Poenitentia: Sebastian Valentine до 1.07
19.06 Не проходим мимо новостей. Обращаем внимание на новую акцию.
06.05 Перекличка и многие другие приятные новости с:
01.05 Первомайские новости и очередные изменения
24.04 Не проходим мимо, расширяем Аркхем описанием своих любимых мест
19.04 Любуемся трейлером к предстоящим событиям, а заодно спешим узнать новости о пополнении среди АМС
18.04 Недельное объявление. Не упустите возможность придумать свой стикер!
12.04 Просим всех обратить внимание на свежие новости и предстоящие события. Начинаем готовиться к переводу времени с:
01.04 Мы решили немножко пошалить ;) С 1 апреля!
25.03 Мы меняем дизайн и поздравляем Лота!!!
О всех найденных ошибках и пожеланиях можете сообщить в теме баг-репорта!
Дорогие гости, добро пожаловать в «Аркхем». Мы играем мистику, фэнтези, ужасы и приключения в авторском мире, вдохновленном мистическими подростковыми сериалами, вроде «Волчонка» и «Леденящих душу приключений Сабрины», и произведениями Г. Ф. Лавкрафта.
[AU] fuck society

Elijah Fontaine & Rick Elgort
полезные ссылки

Arkham

Объявление


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » the day is my enemy


the day is my enemy

Сообщений 1 страница 11 из 11

1


http://sd.uploads.ru/t/vXoV9.gif

Kenneth Bextor & Richard Bolem
5 dec. 2018, Arkham

Отредактировано Richard Bolem (19-05-2019 01:51:54)

+1

2

Кажется, он переписывал сообщение уже три или четыре раза. Может быть пять или даже больше.
Путаясь в собственных мыслях, переставляя неловкие слова, о которые сам спотыкается перечитывая. Удаляет их и начинает заново. То получалось слишком коротко, то длинно. То казалось излишне драматичным, то совершенно даже ему самому непонятным и вообще совсем мало содержательным.
Можно было, конечно, спокойно сесть в удобное кресло, повесить стесняющее движения пальто на покатую светлую спинку, взять в манящем разномастными бутылками баре бокал красного сухого вина или вообще какой-нибудь напиток покрепче и неторопливо, не спеша, набрать подходящий и хорошо продуманный текст. Тем более, что до посадки на рейс было ещё более, чем достаточно времени.
Но Кеннет почему-то продолжал бессмысленно стоять возле занимающего всю стену окна в зале ожидания для пассажиров первого класса аэропорта Хитроу, зажав в правой руке темно-серое пальто, а в левой телефон и водить неловко её же пальцем по большому экрану. Быстро, резко. Опечатывался. Случайно набирал две одинаковые буквы подряд. Удалял. Начинал заново. Передумывал писать то, что уже начал. Искал новые слова. Другие. Всё казалось глупым и незначительным. Не могло передать того, что он хотел бы передать, чтобы Рихард сразу понял, что это действительно важно. И при этом обойтись минимумом слов.
Бэкстор досадливо морщился и опять всё стирал.
Время от времени нарастающий гул несущегося по взлетной полосе самолета отвлекал его  от тщетных пока попыток сообщить о своем визите и Кеннет как-то завороженно и абсолютно бездумно провожал воздушный корабль пристальным взглядом, поглощенный этим всегда неизменно впечатляющим его зрелищем, оживляющим давние воспоминания.  И когда черные шасси наконец отрывались от земли, а потом и во все прятались в металлическое брюхо, то опустив взгляд обратно на уже набранную часть сообщения, Бэкстор понимал, что уже вообще забыл, что собирался написать. И вероятно это было к лучшему.
Теплый оранжевый свет, струящийся ненавязчиво с потолка по периметру всего зала, постепенно умиротворял. Казалось, что это его кажущееся настоящим тепло действительно согревает, мягко контрастируя с серым низким декабрьским небом снаружи.
Вокруг кипела жизнь. Самолеты без конца взлетали и садились. Новые люди, зарегистрировавшиеся на рейс, появлялись и уходили. А Кеннет чувствовал себя совершенно оторванным от всего остального мира. Запертым наглухо внутри самого себя с этой его проблемой. Которая даже ему самому казалась порой нелепой фантазией его какого-то слишком беспокойного последнее время ума, внезапно усилившейся мнительности и обостренной подозрительности ко всем и ко всему.
Привычным порталом Бэкстор решил пренебречь и попасть в Новый Свет не с его помощью а выбрав обычный человеческий способ, который к тому же очень любил. По крайней мере на определенном отрезке пути - до Бостона - он решил воспользоваться самолетом.
К тому же это давало дополнительное время. Время за которое он бы мог передумать и вернуться в любой момент тем самым магическим порталом к себе в квартиру.
Хотя это его решение обратиться к Рихарду за помощью было взвешенным и даже вымученным. Кеннет на самом деле не очень понимал чего же он хочет и ждет от Болема.
Чем бы тот действительно мог ему помочь.
Но та полная изоляция последней недели и одиночество, в котором он вдруг оказался , а скорее даже которое он вдруг неожиданно заметил и прочувствовал, в какой-то момент стали давить на столько сильно, что мешали рационально думать и искать решение.
Острая необходимость и более невыносимая потребность в ком-то, кто хотя бы выслушает заставила его переступить через нежелание обременять собой человека, у которого самого хватало проблем. И действительно существующих и реальных. А не возможно надуманных и кажущихся, какой порой казалась даже самому Бэкстору вся эта его фантазия о том, что Фэйт пропала.
Даже Гаррет лишь отмахнулся от него, попытавшись успокоить своего младшего брата предположением, что их сестра вероятно всего лишь опять кем-то увлеклась, ну может быть слишком сильно на этот раз, и ушёл через портал в свою Канаду, даже не допив виски.
Эта его как обычно вдохновляющая уверенность передалась на время и самому Бэкстору.
Но развеялась быстро, а потом и во все Кеннет стал очень злиться на него, решив больше не тратить на  попытки убедить того в своей правоте ни минуты своего времени.

У Рихарда и так достаточно проблем.

Общение в мессенджерах стирает ощущение оторванности друг от друга. Смазывает это чувство разделения временем и пространством. Но от мысли ,что он увидит Рихарда через несколько часов, Кеннет начинает слегка нервничать. Внезапно кажется, что слишком много времени прошло. Хотя что такое какие-то шесть месяцев для длинной жизни мага.
И что такое всего месяц абсолютной тишины.
У него конечно есть с собой те скорее даже седативные, чем антидепрессанты, что прописал ему обычный совсем человеческий психиатр, сказав ещё напоследок, что Кеннет слишком много курит и слишком мало спит. И вот если бы терапию совместить с искренним стремлением в здоровому образу жизни….Но у него слишком напряженная работа с ненормированным графиком. Много кофе, мало сна. Бетонные стены пластиковых офисов лишают и так скудного солнечного света.
Глотать таблетки ему сейчас совсем не хочется. Из-за них он становится безразличным ко всему и вялым, а это совсем не то чего он хочет от встречи с человеком, которого не видел почти полгода. И с которым нужно будет разговаривать.

У Рихарда и так достаточно проблем.

Думает Кеннет, когда уже идет на посадку.
Но когда их у Рихарда не было?
Ум ищет тысячу лазеек чтобы плюнуть на всё и повернуть обратно. В полумрак своей неизменной квартиры в центре Лондона. Или в опустевшие стены большого дома в южном  графстве, где можно продолжить и дальше тщетно и бессмысленно бродить по комнатам ожидая подсознательно, что вот сейчас по спине пройдет такой привычный холодок, вибрация пробежит по коже и её ладони мягко лягут на глаза — угадай кто — в неизменном еще с самого детства жесте.
Но это не произойдет.
Квартира кажется клеткой. Замок — ловушкой, о которой забыли даже охотники, которые её поставили.
При мыслях об этом он только перехватывает ручки своей дорожной сумки посильнее.
Вся Англия кажется сейчас пустой заброшенной комнатой с запертыми окнами и дверями. Нужен свежий воздух. Нужно что-то делать.
Поэтому Кеннет решительно и уверенно садиться в кресло пока ум пытается уговорить его вернуться назад. Отказаться. Не рисковать.
Пальцы застегивают ремни. Гул турбин нарастает.

