там? - он старается быть сдержанным в своём любопытстве, и ему удаётся, не без труда, приглушить свой немалый интерес к неожиданной детали чужого сна. Спас ли он Райли из его ловушки? Причинил ли ему вред? Может он ничего и не успел сделать? Вариантов было уйма, но какой из них был верным Тео, видимо, уже не узнает.
Тео мог поклясться, что запер дверь в зал на ключ. Но это не помешало ей широко и громко распахнуться, разрывая тихую, интимную атмосферу на клочки. Стул Тео с грохотом падает, добавляя громкости новому повороту событий, когда тот резко подскакивает и в процессе чуть ли не падает на пол.
— Нет, нет, нет, нет, нет, нет... - испуганно бормочет он, ловя равновесие, его глаза намертво прикованы к людям, деловито и по-хозяйски вошедших в зал.
Этого не могло быть.
Это не могло быть реальным.
Это могло быть только плохой шуткой.
Игрой воображения.
Очередным сном.
Он смотрит на блестящие на свету иглы шприцов в руках санитаров и на холодные-холодные руки знакомой медсестры, держашие...
Нет.
Это ошибка.
Он ничего не сделал.
Они не могут...
Его мысли бьются беспомощными насекомыми о невидимый барьер, пока он пятиться подальше от неумолимо приближающихся санитаров. В их безжалостно-холодных лицах читается только одно:
Они могут.
И они сделают.
И им будет плевать как громко ты будешь кричать.
Тебя уже заждался твой новый дом.
В какой-то момент спина Тео натыкается на стену — бежать дальше некуда. Санитары обходят длиный стол с обоих сторон, с профессиональной неспешностью заключая его в тиски. Тео дрожит, но не может и с места сдвинуться, только панически вытаращиться на первого приблизевшегося к нему человека. Он грубо хватает Тео за руку и заносит шпритц, и тому кажется будто над его головой занесли плаху. Сердце колотиться с такой силой как если бы действительно предпочло смерть бесконечной изоляции.
Но что-то в этот раз не так. Санитар мешкает, оцепевневший от прямого взгляда в глаза напуганного суккуба. Осознание врывается в его голову быстрее пули. Он не беспомощен. Он ещё может сопротивляться. Ещё не всё потеряно. Они всего лишь люди.
Неужели ты позволишь собственной еде одолеть себя?
Тео вырывается из чужой хватки с неожиданной, даже для самого себя, силы и юрко уворачиваясь от
(таких медлительных)
других людей, бежит. Бежит обратно к выходу так, как никогда ещё в своей жизни не бегал. Но спасительную дверь перекрывает последнее и самое ненавистное препятствие. В этот раз, смотря в её холодные и тёмные как бездонная прорубь глаза, он не боится и не плачет.
В этот раз он очень зол.
Пусть Тео до сих не мог назвать себя мастером по чатси контроля эмоций, но одно чувство он мог годами держать в узде как никакое иное: гнев. Каждый кто хотя бы мельком знал Тео, никогда не видел чтобы этот добродушный и милый человек хоть когда-либо злился. По-настоящему злился, громко и обжигающе.
Агрессия переполняется буквально каждую его жилу. Ему некуда бежать и он снова жмётся спиной к стене, но на этот раз не пытается стать мельче или залезть на стену. В грубом болезненном замке своих рук он держит злосчастную медсестру и ей иключительно повезло, что он не задушил её той проклятой смирительной рубашкой в тот же миг как налетел на неё.
— Ни шагу дальше... - злобно шипит Тео, скалясь.
Иначе он свернёт ей шею.
Иначе он убьёт каждого, кто находится с ним в этой комнате.
Не можешь бежать — бей.
Бей.
Убей.
Он не отступится ни перед чем ради собственной свободы. Никакая цена не была для него в сей миг слишком высокой. Он убьёт даже самого себя, если другого выхода не будет. И эта мысль его не пугала. Страха больше не осталось. Его вытеснило крышесносное марево ярости.
Он не позволит какому-то стаду овец посадить себя на привязь и бросить гнить в клетке.
Он заставит их пожалеть об этом решении.
Тот шанс, который он им только что дал, был тонок как нитка, на которой сейчас висел его рассудок. Лишь одно неверное движение...