Мне нужна твоя помощь.

Думает Кеннет, глядя в экран телефона.

Стюардесса в проходе салона показывает жестами, где находятся аварийные выходы и как надевать кислородную маску.  Выверенные и отработанные годами движения напоминают танец. Она красивая, но улыбка застыла на лице как нарисованная. Это выглядит жутко.
Капитан корабля просит всех не пользоваться на время взлета телефонами и отключить их.

Буду в Аркхеме через тринадцать часов. Хочу тебя увидеть.

Набирает Кеннет  и жмет отправить.

+1

3

Через тринадцать часов. В Аркхеме.
Кеннет Бэкстор.
Рихард близоруко щурится в ослепляюще-белый прямоугольник телефона, трет глаза и с силой сжимает пальцами переносицу, промаргивается, садясь рывком, перечитывает еще раз, связывая брызнувшие хаотичными осколками разбитого зеркала бессмысленные и невозможные слова в единое осмысленное предложение.
Хочет увидеть.
«…господи, сколько времени?..» - Рихард скользит пустым взглядом по темной комнате, едва соображая где и когда вообще находится. Ощущение пространства и времени никак не занимают устойчивую позицию в сознании.
Здесь нет трех, четырех, пяти часов, выставленных на разные временные пояса.
Это не флигель, а съемная квартира.
Цепочка событий восстанавливается медленно и больше напоминает ржавый механизм, которые едва восстанавливает свой ход.

Кеннет Бэкстор прибудет в Аркхем через тринадцать часов – наконец собирается написанное в сообщении во внятную и простую мысль. 

Пять часов утра. Слышно, как на улице просыпается движение. Чех падает обратно на подушку, с нажимом проводит ладонью по лицу, пытаясь проснуться окончательно. Он же уже не спит, правда? Нужно умыться. Выпить кофе. Выкурить сигарету.  Перечитать сообщение и что-то ответить.  Через тринадцать часов – это вечером. Следующая мысль снова подбрасывает тело в сидячее положение. Кеннет может поехать во флигель при особняке Сейджей. Кеннет не знает, что произошло.
Ему нельзя там появляться.

Я тебя встречу.

Разумеется, никакого ответа. И никакого уведомление, что сообщение прочитано адресатом. Рихард хмурится, идет в сторону кухни, не выпуская гаджет из руки, возится, зевая и включая кофеварку, бросает косые взгляды на замолкший гаджет. Да, конечно, еще бы Кеннет бросился ему тут же отвечать на сообщение – тот самый Кеннет, который игнорировал все его звонки и сообщения последние недели, пока поток испуганного, раздраженного, отчаянного, встревоженного, требовательного, депрессивного «мне нужна твоя помощь» в десятках различных вариаций вовсе не иссяк, разбившись о могильное безмолвие.

Ты летишь на самолете? Прибываешь в Бостон?

Набирает чех, небрежно откладывает телефон на край стола, как будто ответ неважен и вовсе не интересует его, и идет в ванную. Под обжигающими то ледяными, то почти кипящими колкими струями, Рихард думает о том, что Кеннет, который сидит в своей Англии безвылазно, вряд ли собрался бы прилететь - скорее, решил бы проблему по одному из многочисленных мессенджеров, которыми он пользуется явно с большим удовольствием, чем сам чех.
Хочет увидеть…
Под ребрами режет остро и резко, а после стремительно теплеет. И губы вздрагивают, складываясь в улыбку, непривычно-расслабленную, наполненную ликованием, отдающую горячими искрами в глазах, пока Рихард выскребает станком щетину, стряхивает его в раковине, заполненной водой, снимает следующей ровной полосой еще часть белой пены вниз от линии челюсти по шее, снова споласкивает лезвие... Он близок к тому, чтобы начать насвистывать что-то из прошлого, мелодию, названия которой даже не помнит.

Первым делом после ванной, где провел времени больше, чем обычно, выбиваясь из графика [и кофе начинает остывать], чех хватается за телефон и ищет пропущенный звонок или ответную смс от одного конкретного Кеннета Бэкстора. Поджимает губы и хмурится, растерянно ведет пальцем по экрану, словно воплощает в этом жесте какое-то заклинание. Набирает номер, слушает автоответчик.
- Кеннет, привет. Я хотел узнать, где тебя встретить. Я переехал и… Пять дробь один, Вторая улица. Запиши на всякий случай, если не сможешь связаться со мной.
Зажигалка щелкает, пожалуй, слишком резко, а первая затяжка слишком шумная, и что-то удерживает от завершения звонка. Рихард перекладывает телефон к другому уху, едва не роняя его из ладони, задумчиво тянет горький дым.
- И, Кеннет… Я рад, что увижу тебя.
Чех дублирует адрес в смс. Не может перестать улыбаться, поднимая голову.
Кеннет хочет его увидеть… Взгляд поверх барной стойки, обозначающей границу между кухней и залом-спальней. С сознания сползает цепенящая апатия, которая крепко держала за горло все эти дни. Съемная квартира выглядит совсем не так, как флигель – она проще, здесь почти нет мебели кроме самого необходимого, но это отдает не броским стилем, а, скорее, убогой нищетой. Кеннета никак не удается совместить, наложить его фигуру на это место.
Взгляд натыкается на шкаф, заполненный едва ли на треть, и уголки губ стремительно ползут вниз.
Рихард поправляет полотенце, обернутое вокруг бедер, порывисто тянется к отложенному телефону – позвонить мистеру Майлзу, портному и договориться о встрече, чтобы забрать часть однотипно-серых костюмов, точных копий тех, что остались во флигеле. Он заказал их из-за какого-то истеричного импульсивного желания.
Так дергаются ноги висельника, который медленно умирает от удушья, а не перелома шеи.
Эти костюмы - больше, конечно, неосознанная попытка влезть в привычный уклад старой жизни, которая закончилась и не сможет больше повториться, чем взвешенное рациональное решение или действительная необходимость пополнения гардероба.
Сейчас они были бы не лишними.
Рихард не может представить, как встретит Кеннета в простой повседневной одежды вроде джинс и футболки, в которых удобно бездумно пялиться в экран ноутбука, развалившись на диване и потягивая пшеничное пиво.
Господи, да ему даже показать будет нечего в этом чертовом Аркхеме! Ни в самом городе, ни… в этой квартире. Чех прижимает пальцами задергавшуюся жилку на виске, массирует ее, прижимает, пытаясь унять неприятную пульсацию.

Сообщение Кеннета заставляет чеха встряхнуться и сбросить с себя затягивающую, как болото, апатию, и, одновременно, сбрасывает его в состояние растерянной отрешенности.
Всё – не клеится. Валится из рук весь день. Мысли гулким эхом бродят в голове, взгляд становится осмысленно-цепким только когда соскальзывает с монитора к телефону. Файлы, сброшенные в кучу, которые он разбирает третий день, выглядят внутри так же, как их названия, состоящие из набора букв и цифр, не несущего никакой смысловой нагрузки.

Так сложно ответить?

Он жалеет о том, что не сдержался, сразу после отправки. Недовольно морщится. Хватается за эспандер и мерно жмет его в правой руке, наблюдая за искрящимся днем и противоположной стороной улицы. Фигурки людей кажутся какими-то игрушечными.
…наверное, у Кеннета дела в штатах. Или даже в самом Аркхеме. Иначе бы он не приехал. Скорее – дернул к себе чеха в свою лондонскую квартиру. Знает ли Кеннет, что защита, созданная им, сломана? Прочитал ли сообщение, отправленное среди прочих, или, может быть, почувствовал? Они никогда не обсуждали это, оставил ли Кеннет доступ к чужому разуму для себя, но Рихард был к этому готов еще в тот момент, когда попросил Ткача сплести для него печать защиты.
О какой ебанной хуйне он вообще думает?
Быстрее бы вечер и приехал Ткач – Рихард тоже хочет его увидеть, потому что в памяти, сейчас больше напоминающей изодранное, сшитое из кривых лоскутов одеяло, теряются воспоминания об их последней встрече.
Рихард утыкается обратно в монитор, хотя это жалкая попытка занять себя хоть чем-то.
Времени, которого раньше вечно не хватало, теперь слишком много, оно тянется и тянется и тянется, вязкое, как трясина, в которой так просто утонуть.

Итальянская или местная кухня?

Выглядит жалкой попыткой извинения, и Рихард перечитывает сообщение несколько раз прежде, чем отправить, чтобы убедиться, что ему это только кажется.
К вечеру раздражение нарастает, чех взвинчен и злится на не отвеченные вызовы, число которых перевалило за десяток, как и количество отправленных сообщений. Обижается как-то по-детски недоуменно и беспомощно, и перестает пытаться пробиться через автоответчик и стену молчания вовсе.
Все равно хватается за телефон и предпринимает еще одну попытку.
Гуглит расписание прибытия самолетов, поездов и автобусов. Пытается собрать, как головоломку без единого постоянного значения – сплошные переменные и неизвестные – и вычислить маршрут, по которому Ткач прибудет в Аркхем.
Заказывает на вечер стейки, а не скучное ризотто с морепродуктами или овощами, и придирчиво выбирает бренди, который может устроить Бэкстора.
Слишком ранний, даже по старым меркам чеха, подъем, отключает его на диване. Кажется, что он всего лишь прикрывает глаза на пару минут, а когда открывает, в квартире темно и дребезжит звонок. Пакеты с остывшей едой стоят на стойке. Рихард тянет к глазам левое запястье, уже привычно запоздало осознавая, что на нем нет часов. Хватается, чтобы проверить телефон, но очередная трель сбивает его с мысли. Взгляд успевает различить цифры времени – прошло больше тринадцать часов.
Ткач, чертов ублюдок, так и не приехал.

На небольшом экране видеофона – знакомое лицо. Рихард впускает Бэсктора молча. Не может дождаться, когда тот поднимется и откроет дверь, шагая внутрь квартиры, а когда это происходит, жадно вцепляется взглядом, разглядывает пристально. Не сразу замечает едва заметную пробивающуюся щетину и то, насколько четко, глубоко обозначила усталость первые мимические морщины и бросила тени под нижними веками. Ткач выглядит… осунувшимся?
Челюсти сжимает.
От желания с силой надавить на ключицу у самой шеи, провести ладонью под затылок и притянуть к себе, чтобы сорвать забытое ощущение долгожданного поцелуя.
- Проходи, - просто предлагает Рихард.
Голос отчаянно хрипит.
…смять в кулаке лацкан классического английского пальто, толкнуть к стене и вести губами по шее вверх, не давая двинуться или дернуться в сторону, пока чех не слижет весь терпкий запах с кожи Кеннета, колючей от щетины, царапающей язык и подбородок.
- Ты звонил? Я не слышал, если так. Я…заснул, - в последнем слове больше вопросительных интонаций, чем утверждения, словно Рихард спрашивает у Ткача, так ли это. Он ни в чем не уверен. Даже в том, что Кеннет действительно приехал, и действительно здесь, в реальности, а не только в его голове, часть сюрреалистичного сна, который еще не выпустил его из своих цепких когтей.
- Проходи, - торопит его чех, - Тебе нужен душ? Как добрался?..

+1

4

Тринадцать часов это невозможно долго.
Особенно, когда заперт в ограниченном, закольцованном покатым потолком и стенами пространстве. Схвачен и проглочен огромной металлической птицей. Болезненный мандраж предвкушения будущей встречи, который еще какое-то время незримо вибрировал в его пальцах неоформленной во что-то действительно четкое и видимое нервной дрожью, прошел где-то на втором часу. Растворился в этом монотонном гуле, в зубодробительной скуке, от которой хочется выть и биться в кресле.
Невыносимая мука бездействия.
Кеннет пытался спать, но сон не приносил желаемого забытья, не служил машиной времени перебрасывающей его на хотя бы пару часов вперед. А его просто кидало в какую-то черную яму, темную пустоту и выкидывало  в реальность при малейшем, хоть немного чуть более громком и резком звуке - неприятно, с ватной слабостью в руках и ногах, с колотящимся яростно в груди сердцем и вязким привкусом горечи во рту.
Он покрутил в руках пластиковую упаковку с таблетками. Достал и выпил две чтобы хоть немного унять то нетерпение, которое заставляло постоянно искать более удобную позу, то вытягивать ноги, то класть одну на другую. Опускать спинку кресла, поднимать.
Зачем он вообще себя так мучает? Тринадцать чертовых часов.
Но какое-то дурацкое упрямство и параноидальная убежденность, что теперь он должен пройти этот путь до конца вот именно так как начал, не давали встать, найти более менее незаметное место  и ,поставив портал, уже через пару минут оказаться в Бостоне.
Кеннет пытался смотреть фильм, ткнув наугад в списке и вспомнив о том, что он его смотрит только тогда, когда уже прошла половина времени и всех героев так глубоко утянуло в сюжет, что уже невозможно было найти начало этого клубка, чтобы понять хоть что-нибудь из происходящего.
Пожилая настойчивая леди занимавшая соседнее с ним место попыталась завязать разговор и Кеннет с готовностью попытался развлечь себя и этим.
Выработанное долгими годами, проведенными в прокуренных дорогих гостиных за вежливыми, бессмысленными как комариный гул над болотом разговорами, умение интуитивно точно попадать доброжелательными улыбками в те самые правильные удачные моменты беседы, когда на самом деле думаешь вообще о чём-то своём и ловишь лишь обрывки фраз иногда кивая согласно- сейчас очень пригодилось.
Но диалог все равно не склеился во что-то продолжительное, потому что Кеннет постоянно падал в свои размышления так глубоко, а на вопросы о себе отвечал так неохотно и с опозданием, что весь порыв его соседки скоро иссяк.
Неизбежная турбулентность над океаном еще как-то развлекала его некоторое время, а потом и она закончилась….