Отредактировано Theo Ives (14-11-2019 16:20:23)

+3

18

Я никогда не задумывался о значении фразы «затишье перед бурей». В Новой Зеландии гроза начиналась мгновенно и без предупреждения, а в Кентукки, наоборот, наступала медленно, но уверенно. И вот именно сейчас я наконец почувствовал этот момент абсолютного спокойствия, который разделился буквально одним ударом сердца. Вот мы с Тео сидим и относительно мило обсуждаем наши сны, нас окружает лишь тишина, да редкий скрип остывшего здания. Но спустя секунду изменилось все.
Когда хлопнула дверь, первым моим желанием было развернуться и по-звериному заорать на непрошенных гостей, которые нарушили этот момент. Вот только помешал мне сделать это сам Тео, вскочивший со стула, от чего мебель с приличным ускорением ударила меня в бровь. Из глаз посыпались искры, а мир на некоторое время окрасился красными тонами. От болевого шока, я не мог встать на ноги, но слышал чужие шаги, испуганные всхлипы. Слышал, как моя собственная кровь с медленным размеренным стуком капает на идеально серый ковёр.
Я попытался встать, меня тут же подхватили две пары мускулистых рук. Подхватили и тут же сковали таким образом, что я не мог шелохнуться, но все же не так сильно, чтобы я не мог поднять руку, ощупывая рассечённую бровь. Судя по ручному осмотру, выглядело это куда хуже, чем было на самом деле. Правда крови было куда больше, чем я мог представить, но с помощью магии можно было все исправить.
— Мистер Айвз, давайте не усугублять ситуацию больше, чем уже есть, - раздался грубый голос возле моего правого уха. Все еще наполовину оглушённый, я попытался оглядеться вокруг, и увидел, как Тео с безумным выражением лица удерживал за шею схваченную женщину в белой униформе. Видеть библиотекаря таким было еще страшнее всего, что произошло за сегодня. Обычно спокойный и добрый Айвз сейчас больше напоминал дикого зверя, на которого объявили охоту. Обезумевший взгляд, дрожащие руки, сжимавшие горло женщины, из-за чего у той уже выступили вены на лбу.
-Тео, - осипшим от крови и страха голосом, прошептал я, пытаясь вырваться из мертвой хватки медбрата, что удерживал меня за плечи. В этот момент я в очередной раз пожалел, что обходил стороной всю атакующую сторону своих способностей. В голове тут же промелькнули сцены почти полугодовой давности, когда ситуация была чуть ли не хуже. Но в тот раз от моих действий зависело как минимум две жизни, сейчас же, всего лишь рассудок. Я попытался сконцентрироваться на ощущении своего тела, представить как его пронизывает огромная энергетическая дуга и раскидывает посторонних по всей комнате, но вместо этого всего лишь смог вызвать слабый заряд статического электричества. В прочем, даже это помогло – медбрат на секунду отвлекшийся, ослабил хватку, что позволило мне вырваться из его рук и пошатываясь рвануть в сторону окна, где одиноко росли фиалки в маленьком розовом горшочке в белый горох.
-Не двигайтесь, - крикнул я, схватив растение в руку, - иначе…
Я и сам не знал что иначе, ведь я сейчас был просто подростком с кровотоащей бровью и фиалками в руке, кто в здравом уме будет бояться такого уморительного зрелища?

+3

19

Конечно, он это знал. Прекрасно знал, но это знание не помешало воспринять слова женщины как своеобразный укол. Если бы Исаак мог хотя бы на долю секунду допустить, что его переживания - пустые, что у них нет под собой никаких оснований, то незамедлительно согласился бы с Джиневрой. Но на то у мужчины было совершенно противоположное мнение. И пока что не было ни единой причины его менять, даже с некоторыми допущениями.

- Джин, я знаю, что ты можешь за себя постоять, - мужчина ответил на мягкую улыбку бывшей супруги, - Но я не верю в совпадения, понимаешь? - она не только понимала, но и знала это наверняка. В конце концов, прожив без малого пятнадцать лет вместе, они оба успели неплохо узнать друг друга. Ковач хотел бы ошибаться. Хотел бы получить подтверждения тому, что все это - лишь череда случайностей,выстроившихся в его голове таким образом, что стала до боли похожа на выверенную цепочку событий, имеющих под собой определенную подоплеку. Но это было не так. И рассказ женщины о своем сне был тому лишь очередным подтверждением.

- Белое? С рюшами? - едва заметная улыбка все же появилась на мужском лице, уж он-то прекрасно знал, что такой наряд Каннингем надела бы в самую последнюю очередь. И то не факт. Но если отбросить шутки и нелепости, весь ее рассказ лишь подтверждал опасения мужчины. Нет, не бывает так, чтобы сны сходились настолько точно. Он - слышал ее голос, доносившийся из-под земли, на неизвестном кладбише, под тяжелой могильной плитой. Ей же снилось, что она была захоронена заживо в гробу, которой кто-то поджег. От одних мыслей о подобном становилось, мягко говоря, не по себе.  - Нет, - Исаак отрицательно качает головой, сжимая в ответ женскую ладонь, - Я понимаю, что мысли влияют на сновидения, особенно тяжелые, но... - он вздыхает, заглядывая Джиневре в глаза, - Посуди сама. Могу такие сны сниться двум людям одновременно? На расстоянии... - да, порою Ковач мог быть весьма зануден, особенно если ставил перед собой цель доказать собеседнику собственную точку зрения как единственно верную. Что-то именно доказывать женщине он не собирался, конечно же, диалог он вообще вел в другом ключе, если уж на то пошло. Но в тоже время Исааку казалось, будто бы Джиневра пытается уменьшить важность этих несчастных сновидений. Конечно, у нее были другие поводы для волнений, но делать вид, что ничего важного больше не происходит, это может сыграть очень и очень злую шутку.

- Что случилось? - Исаак успевает ее спросить, но ответа так и не получает, Джин просто скрывается за дверью ванной комнаты. И только, как ему показалось, испуганный вздох, заставил мужчину быстро пересечь комнату и остановиться в дверном проеме. - Черт, - самое простое и понятное слово, а следом еще несколько, понятных уже лишь ему одному. - Не понимаю, что вдруг произошло, - Исаак действительно не мог предположить, что могло послужить причиной столь внезапной реакцией метки, да и самого проклятия. - Я... - он хочет сделать еще один шаг в сторону женщины, как вдруг чувствует, что ноги начинают увязать. Но под подошвами лишь паркет, и это невозможно...

Просто невозможно, но мужчина опускает взгляд вниз, видя как столь непривычная для него белоснежная обувь действительно утопает в сырой рыхлой земле. В... кладбищенской земле. И из нее, из черных сырых недр, к его ногам тянутся бледные костлявые руки. Мужчина трясет головой, пытаясь отогнать наваждение. Но каждая его попытка пройти вперед, отзывается лишь увеличением того самого пятна от проклятия. Отпрянув назад, Ковач видит, что снова стоит на ровном полу, ни следов земли, ни чего бы то ни было еще. Но очередная попытка подойти к Джиневре заканчивается тем же самым. - Это бред какой-то. Почему оно увеличивается, стоит мне только сделать шаг? - Ковач остается стоять в дверном проеме, боясь и подойти ближе, и в тоже время уйти дальше, потеряв тем самым женщину из виду. И все же протягивает руку.