Кеннет вспоминает о телефоне только когда уже выходит из автобуса на конечной станции — Аркхем — понимая, что у него нет адреса. Достает плоский черный смартфон из кармана пальто, чтобы позвонить Рихарду и спросить. Видит безжизненный отключенный экран и голову обжигает жаром нервного осознания, что эта растерянность последних дней и оттуда несобранность, забывчивость, могли сейчас завести его в тупик. Привести в никуда.
А что, если Болем куда-то уехал и его в этом городе нет?
Обреченность и злость на самого себя льется холодом ледяной воды по голове, плечам, схватывает дыхание.
Он уже готов к тому, что возможно зря проделал весь этот путь, усложняя его перелетами и поездками, чтобы в конце встретить пустоту и бессмысленность, от которых скроется сразу в портале ведущим в Англию.
Телефон мягко мигает экраном и с готовностью выдает всё то, что он пропустил.
Много всего.
Кеннет часто моргает, когда перелистывает все эти сообщения, не вникая в смысл каждого, но улавливая общую суть — Рихард, слава богу, в Аркхеме. И теперь у него есть адрес.
Нарушая хронологию сообщений Болема, он слушает голосовую почту в самом конце, потому что это сложнее и требует большей концентрации, чем просто пробежать глазами по тексту.
Теперь у него получается сделать по-настоящему свободный и глубокий вдох. Где-то внутри зарождается приятное возбуждение, перекрывающее легкий, но назойливый страх, что вдруг теперь всё совсем  поменялось.
Остановив в себе самонадеянный порыв, что наверняка в этом маленьком городке можно куда угодно добраться быстро и пешком даже, если ты здесь в первый раз, он всё же берет такси. Равнодушно и без интереса смотрит в окно, потому что ему абсолютно наплевать, что это за место, в котором так упрямо застрял Рихард.
Он даже не прислушивается к тем чувствам и ощущениям, что возникают внутри при виде этих домов, улиц, людей. Он здесь только потому что здесь Рихард, который ему нужен. А потом он уедет отсюда. Всё остальное не играет ровным счетом никакой роли. Не имеет значения.
Кеннет так же равнодушно смотрит на дом, возле которого останавливается такси.
Машинально поднимает голову, стоя уже у самого входа, чтобы пробежать взглядом по окнам, будто знает или сможет узнать какое то самое. Хотя на самом деле нет.
Внутри тихо и никак, в голове нет ни одной мысли, когда он поднимается по лестнице. И только, когда видит проем приоткрытой двери сердце бьет неожиданно в голову раскатистым ударом, как выстрелом будто ждало этого момента, чтобы разом навалиться адреналиновым пульсом на всё тело.
В полумраке он плохо видит Рихарда.
Всё как-то ускоряется, валится разом, словно растянутое повествование комкается в конце, обрывается в быстрые непримечательные ничем фразы чтобы встать на паузу.
Рихард спал.
Конечно. За окном уже почти ночь.
У Кеннета гудит голова от усталости и пустоты, словно все мысли покинули его разом вместе с силами и кажется, если он сейчас сядет, то не сможет встать. Рихард торопит его внутрь квартиры, что-то спрашивает, а Бэкстор чувствует, что та энергия, что гнала его через Атлантику вдруг иссякла и если он сейчас прислонится спиной к стене и наконец остановится, то просто сползет по ней вниз и сядет на пол прямо в этом небольшом коридоре, привыкая к тому, что ему больше никуда не нужно.
Но, конечно же он идет внутрь, практически сразу утыкаясь взглядом в стену, которая красноречиво говорит о том, что дальше ничего нет. Ни других комнат, ни коридоров, ничего. Только вот эта небольшая комната, в которой поместилось всё, что попытались поместить.
Эта квартира совсем не похожа на ту, что помнил Кеннет выхватывая куски интерьера и складывая их в единое целое во время видеосвязи.
Но и это сейчас неважно тоже. И не будет важно потом.
Кеннет смотрит какое-то совсем короткое мгновение на Рихарда и кажется, что нужно что-то сказать. Но вместо этого хватает чешского мага за плечо и тащит к себе, обхватывая руками и прижимая так сильно, как только может в каком-то порывистом объятии пока сердце колотит в висках как бешеное.
Запах теплого, только что вырванного из сна тела, резкая перемена состояний которого пробивается испариной. Терпко и сладко.Ткань футболки на спине, по которой он ведет ладонью чуть сырая как бывает тогда, когда неожиданно засыпаешь в какое-то совсем неподходящее для сна, непонятное время , и просыпаешься резко, будто кто-то с силой дернул за ногу и кажется, что чуть не падаешь с дивана.
Кеннет утыкается носом в плечо Рихарда и надо наверное что-то сказать. Что он скучал по нему. Но понимание этого обрушивается на него только сейчас, и это не какое-то внезапное откровение, а четко оформленное чувство, поделиться которым впрочем не получается.
Но, конечно, он скучал по Рихарду всё это время.
Он всегда скучает, просто постоянно забывает об этом, погруженный в свои дела, в течение своей привычной жизни, отвлекаясь на других и на другое.
Забывает, когда задерживается допоздна в огромном стеклянном здании очередной уверенно стоящей на ногах корпорации.
Забывает, когда гуляет по Гайд- парку, аккуратно ступая начищенными до вопиющей чистоты ботинками по хрустящей оранжевыми краями листве.
Забывает, когда затапливает камин в своей квартире поздно вечером, открыв балкон и пуская внутрь тишину засыпающей улицы.
Забывает, когда увлекается кем-то в очередной раз или влюбляется буквально на десять минут в аккуратно стриженный мужской затылок в очереди за кофе во время перерыва на бранч.

Забывает...забывает...забывает….

- Я очень устал — медленно говорит он в плечо чешского мага и сам не понимает, что имеет ввиду. Устал ли он от долгого перелета и пути сюда. Или от всего того, что происходило с ним последнее время. От самого себя. От непонимания, что делать дальше.
Кеннет отпускает Рихарда и ,ведя по его лицу мутным взглядом, зачем-то поправляет на его плечах футболку, которая смялась пока он прижимал к себе Болема.

0

5

У Рихарда всегда были быстрые пальцы.
Не только ловкие и воровские. Дернуть кошелек у зеваки, снять ожерелье с белой призывно изогнутой шеи, подкинуть монету или пустой бумажник в чужой карман. Эти пальцы проводят графитные - вдавленные рельефные и легкие невесомые линии на бумаге с первого раза и без сомнений. Плетут сложную магическую вязь без единой ошибки. Запоминают чужие жесты и чужой почерк, чтобы повторить их позже, спустя пару десятков тренировок. С неожиданной уверенной, выверенной силой, четкой на каждом движении изогнутых запястий, ударяют по бело-черным клавишам салонного и мещанского пианино. Вздрагивают в мерном и пустом ритме бездействия, и тогда их приходится переплетать между собой, чтобы они не выдавали волнения и торопливой спешки.
Тебе нужно принять душ.
Я разогрею стейки.
Мы съедим их, а после выпьем по паре стаканов бурбона, который, конечно же, окажется недостаточно хорош. 
Потом ты ляжешь спать, и никто здесь не потревожит тебя до самого утра, пока ты не восстановишь силы.

Молчаливое, не озвученное, как десятки отправленных смс, на которые не было ответа.

Это все правильные, логичные мысли, пока тело цепенеет после крепких и неожиданных объятий, словно в продолжение кадра, поставленного на замедленное воспроизведение, остается без движения.
Изнутри поднимается вялый протест и гаснет, когда разум обрубает его простой и незатейливой математикой. Всего-то две недели тишины. Бывало, что Кеннет молчал и дольше. За эти две недели не случилось ничего критичного, никто не умер и все живы. И Кеннет здесь, в Аркхеме. Он приехал, чтобы помочь – и он обязательно поможет.
Но это все позже. Потом.
Сейчас-то какая разница, зачем все эти вопросы и слова, которые вертятся на языке, если Кеннет уже здесь?
Ловкие быстрые воровские пальцы скользят по шее и пробираются к затылку, путаясь в коротко и аккуратно стриженных волосах, тянут голову Ткача к себе, чтобы губы накрыли этот безумно красивый, нереальный и знакомый рот, обрамленный пробивающейся щетиной, в аккуратном и почти невинном поцелуе без языка, грубо втискивающегося между гладкой эмали зубов.
Нет никаких мыслей или страха, что Кеннет сейчас его оттолкнет, рассердится и после одним коротким, раздраженным движением вытрет губы тыльной стороной ладони, потому что он действительно устал за свой тринадцатичасовой путь.
Да, конечно, раньше такая же дорога заняла бы в разы больше времени, несколько месяцев, без использования магических порталов – если, конечно, Кеннет сейчас добирался из своей родной Англии…
Но какая разница, если Ткач здесь, сейчас, к нему можно прикоснуться, дотронуться, не откладывая на завтра или абстрактное потом.
И он все еще позволяет целовать себя все более настойчиво и нагло – ловкие быстрые пальцы, пусть и не такие проворные [как раньше] на правой руке, забираются под лацканы пальто вкрадчиво и стягивают его вниз неаккуратным рывком.
Сминать губы Бэкстора, впиваться в них жалящими укусами, зализывать языком тщательно и мягко, можно вечность. 

Это аморально, на самом деле, так издеваться над человеком, который явно устал и сказал об этом вслух – но крепкие руки, обхватившие ребра, и порывистое объятие в ответ, которое по внутренним ощущениям могло заставить хрустеть позвоночник, разбудили страсть, отдающуюся сейчас нарастающим давлением в паху.
Не похоть - достичь разрядки, выжать чужое тело до его максимума, как выкрутить тумблер звучания, и выкинуть после, из мыслей, из головы, и из своей жизни. 
Желание – обладать конкретным человеком здесь и сейчас. Безраздельно и без компромиссов, без посторонних мыслей в голове на тот промежуток времени, пока сплетаются пальцы, руки, ноги, тела. Брать или отдавать - какая разница?
- И я устал, - как-то на автомате, совершенно эгоистично и запоздало выдыхает в чужой рот чех, не давая времени на ответ. Пьет дыхание Ткача жадно и безотрывно.
Ловкие проворные пальцы соскальзывают вниз по однотонному джемперу, цепляясь за пояс, пока другие пять выпутывают руку Бэкстора из рукава, больше стесняя и запутывая возможное движение, чем помогая избавиться от дорогой тряпки.
Ловкие и все такие же быстрые пальцы левой руки тянут ремень из пряжки, забираются под брюки, до плотно прилегающей к коже полоске нижнего белья.
Чех коротко схватывает воздух ртом и пытается почувствовать запах Кеннета, который не может вспомнить из прошлых встреч, чтобы сравнить, понять… Забывает про рукав, снова цепляясь ладонью за шею Ткача, и снова тянет к себе. Не для злого и жадного поцелуя – для того, чтобы толкнуться языком в язык, обвести им десна и гладкую эмаль, лениво чиркнуть кончиком по уздечке, поддевая снизу.
Свет из коридора ложится в темной и единственной комнате длинными рассеянными полосами.