+4

20

Врожденное чувство юмора, пусть и черного и неуместного, прогонялось по венам с каждым ударом сердца, а сама способность даже в наихудших ситуациях уметь иронизировать досталась ей от дяди по отцовской линии.
Потому, судорожно вцепившись в край кофты, она переводит озадаченный взгляд на Исаака, с чьих уст доносятся всевозможные ругательства.
- По-английски, пожалуйста, хотя смысл сказанного я уловила и полностью согласна с тобой, - набрав в грудь больше воздуха, Джин сначала подумала, что шрам от проклятья увеличился из-за этого невинного действия, однако причина таких перемен в скором времени обнаружилась.
- Возможно, ты был прав насчет снов. Предупреждение? – она не договорила, увидев в отражении действительно испуганный взгляд мужчины, направленный... в пол?
- Исаак? – нехорошие мысли зароились в голове. Женщина оборачивается, встревожено осматривая его.
- Что ты видишь? – со всей серьезностью произносит, не торопясь подходить ближе. Механизм обнаружения опасности начал крутить свои шестеренки. Одна догадка следовала за другой – последствия проклятья, другое заклинание, влияния демонов? Внезапно ранее непринятая всерьез встревоженность мага, встала на первый план. Сложившаяся ситуация стала похожа на головоломку и ключ к ее разгадке не удавалось отыскать, когда в нескольких шагах от нее стоял Ковач, протягивающий руку.
Разумеется, она ее взяла. Без раздумий. Не могла не подойти. Когда страх сковывал все тело, Каннингем нуждалась в опоре, а ее она чувствовала только рядом с ним. Странное предположение мужчины о влиянии его близости на распространение метки брюнетка опрометчиво проигнорировала, поддавшись слабости.
За что тут же поплатилась.
Правый бок словно прострелили. Второй рукой она схватилась за предплечье мага, но это не помогло ей остаться на ногах, становившихся ватными. Проклятье начало покрывать все ее тело, дойдя до рук. Его черные щупальца проделали дорожки к шее и сердцу, в то время как каждый орган начал отказывать, постепенно сводя с ума.
- Прости, - хрипит, умирая у него на руках, смутно понимая, что для нее сейчас все закончится, а ему все еще придется с этим жить.

[nick]Ginevra Cunningham[/nick][status]разбивались моря о нерушимые скалы[/status][icon]https://funkyimg.com/i/2VfUx.gif[/icon][lz]Джиневра Каннингем, 115 лет, маг, заядлая авантюристка, питающая слабость к забытым ценностям.[/lz]