Полгода – это слишком много, когда занимаешь проверенное место на диване. Все это спрессованное время наваливается на разум, тяжело давит плечи, заставляет считать дни, часы и минуты, пересматривать прайс-лист, тянуть из памяти прошлые встречи.
Год – это слишком много.
Десятилетия, которые складываются из десятков лет – просто дохуя времени.
У Кеннета слишком хорошие контракты в Европе для того, чтобы он хотел выйти на ранок по другую сторону океана. В штатах хватает неплохих специалистов, поищи среди них, наверняка найдется тот, кто располагает свободным временем. Кеннет просто не любит порталы и долгие перелеты. Не любит выходить из своей комфортной, насквозь пропитанной туманами, консервативной Англии, дальше, чем на пару шагов.

- Я-все-сделаю, - невнятно и в одно слово выдыхает Рихард, снимая возможные возражения. Что нет, не сегодня, это может подождать, а как же душ, и тринадцать часов дороги тоже никуда не делись…
Это не может подождать.

+1

6

Наверное он действительно очень устал пока преодолевал этот мучительный путь через время и пространство, который начался даже не тринадцать часов назад в лондонском аэропорту, а те недели назад в его старинном поместье, чтобы закончиться наконец прямо здесь и сейчас. В этом скромном прямоугольнике низких стен новой квартиры Рихарда, которую впрочем и квартирой назвать можно только с сильной натяжкой.
Столько всего поменялось.
И столько всего не поменялось совсем.
Наверное он действительно сильно устал раз послушно тянет ещё гудящую после дороги голову за руками чешского мага, давящими несильно, но как-то властно на его затылок.
Он просто прикрывает глаза и еле-еле дышит, тихо и неслышно, пока Болем касается своими губами его. Сначала аккуратно и даже осторожно, а потом всё настойчивее и увереннее, от чего внутри будто щелкает что-то и бьет резкой вспышкой приятного возбуждения по телу, заставляя его проснуться и ожить. Ответить тем же.
Наверное надо сказать — подожди, мне нужно в душ, я смою усталость, я очнусь от этой вялости и слабости, смою с себя всё лишнее, всех и всё, что встречалось мне на пути сюда, и тогда мы сделаем всё, что ты захочешь.
Но вместо этого он безвольно и покорно, мягко и аккуратно обхватывает такие знакомые губы в ответ, будто отщипывая от них по небольшому кусочку в коротких поцелуях, словно пробует на вкус, прислушиваясь к тем потускневшим за время порознь ощущениям, которые Рихард вызывал в нём.
Неизменно и всегда.
Кеннет и не осознавал насколько на самом деле тяжелое его пальто, которое казалось было всегда вполне себе легким, пока оно не сползло по плечам куда-то на пол, влекомое руками чешского мага, забирая с собой изрядную долю усталости и груза. Ощущение прохладной пустоты на теле после душного плена шерстяной ткани растеклось приятным чувством освобождения. Плечи расслабленно опускаются вниз. Бэкстор тянет носом воздух, который выдыхает Болем, делая глубокий вдох, и наконец подаётся вперед, не просто пошатнувшись, а делая уверенный шаг, чтобы оказаться ещё ближе.
Рихард тоже устал.
Конечно. И похудел даже.
Одна рука пробирается под футболку, чтобы лечь тыльной стороной ладони на прохладный и  какой-то вдруг впалый живот, и ласкающим, гладящим движением медленно подняться вверх по той узкой дорожке волос, что начинается у самого края пояса джинсов до гладкости кожи зажатой между ребер под самой грудной клеткой.
От этого прикосновения хочется застонать самому. И задышать глубоко, втягивая легкими воздух, чтобы не задохнуться от сладкой мучительной волны желания, что давит внизу живота и течет по телу, пробираясь жаром в губы, кожу которых уже печет и жжет от поцелуев.
Нет никакой яростной страсти, стремящейся сломать, согнуть и поглотить,  а только щемящая сладкая нежность, которая заставляет прикрывать глаза.
Рихард всё сделает сам.
Слова выдохом прям в рот. Смысл рассеивается по сознанию, медленно оседает пониманием, которое сразу стирается.
Сделает что?
Вторая рука путается в тонкой ткани джемпера, застревает. Перекошенный полукруг ворота давит в шею и Кеннет стаскивает с себя эту раздражающую тряпку, которая душит и жмет. Остается в рубашке.
Ещё и её снимать.
Рихард тянет за пояс куда-то вглубь квартиры. Звенит пряжка, пока Кеннет порывисто и торопливо, хмурясь и даже как-то злясь пытается вытащить все эти чертовы пуговицы из этих чертовых петель.
Пальцы путаются. Хочется ругаться на эти глупые паузы и препятствия.
Кеннет машинально отступает назад, шаг за шагом, направляемый Рихардом, который тянет поцелуй за поцелуем, ласкает ладонью, пролезшей в брюки. От выверенных движений его быстрых пальцев дыхание замирает раз за разом и потом приходится судорожно сглатывать слюну. Свою и его.
Твердый край кровати мягко, но безоговорочно бьет под колени, вынуждая сесть. И Кеннет как-то неуклюже, но резко опускается вниз.
Чех мягко, но настойчиво давит ему на плечи руками.
Поверхность кровати ложится на спину прохладной, приятной тканью покрывала.
Кеннет стаскивает с Рихарда футболку. Гладит ладонями по груди по плечам, убегает пальцами на шею под затылок. Пробирается в волосы.
Прикрывает глаза. Потому что и так мало что видно в этой тёмной и тихой комнате.
За окном так тихо, что даже непонятно есть ли оно вообще.
Кеннет тянет Болема на себя.
Прижимается носом к шее. Втягивает забытый, но такой знакомый запах. Целует его там, где бьется пульс, задерживая губы чуть дольше, чем просто в порывистом движении. Слово пытается проникнуть под эту кожу. Пролезть под неё. Вскрыть.
Ладони всё так же гладят Рихарда по голове, обхватывая её. Ощущая то, что другие ощутить не могут.
Приятная упругая вибрация, теплотой покалывающая пальцы, мягко отталкивающая, не дающая проникнуть внутрь.
Для него приятная.
Для другого, постороннего и чужого, будет полна неприятных сюрпризов.
Пальцы скользят , еле касаясь кончиками кожи головы, бледнеющей между темно-русых волос. Перебирают. Словно прощупывают. Натыкаются на какие-то разрывы. Почти проваливаясь в них. Словно падают в какую-то пустоту, заглядывать в которую совсем не хочется. И он тянет их назад, с пусть легким, но всё же усилием.
Это странно.
Это заставляет нахмуриться.
Он открывает глаза и медленно, словно просыпаясь от сна моргает в этой темноте,  где лицо Рихарда близко близко бледным пятном.

- Что… - пытается спросить Кеннет, пока маг жмёт и давит его губы своими. Прижимает своей тяжестью к кровати, лишая свободы движения. Пробираясь языком в глубокий и вытягивающий всё дыхание до капли поцелуй.

- Случилось…?

Всё же умудряется спросить он, порывисто выдыхая в рот Болема и легонько прихватывая его за кончик языка зубами.

Отредактировано Kenneth Bextor (24-05-2019 13:45:26)

+1

7

«Он и правда устал,» - понимает чех.
В момент, когда разум просыпается окончательно и вспыхнувшая радость пополам с желанием перестают быть похожими на астрал – в тот самый, когда изнутри в лобную кость с силой, как колун на широком замахе, вбивается пульсирующая боль. Чех замирает на ее ритмичных отголосках, давая время на вопросы, которые совсем не хочется разбирать или решать прямо сейчас.
Я же писал тебе об этом! Пока ты решил поиграть в молчанку, моя жизнь перевернулась с ног на голову. И ты спрашиваешь о том, что случилось, именно сейчас, не ответив ни на одно из сообщений, отправленных сегодня.
Пальцы Кеннета запутались в его волосах, а сам Рихард запутался в противоречивых, сумбурных мыслях между сном и реальностью, из которых выныривает только сейчас.
Смотрит на вещи более адекватно, пока ладонь продолжает мять поднявшийся член, без спешки вытягивая крайнюю плоть на рельефное ребро головки и размазывая выступающие капли смазки. Больше не мешают застегнутые брюки и тесные боксеры, плотно прилегающие к телу.
Прерывисто вздыхает, нарушая ритм тяжелого дыхания, и дергает головой от колючего и соленого ощущения на языке - понять не может, как реагировать на укус сейчас.
По бокам и спине дрожью бежит колкая волна мурашек.
Чертов Кеннет Бэкстор, который заявляется с невинным «я устал» после месяца равнодушной тишины. В своей. Обычной. Манере.
Раньше, чем злоба крепко схватит за глотку, чех быстро подается вперед, переставая впиваться взглядом в лицо, которое в полумраке кажется лицом незнакомца, и хватает свой очередной поцелуй жадно, словно кто-то может его отобрать, а после слушает, отвлекаясь от рта англичанина, как утихает пульсация в голове, пока ловит щекой и губами соскользнувшую с затылка ладонь Ткача – настырно выцеловывает изрезанную линиями кожу и фаланги, неаккуратно смазывает языком между аристократичными [в лучших традициях заезженных штампов и клише] пальцами.
- Случилось…
Ты ведь поэтому приехал, да?
От этой мысли теплеет внутри.
- Много. Разного…
Жгучая похоть уступает место тягучей страсти с оттенком щемящей нежности. В какой-то момент наваливается понимание, насколько Ткач устал – и нет, это не его обычная ленность с выверенной аристократичной привычкой никуда не торопиться. Что-то другое, чем чех не может, а и не хочет сейчас подбирать название, так же, как говорить прямо сейчас, рассказывать, что произошло за последний месяц.
- Все потом, ладно? – невнятно выдыхает чех куда-то под линию нижней челюсти, на кожу, шероховатую от пробивающейся щетины. Щупает губами ниже по ключице, упирается ладонью в проваливающийся матрас и неуклюже перетекает из одного положения в другое, наверное, наваливается на Кеннета слишком сильно…
Он бы не целовал – кусал до багровых синяков эту слишком светлую и гладкую кожу, почти без родинок и веснушек, вопреки расхожим стереотипам о британцах.
Сожрал его прямо здесь, в этой темноте, слишком похожей на люблянскую, как паук оплел паутиной, из красивых слов, мягкого одеяла и крепких узлов почти что наркотического кайфа, чтобы не отпустить обратно в дурацкую Англию, где вечные туманы и дожди.
Сейчас она кажется такой далекой… И даже сам Аркхем словно – на другой планете, где существуют другие звуки, кроме шорохов ткани и прерывистого дыхания.
- Я не… - начинает Рихард, осекается, тяжело дыша и шумно, не с первого раза, сглатывая сухость в горле. Понимая, насколько глупо это прозвучит. Не успел за тринадцать часов [целая вечность!] подготовиться.
Купить гребанную смазку, например.
Чужой стояк выразительно упирается в живот. Собственный натягивает ткань джинс в паху.
Рихард не думает и не размышляет – сползает ниже, налетая быстрыми, жадными и поверхностными поцелуями, на пару не расстегнутых пуговиц на животе, как на препятствие, сминает в ладони чужую рубашку, потому что ему неожиданно кажется, что его страсть не находит отклика в Кеннете, что она выглядит навязчивой, эгоистичной и некрасивой.
Ткач устал. Они оба устали и, наверное, правильнее было бы не настаивать ни на чем.
Но как, если желание заполнить выцветшие ощущения из прошлого новыми, свежими, этим новым и все тем же Кеннетом Бэкстором, пересиливает любые доводы рассудка и разумные, правильные аргументы.

Чех вскидывает голову, вслушиваясь в неровное дыхание Ткача.
Кажется, что ничего не поменялось со времен того дивана в зелено-охровой гостиной.
И, одновременно, изменилось слишком многое.
Осознание прошедших десятилетий и ностальгия не успевают оформиться в осознанную мысль, звучат удаляющимся эхом, откатываются волной, позволяя занять место чему-то другому.  Снова – зазвучать крови в голове жарко и гулко, не оставляя ничего, кроме закипающей страсти, туго скручивающейся узлом внизу живота.
Колено неловко и слишком резко упирается в пол.
Кеннет – везде гладкий, ну, или почти…
Пальцы вздрагивают от нетерпения, когда губы прижимаются к стволу плотно, прощупывая рельефные вены, от мошонки до шелковистой головки.
Странное и зеркальное ощущение, рассыпающееся горячими искрами под кожей.
Кажется, что это не Рихард, а кто-то его самого ласкает языком и губами.
Непередаваемое чувство.
Чех расстегивает пуговицу и молнию на своих джинсах, потому что жмет и давит уже до невозможности туго.

+1

8

Это наверное какая-то его слабость.
Порок.
Пусть хоть и незначительный, но изъян или может просто небольшая особенность. Смотря в каком настроении думать об этом. В каком состоянии. И при каких обстоятельствах.
То как всегда быстро и практически сразу, то как всегда от одного лишь поцелуя, - конечно, более развязного, чем просто невинное касание губами губ или мазок вскользь по шее— в теле резкой жаркой вспышкой загорается желание. Яркое, прожигающее кожу изнутри ощущением приятного предвкушения. Давящее в паху, заставляющее безумно хотеть разрядки чтобы снять  это невыносимое, мучительное и такое сладкое напряжение.
Кеннет никогда не мог долго сопротивляться этой вспышке и время от времени испытывал раздражение и даже злость на самого себя за то, что так легко поддается этой вроде бы незначительной мелочи. За то, что так прост в этом вопросе и примитивен.
Слишком доступен.
Как легко его возбудить и затуманить ясность сознания жгущим изнутри кожу желанием или во все отключающей всякий здравый рассудок животной похотью.
Не нужно никаких сложных ласк и затяжных прелюдий. Вообще ничего не нужно.
Всего лишь. Простой. Поцелуй.
Тягучий, вязкий, проникающий уверенно в рот мягким ласкающим языком.
Наверное, действительно это какая-то его особенность.
Или их.
То, что всегда срабатывало и срабатывает без осечек и выстрелов вхолостую. И неважно как давно они виделись, и неважно на какой ноте закончилась их предыдущая встреча. Стоит Рихарду обхватить его губы своими и задержать их чуть дольше, обещая этим продолжение, как Кеннет забывает о том, что говорил, или хотел сказать за мгновение до этого. И желание бьет яростно кровью в висках, прокатывается приятной взрывающей волной по телу и пульсирует яркими точками эпицентров возбуждения.
Это мешает рационально и здраво мыслить. Сбивает с практичного и выверенного пути и намеченных целей. Сбрасывает с ровного и сдержанного состояния до какого-то животного.
Он ведь не за этим летел тринадцать часов через континенты, чтобы сейчас лежать безвольно на кровати Рихарда в какой-то непонятной квартире.
Расфокусированный взгляд упирается в бледнеющий потолок.

Что это вообще за место? Давно он тут живёт?

А теперь это кажется самым важным. Теперь кажется, что больше ничего другого нет да и не было. Всё остальное мелочи и может подождать. Наверное всё в этом мире может подождать, когда губы Рихарда опускаются уверенными и настойчивыми прикосновениями всё ниже и ниже.
И где-то глубоко внутри замирает волнительно ожидание. Предвкушение бежит мурашками по коже.
Кровь стучит в уставшей голове заглушая редкие звуки и тихий голос Болема слышится как-то неявно, словно вдалеке, вплетаясь в темное пространство единственной комнаты затихающим шепотом.

Конечно. Всё потом.