+4

21

Он буквально кожей слышал тиканье тех самых часов. Оно раздавалось в самой дальней стене помещения. Кажется, там, за стеной, было еще одно, где висели настенные часы. Адреналин, лавой кипящий в его жилах, обострил его осязание до пределов, за которыми находился только абсурд.
А может быть. Если задуматься всего на минутку. Всего лишь гипотетически. В шутку даже.
Может быть он начинает сходить с ума?
Ведь как его сон мог предсказать такое? Как он умудрился воплотиться в реальность? Так же не бывает! Так же не бывает?
Тео продолжает стоять твёрдо, его лицо - злостная гримаса, выглядывающая из-за плеча мелко дрожащей медсестры (почему она дрожит?). Но его глаза мечутся из стороны в сторону, выдают его волнение и взвинченность (а что если это он на самом деле дрожит?). Санитары видят, что не могут его схватить и вместо него в их сильных тисках оказывается... Райли (почему он всё ещё здесь?).
Они не могут. Они не имеют права. Он не имел никакого отношения к этому цирку. Он не должен был быть частью этого безумия. Тео смотрит в его окровавленное (кто, когда?) лицо и что-то в нём сжимается, когда он встречается с его взглядом. Там был страх, но дело было не только в одной ситуации: Райли глядел прямо на Тео и боялся его. Как оленёнок, попавший в капкан, глядит внутрь пасти искусавшего его и наконец-то нагнавшего его хищника. Эта картина была неправильной. Всего этого просто не должно было быть: ни крови, ни санитаров, ни его жгучей ярости.
(Что же ты творишь..?)
Но едва они обращаются к Тео, холодно и бесчувственно прося не усугублять ситуацию, злость лишь с новой силой накатывает обратно, а его руки ещё теснее сжимают горло его заложницы. Она начинает слышно хрипеть.
Как они смеют указывать, что ему делать. Как они смеют просто взять и ворваться сюда и творить с ними, что им вздумается. Как они смеют причинять боль его человеку.
(Но разве не ты виноват в этой крови?)
(Что ты творишь...)
(Больной зверь.)
(Райлиии)
Что-то в нём уже не сжимается, а надламывается с мерзким хрустом гнилых, почерневших костей. Тео зол, он до сих пор чертовски зол, но к нему по капле возвращается страх и подтачивает его пугающими перспективами. Что о нём подумали бы его коллеги, если бы увидели его сейчас? Что о нём думает в этот самый момент сам Райли?
Незаметно для себя Тео пытается стать мельче и спрятаться за своей безвинной жертвой.
(Но это не моя вина.)
(Я ничего не совершил.)
(Пожалуйста, не бойся меня.)
Тео не хочет терять свою свободу, свой контроль над собственной жизнью, жертвовать всем этим ради гипотетического шанса на чужое благополучие. Что у него вообще есть кроме собственной жизни?
(Одиночество.)
Райли неожиданно высвобождается из чужих рук, бросается к какому-то горшку и что-то говорит - Тео уже не слышит. Ему хочется кричать:
«Не надо.»
«Пойдём отсюда.»
«Сбежим вместе из этого кошмара.»
«У них есть только один этот шанс.»
Тео хочет оказаться рядом с Райли, казавшимся ныне ещё более уязвимым, чем до этого, и совершает ошибку ослабляя свою хватку. За этим тут же следует короткий укус иглы в ногу и мир начинает стремительно плыть, вертеться водоворотом, сливаться в единое бесцветное пятно. Тео из последних сил отталкивает медсестру и пытается подойти к Райли.
(Нет.)
(Пожалуйста, не надо.)
(Не забирайте его от меня.)
(Не оставляй меня одного.)
(Прошу...)
Тео отдал бы всё, что угодно, здесь и сейчас, чтобы успеть схватить Райли за руку и больше не отпускать. Он сделал бы всё, что угодно, чтобы никогда с ним не расставаться. Убил бы кого угодно ради одной этой вещи. Лишь бы не оказаться снова совершенно одному, без малейшей надежды увидеть любимое лицо, услышать его голос снова.
Его бессмысленное сопротивление снотворному длится буквально пару секунд. А потом он с головой тонет во тьме и его тело грузным мешком падает на пол.

+3

22

Пусть сейчас я не был героем, который спасает попавших в беду. Да и никогда особо и не был им, если уж говорить начистоту. Но сейчас все было намного хуже: голова раскалывалась, видимо получил сотрясение от удара стулом, в глазах все плыло, руки и ноги дрожали от страха и невозможности сделать хоть что-то. Подобное случалось со мной и раньше, особенно в тех кошмарах, что снились мне почти каждую ночь. Вот только обычно во снах никогда не было такого реализма. Сейчас же я чувствовал металлический привкус крови во рту, слышал запах фиалок, что тряслись в моей руке. Даже кожей чувствовал нарастающее напряжение. Во снах же, обычно, я был один и лишенный ощущений.

-Кто вы такие? – отдышавшись, спросил я, глядя в сторону санитаров, которые периодически поглядывая на заключённую в руках Тео медсестру, неспешно двигались в мою сторону. Не думаю, что они испугались моего вида и решили быть осторожнее, скорее всего сейчас их больше пугала судьба за жизнь женщины в руках суккуба, нежели просто перепуганный подросток, который потихоньку начинал сходить с ума. В прочем, не думаю, что даже использование магии сейчас помогло бы так сильно. Причем это я уже воспринимаю постфактум, осознавая, что в подобной ситуации я ничего сделать не мог.