Соглашается молча Кеннет. У него нет сил сопротивляться и где-то внутри себя он давит осознание того, что это то, чего он возможно на самом деле хотел, ждал, но тщательно скрывал даже от самого себя за куда более благопристойными и стоящими причинами.
Серьёзными проблемами которые он прилетел решить.

Много. Разного. Много. Разного. Много. Разного.

Повторяет он про себя и часто моргает в темноту. Словно пытается проникнуть в суть этих слов и за их простым звучанием понять смысл. Увидеть произошедшее.
Пока Рихард опускается всё ниже, сползая с кровати куда-то на пол. Бэкстора вдруг дергает привстать, взять его за плечо и потянуть обратно. Спросить, что такое это разное. Но рот чешского мага тепло и влажно обволакивает член и дыхание прерывается. Этот внезапный порыв гаснет и тело опять безвольно расслабляется.
Рука инстинктивно дергается взять Рихарда за голову, когда тот берёт глубже, но Кеннет просто мнет пальцами покрывало, впиваясь коротко стриженными ногтями себе в ладонь через прохладную гладкую ткань.
Кажется, он ещё чувствует в ладони это вязкое ощущение пустых и холодных провалов.
Внутри вдруг поднимается злость, накатывая удушающей волной на голову, сдавливая шею, и смешиваясь с таким же удушающим ощущением удовольствия.

Кто…

Думает Кеннет, удерживаясь этой мыслью на самой грани, за которой уже не будет места ни для чего, кроме Рихарда и всего того, что они оба хотят сделать друг с другом.

Это…

Он быстро облизывает пересохшие губы и дышит глубоко,  еле сдерживая глухой стон, который все равно прорывается обрывком наружу.

Сделал….?

Сжимает покрывало сильнее в кулаке и тянет к себе…

Кто посмел влезть в то, что он сделал и тронуть то, что его? И ещё так грубо и безобразно.
Не просто аккуратно и искусно вскрыл замок, который Кеннет так старательно создавал и так тщательно устанавливал. А разломал уродливо и по-дилетантски. Слово какой-то примитивный дикарь походя наступил на нечто красивое, оборвал крыло экзотической бабочки и пошел дальше, оставив её изломанной.
Кеннет даже восхитится мастерством этого кого-то не может.
Наверное не стоит сейчас вообще думать об этом и тем более испытывать эту злость к этому кому-то. Сейчас, когда язык Рихарда твердо нажимая медленно скользит вверх и вниз, потом опять вверх чтобы обвести вокруг головки..
От этого дыхание замирает кажется на какое-то бесконечное число мгновений.
Но Кеннет не может подавить это в себе окончательно. Ему хочется спросить Рихарда, почему тот не сказал об этом сразу после того, как это произошло.
Может быть даже повысить голос. Наорать. Тряхнуть того хорошенько за плечи.

Какого чёрта ты раньше молчал?
А теперь, когда  я тут… когда я прилетел к тебе за помощью - она нужна тебе самому и вероятно куда больше, чем мне. Какого чёрта!

Слепящая вдруг ярость идёт белыми пятнами в глазах и смешивается с тягучим удовольствием. Злость внезапно перескочившая на Рихарда с нежностью к нему же.
Как мёд с перцем.
Кеннет практически задыхается под такими привычными, но всегда желанными и умелыми ласками пальцев и рта Болема.
Наверное он сам виноват, что пропадал так долго. Что пренебрегал этой связью, которая оказалась вдруг единственной, которая имела значение.
Бэкстор судорожно сглатывает внезапное чувство вины вместе с накопившейся во рту слюной.
Проводит рукой по лицу, словно убирая эти злые мысли, смахивая их. Возвращая себя в этот момент, в котором нет места прошлому.

Ничего...Я всё исправлю…

Умиротворением эта уверенная мысль раскатывается по сознанию. Выравнивает дыхание.
Кеннет не сомневается, что сделает всё. Найдёт Фэйт. Поможет Рихарду. Он сможет. Разве могут быть ещё какие-то варианты?
Выбора нет.

- Я всё исправлю — и в момент, когда он слышит свой хриплый срывающийся голос, то понимает, что сказал это вслух.

Отредактировано Kenneth Bextor (31-05-2019 15:25:47)

+1

9

Вверх и вниз, плотно обхватывая губами уверенный стояк. Ритмично. Размеренно. На языке не остается никакого специфического привкуса, Рихард не разбирает ощущение уникального рисунка рельефа вен, обвивающих член, но осознание, что все это происходит с Кеннетом, а не кем-то еще, не с кем-то другим - отчетливое.
Невозможно реальное.
Бежит по телу  приятной щекоткой возбуждения и удовлетворения от происходящего.
Так, что даже не верится.
Кажется, что сейчас выдернет из этого влажного липкого сна, обратно, на диван, в темноту вечера, ошибочным звонком в домофон – потому что Кеннет не приехал. И пальцы тянут вниз чужие расстегнутые джинсы, забираются под плотную ткань, с силой выглаживают поверх нее, ласкают мошонку, живот и выше, под почти расстегнутую рубашку, словно Рихард хочет убедиться, что все это происходит в реальности. Что Кеннет никуда не денется – не исчезнет внезапно, стоит только моргнуть, не растворится в воздухе как иллюзия, которую больше не питает магия. Останется рядом, здесь, настоящий и живой. Даже если закрыть глаза дольше, чем на пару секунд.   
Вверх.
Вниз.
Снова вверх.
Шелестит ткань.
Стон Бэкстора заставляет впиваться в член жадно и заглатывать глубже. Головка проскакивает в сжавшееся горло. Чех вцепляется пальцами в бедро британца, выдерживая паузу, жмурясь крепко, до слез. Что угодно, лишь бы сорвать еще один сдержанный, и от того такой невообразимо желанный стон.
Мурашки по коже, вверх по загривку на затылок, как стонет этот Кеннет Бэкстор, чертов аристократ с чертвого Туманного Альбиона…
От того, как Рихард вцепляется пальцами в напряженную мышцу, чуть вздрагивающую от очередного вверх и вниз, словно британец сейчас резко двинет бедрами вверх, заставляя взять член до корня, на бледной коже после, наверное, останется синяк.
Кеннет почти не прикасается к нему, и это заставляет сомневаться.
Тебе – нравится?
Этот минет – компромисс. Рихарду кажется, что и он сам, и Кеннет, слишком устали за все время, пока проживали свои жизни на разных континентах. Что они оба измучаются прежде, чем Бэкстор сможет овладеть им, втиснувшись в тугое кольцо мышц. Что все это будет безобразно долго…
Мысль обрывается так же резко, как вспыхивает в голове.
Ничего. Будет еще много возможностей, чтобы восполнить пробелы, оставшиеся на месте воспоминаний, тускнеющих со временем.

Исправит?
Не то, чтобы он сомневался - это ведь защита Ткача и он лучше любого другого знает, как ее починить - но тревожное сомнение все равно грызло изнутри все то время, пока Кеннет молчал.
- Ты сможешь? – хрипло спрашивает Рихард, вскидываясь и обхватывая ладонью влажный от слюны члены. Медленно ведет вверх. И вниз. И снова вверх. Отстраняется. Облизывает губы и шумно сглатывает, чувствуя, как саднит горло и напряжение тонко дергает челюстные мышцы.
С этого ракурса видно только как тяжело вздымается грудь Бэкстора и совсем немного – бледное лицо с приоткрытым ртом.
Рихард выпрямляется, быстро стаскивая с себя футболку. Замирает, пока ладонь снова ложиться на влажную головку, продолжая ласку. Снова быстро облизывает губы, впивается взглядом в лицо Кеннета, которое теперь видно гораздо лучше.
Исправит.
- Ты поэтому приехал сам. Потому что мне лучше не использовать магию, пока ты не починишь сломанную печать. Да?..
Или, возможно, использовал телепорт, которые так не любит.
[так же, как сам чех не любит перелеты, ревущие турбины и высоту многих километров, на которой плотные белые облака скрывают землю внизу]
Для того, чтобы добраться до Рихарда максимально быстро, как только появилось свободное окно в расписании среди каждодневной рутины.
- Поэтому… - снова хрипло повторяет чех и замолкает от того, как запирает дыхание под кадыком.
Хочется обхватить руками осунувшееся лицо Кеннета, поцеловать горячо и безотрывно, соскальзывая пальцами вниз, под линию челюсти и сжимая руки на чужом горле с нарастающей силой, пока тугая вена не начнет стучать и яростно биться под кожей в ладонь. Отпустить. И снова сжать.
Ему ведь нравится такое.
Иногда.
Когда он позволяет сам.