Я посмотрел в глаза Тео, после чего все завертелось в безумной карусели. Я успел заметить иглу, которая, проткнув ткань брюк, уколола библиотекаря в ногу, после чего тот обмяк, падая на пол совсем неаккуратной кучей. Женщина, что несколько секунд назад тряслась в его руках уже вполне себе твёрдо стояла на ногах, потирая шею и что-то говоря санитарам, которые тут же потеряли ко мне всякий интерес. Хуже всего был тот факт, что я перестал их слышать. Воздух вновь становился густой, напоминающим желе. Двигаться вновь было практически невозможно. Дышать становилось больнее, словно оказался в жидком стекле. Даже капля крови, что пару мгновений назад сорвалась с кончика моего носа, теперь зависла в пространстве, ярко переливаясь тысячей оттенков красного.
«Тео! Спаси!»

+3

23

Холодный и липкий страх, словно чьи-то цепкие щупальца, опутывал мужчину. Исаак не понимал, что происходит, с чего вдруг произошли столь резкие перемены в состоянии Джиневры. Да, он помнил, что она говорила об отведенном времени, и что у проклятия есть срок, но маг уж точно не думал о том, что это может произойти не только столь быстро, но и настолько резко и внезапно. - Джин, не надо! - он слишком поздно осознает свою ошибку, пытаясь еще отойти назад, убрать руку, но все равно не успевает. Она тянется к нему, и это становится самой страшной, самой фатальной ошибкой для них обоих.

- Что… с тобой? - голос предательски срывается, когда женские пальцы цепляются за его плечо, когда она начинает заваливаться, и Ковач едва успевает подхватить, чтобы Джиневра не упала на пол. - Я прошу тебя, Джин, - он касается ладонью ее щеки, - Нет, нет, слышишь! Не закрывай глаза! - все бесполезно, он подсознательно это чувствует, вот только совершенно не желает в это верить. Так не может быть. Не может он вновь испытывать такую безумную беспомощность. Не может вновь потерять любимого и дорогого человека. - Ton nit shtrabn… - снова невольно переходит на идиш, гладя Джиневру по голове, он произносит известные ему заклинания, но слишком очевидно, что ни одно из них не в силах справиться с проклятьем. Он пытается звать ведьму, которая так невовремя скрылась в неизвестном направлении, но и она остается глуха к мольбам мужчины. Весь мир переворачивается в одно-единственное мгновение, и Ковач чувствует, как предательский тяжелый ком встает поперек горла, мешая нормально дышать. Он не хочет в это верить. Но бездыханное тело бывшей супруги в его руках указывает на обратное.

Исаак наклоняется, касаясь губами ее щеки, все еще ощущая тепло, что дарит ему очередную мимолетную, призрачную надежду. Но в следующий миг все меняется. Она словно начинает таять, и это зрелище заставляет мужчину вздрогнуть, и чудом не отпустить руки. Он не понимает, сколько проходит времени, когда на его ладонях остаются лишь белоснежные кости. Будто бы Джин и не было здесь. Будто бы он какой-то сумасшедший, сжимающий в руках части скелета, сидя на полу ванной комнаты в чужом гостиничном номере. А вдруг это и есть правда? Вдруг он просто свихнулся, и все происходящее - лишь болезненная продуктивная симптоматика? Исаак не успевает ухватиться за эту, как бы пародоксально сие не звучало, спасительную мысль, как и те самые кости начинают тлеть, превращаются в серый пепел, осыпающийся сквозь пальцы мужчины.

Пепел… Невесомый, но в тоже время безумно тяжелый. Он струится сквозь пальцы, вплетается в кружево выжженной земли. Серое тяжелое небо едва касается верхушек высоких елей. Звенящая, болезненная тишина нарушается лишь далекими криками воронья, кружащего где-то над верхушками кирпичных труб. И кругом пепел. Пеплом пропитан воздух. Пеплом усеяна земля. Когда-то ярко зеленая трава давно посерела, а горизонт похоронен под его грудами. Не слышно криков, не слышно топота тяжелых сапог и стука колес о металлические рельсы. Не видно однообразных деревянных бараков, не шуршит более гравий под усталыми подошвами ног. Только пепел кругом. Только он здесь остался и правит бал. Только он повелевает памятью и болью этого конкретного человека. Пеплом он дышит, и пепел заменяет ему слова и мысли. Обволакивает осунувшееся лицо, въедается в кожу. Вся его жизнь на самом деле - этот самый пепел. Он должен с этим смириться, он должен похоронить себя под его несметными горами, водрузив вместо не положенного ему могильного камня - свое же собственное чувство непомерной вины. Оно придавит к земле. Оно сломает грудную клетку с характерным хрустом. Оно  - освободит…
Он больше не будет искать себе оправданий. Потому что их - не существует.
Как не существует больше всех, кого он когда-то по-настоящему любил.
И весь мир для него сожмется до горстки все того же пепла. Весь мир уместится в одной его молекуле. Все закончится. Слишком просто и слишком логично для него. Слишком правильно.

— Да возвеличится и святится великое имя Его в мире, который создал Он по воле Своей, и да явит Он царствование Свое, и взрастит спасение Свое, и приблизит пришествие Машиаха Своего при жизни вашей, и во дни ваши, и при жизни всего дома Израиля, вскоре, в ближайшее время. И возгласите: амен!

И зазвучат слова над миром, покрытом пеплом. И только он будет им вторить. Ибо забит будет рот его и глотка этим пеплом. Закончится воздух. Погаснет тусклый серый свет. Стихнут крики ворон. Все закончится. Раз и навсегда. Он должен был стать шесть миллионов первым. Еще давно должен был. Б-г был к нему слишком жесток, оставив тлеть на этой земле долгие и долгие годы. Оставив его умирать медленно и жестоко от осознания собственного ничтожества.
Рано или поздно всему приходит конец.
И он мечтает, чтобы колокол звонил по нему.
Мечтает. Ибо не в силах больше встречаться лицом к лицу со смертью других.

Исаак не в силах открыть глаза. Он хотел бы это сделать, чтобы увидеть и понять - ему все это приснилось, и не более того. Что он просто мирно спит в своей постели дома. И все это - не более чем дурной сон. Что он не ехал на предельной скорости по утренним улицам Аркхема, чтобы увидеть бывшую супругу. Что с ней ничего не случилось, она жива и невридима, и у них все еще есть время, чтобы разобраться с этим чертовым проклятьем. Что все это кошмары, последствия какого-то перенапряжения, усталости и нервотрепки. Он тяжело вздыхает, но все равно не чувствует в своих ладонях тепла.

Резкий порыв ветра заставляет мужчину невольно поежиться. Но он помнит, что находится в номере гостиницы, в  ванной комнате, где точно нет никаких окон, а значит и дуть ветер здесь физически не может. Ковач собирается с силами, открывает глаза, обращая свой взор вниз. Под его ногами - рыхлая сырая земля. Поодаль - сломанные осиновые ветки. Мужчина чувствует, что уже был здесь. Он знает это место. Знает настолько хорошо, что готов сделать все, что угодно, лишь бы никогда больше не попадать в это страшное место. Он должен заставить себя поднять глаза, но сделать это слишком трудно и тяжело. Интуитивно Исаак понимает, что увидит, как только выпрямит спину. Но от этого знания лишь сложнее.

К нему возвращается тот же холодный и липкий страх, порабощает его, выражаясь в легком треморе кистей рук, в болезненной тяжести где-то в грудной клетке. - Почему? - вопрос в никуда. Маг все же поднимает глаза, всматриваясь в слишком знакомое имя и фамилию, высеченные на могильном камне. Знакомое ему кладбище вокруг отвечает мужчине лишь тишиной, нарушаемой только порывами влажного и холодного ветра. Исаак дрожащей рукой касается холодного шершавого гранита, водит по нему ладонью, совершенно бессмысленно. - Джин… - Ковач уже очень давно разучился плакать. И так и не научился правильно проживать горе и боль утраты.

Чувство вины, словно средневековая чума, стремительно и беспощадно овладевает мужчиной. Он понимает, что стоило только Джиневре вновь появиться в его жизни. Так внезапно и так стремительно. Стоило ей лишь переступить порог его дома, оказаться в его постели, стоило лишь ему даже просто подумать о том, что он счастлив видеть ее снова, счастлив этой возможности какое-то время снова оказаться с ней рядом, как в старые времена. Все рухнуло. Ему снова не хватило времени. И сил. И умений. - Прости меня, - два слова, которые давно уже стали лейтмотивом всей его жизни. Два слова, обжигающие горло, стучащие барабанной дробью в висках. Два слишком простых слова, съедающих мага изнутри. Медленно и болезненно.

- Я правда был рад, что ты снова появилась в моей жизни, - он вздыхает, наплевав на сырую землю, садится, облокачиваясь спиной о холодный камень свежей могилы, - Наверное, мне стоило больше прислушиваться к себе. Самому найти тебя раньше. И тогда у нас было бы больше времени, Джин, - мужчина прикрывает глаза, - Мы бы разобрались с этим проклятьем. Обязательно разобрались бы, - Исаак зачерпывает ладонью ком темной земли, перетирает ее сырую субстанцию в пальцах, как будто выполняет какое-то компульсивное действие, - Мне почему-то кажется, что ты всегда не говорила мне одну важную вещь. Теперь я это, наверное, понимаю… Джин, прости, что не понял раньше. Прости, что не смог все правильно объяснить, развеять твои сомнения, - Ковач чувствует себя идиотом, но вовсе не потому, что разговаривает будто бы сам с собой, а потому, что столь важные в жизни осознания приходят слишком поздно. Когда он уже ничего не может исправить, повторяя уже заведенный в его судьбе сценарий. - Я никогда не любил тебя меньше, чем ее, - слова даются Ковачу с наибольшим трудом, он машинально начинает проверять собственные карманы, в итоге находя знакомый портсигар и зажигалку. Закуривает. Выдыхает густой сигаретный дым в вязкий кладбищенский воздух. - Просто.. это всегда было по-другому, - он даже сейчас не в силах верно сформулировать собственные мысли, крутящиеся в хаотичном, артхаусном хороводе в мужской голове. И даже до конца не понимает, есть ли во всех его словах теперь хоть какой-то смысл.

Исаак никогда не задавал вопросов Б-гу, хотя всегда в него верил, несмотря даже на то, что был магом. Он никогда не опускался до уровня тех, кто считал должным вопрошать Его о причинах бедствий и лишений. Будучи ребенком, Ковач конечно же просил Б-га о здоровье для родных, о благополучии и счастье. И на этом все. Он никогда не злился на Него, никогда не требовал ответов, даже когда потерял практически всю свою большую семью. Не ждал объяснений, за какие грехи на его глазах убивали людей выстрелами в спину. Никогда не спрашивал Б-га о том, чем лично от так мог разгневать Его, что тот отвел на его скромную долю столько слишком жестокого горя. Исаак всегда верил в Его справедливость. И верит до сих пор. И потому, прислонясь вспотевшим лбом к гранитному могильному камню, он шепчет давно запомнившиеся слова на древнем языке. Он может лишь молиться. Потому что больше уже ничего не остается.

Смутная, будто бы чужеродная мысль проносится в голове Исаака: а что, если это все же просто сон? Просто сумасшедший, непрекращающийся кошмар? Что, что же тогда? Но эта мысль уходит также стремительно, как и родилась.

Отредактировано Isaac Kovacs (20-11-2019 09:21:09)

+3


Вы здесь » Arkham » Настоящее, март 2019 года » Квест: Nightmares