Задушить, дрожа от переполняющих чувств, чтобы видеть в серых глазах только свое отражение и - ничего и никого больше. Ни других любовников и случайных людей, отпечатавшихся в глубине черного зрачка, ни других мест и мыслей.
Ни-че-го кроме...

Разум затапливает каким-то безграничным обожанием, сметающим все остальное – черт с ним, что Бэкстор молчал в ответ на все сообщения. Не мог уделить пары минут, чтобы написать хотя бы короткий, но ответ. Дать знать, что все можно исправить.
Не остается даже желания искать оправдания этому молчанию, потому что в этот момент, наблюдая за тем, как тяжело раздуваются ноздри британца и влажно отблескивают белки глаз в темноте, Рихард готов простить ему всё, что угодно. Авансом. Без каких-либо условий вроде тех, которые обычно пишут мелким нечитаемым шрифтом внизу скучных договоров.
Не остается ничего, кроме стискивающей ребра, до невозможности сделать глубокий вдох, нежности к мужчине, перешагнувшим через свои привычки ради того, чтобы быть здесь, в Аркхеме, и страсти, от которой учащается пульс, ревет и гудит в висках ток крови. Рихард наклоняется вниз порывисто, шоркает щекой по вздрагивающему животу, ищет губами член как-то неловко и вслепую, так же, как своей ладонью чужую.
Торопится.
…я так рад, что ты здесь…
Коротко стискивает запястье и, после паузы, ниже. Тянет к себе на затылок. Сосет яростно, без аккуратной нежности. До втянутых, запавших щек. Со страстью, которая слишком похожа на злость, быстро поднимаясь кубами вверх и резко соскальзывая вниз. Хекает, когда давится членом, и совсем не хочет останавливаться.
В голове ревет и стучит металлом о металл желание довести до финала Кеннета и, следом, кончить самому. Ни единой мысли о том, что было до или будет после – происходящее накрывает, обостряет все ощущения, похлеще оуэновской наркоты, сосредотачивает все существо в едином порыве и моменте, не оставляя больше места ни для чего другого.

+1

10

Он не просто исправит, он сделает ещё лучше. Во много раз. Несравнимо. Неподражаемо.
Сейчас он знает и умеет куда больше чем тогда.
Тогда…
Много много лет назад, когда Кеннет ставил сломанную сейчас печать и в этом было больше порывистого влюбленного желания стать ещё ближе друг другу, оставить что-то своё, какой-то свой знак, чем какого-то практического смысла и действительной пользы. Но он отчетливо понимает это только сейчас, обернувшись назад на себя прошлого.
Господи как это было давно. Словно и не с ним во все. Будто того человека, которым он был уже просто нет, да и быть уже не может.
Они оба уже совсем другие.
И невозможно умом понять, что же держит их до сих пор на этих параллельных линиях, которые вдруг пересекаются, меняя полюса магнита со взаимного притяжения опять на внезапное отталкивание, но всегда в одной системе координат. Пересекаются, сплетаются в какой-то хаотичный узор….
Слова Рихарда звучат каким-то горячечным бредом, даже пугая немного своим порывистым ожиданием чего-то и какой-то слепой верой в него. Кеннет почему-то совсем не хочет их опровергать.
Не сейчас.
Когда от того, что происходит хочется закусывать нижнюю губу чуть ли не до крови, чтобы только предательски громкий стон не вырвался наружу, не прозвучал в собственных ушах излишне и непозволительно отчетливым, пронзительным, отражаясь от стен этой небольшой квартиры. Хотя зачем всё эти удавки и петли на собственной же шее...Всё это сдерживание.
Когда и так всё понятно и рвётся на свободу настойчиво и уверенно.
Ладонь ложится на затылок чешского мага, направляемая его же рукой.
Не давит, но и не сползает безразлично вниз по напряженной шее, на твердое плечо, чтобы опять вернуться на прохладу покрывала кровати. Бэкстор не проникает в то пустое, что причиняет боль и ему тоже. Просто ведет ладонью по голове и быстро перебирает  мягкие волосы, перетирает послушные пряди между пальцами, колет жесткими, не смотря на все бальзамы и ополаскиватели, кончиками кожу на подушечках. Так, как он любит делать в те минуты, когда может.
Это всегда так успокаивает.
Когда голова Рихарда лежала на его плече или коленях, а он читал что-то или смотрел по телевизору. Или во все после очередного секса за пару мгновений до того как встать и пойти за сигаретой. Привычные машинальные движения. Одинаковые и четкие. Вечные. Как выжженное жарким летом на стволе старого дерева через толстое увеличительное стекло слово — Любовь - внутри кривого остроугольного сердца.
Кажется, что Рихард втягивает, поглощает, затягивает не только его член, а всего самого, целиком. Вытаскивая из раковины что и так уже пошла трещинами и скоро развалится совсем. Что-то темное и непонятное бьется и колотится в голове. Давит в прикрытые глаза черными растекающимися кляксами.
И остается только хвататься за  волосы Болема сильнее, пока другая рука находит край кровати чтобы с силой сжать его, словно он боится упасть во что-то бесконтрольное, из чего ему самому уже точно не выбраться.
Затылок то жмет в ладонь, то отступает, мягко, но ритмично под каждое движение ртом чешского мага.
Ощущения налетают шквалом мешаясь с мыслями, разрывая их, погружая в себя и внезапно выкидывая опять на поверхность.
Кеннет то перестает дышать, то дышит слишком громко, так, что кажется это во все не он, а пространство вокруг сокращается и расширяется вместе с его грудной клеткой.
Он то вдавливает ладонь в затылок Болема, то вдруг резко опускает руку вниз и сжимает того за плечо, у самой шеи, где пальцы проваливаются в продольную лунку ключицы.
Кеннет уже почти готов кончить, но раз за разом застревает на самой грани. Лихорадочные мысли выдергивают тело из теплой мягкой воды удовольствия.

Как он всё сделает….

Как он всё сделает...

Эти провалы в голове Болема. Разломанные искореженные образы, воспоминания которые переплелись и слились друг с другом в такой хаос, что человеческий мозг не может вплести их в реальную картину мира и это сводит с ума. Пугает до пересохшего рта, до потных ладоней. И можно сделать с собой и другими всё что угодно. Всё, что покажется избавлением. Этот ментальный вирус...он проникает во все программы, надламывает каждый фрагмент. Везде оставляет свой след, пусть по началу и незаметный. Но он есть.
Но ничего….
Кеннет зальет это всё прочным бетоном и засыплет алмазной крошкой так, что обезображивающая, изнуряющая и прожигающая каждую клетку мозга насквозь -пока та не расплавится и не потечет смесью уродливых картин - искаженная память не будет замурована, чтобы вариться там десятилетиями во что-то смертельно страшное и дикое, чтобы разорвать ужасом и безумием того сумасшедшего, кто попробует вскрыть эти замки. Если кто-нибудь вообще когда-нибудь сможет это сделать.
Несведущий самоуверенный самоубийца.
Возможно это убьет и личность Рихарда...Скорее всего так и будет.
Тем больше причин сделать замок невероятно прочным. И пусть не останется никакой надежды на то, что можно будет восстановить память в  этих провалах. Это не важно. У Болема будут новые воспоминания. А кому нужно это прошлое....
Кеннет почти улыбается, так ему хорошо и не только от того как рот чеха сильно и уверенно скользит вверх и вниз по члену, который уже стал настолько чувствителен, что каждое следующее движение губ по нему может стать последним. Сколько от ощущения того, что он шел по запутанному лабиринту и вдруг нашел выход.
Он ведь нашел?
Бэкстор уже стонет совсем не сдерживаясь. Осознание того, что он всё решил пусть даже только в своем воображении-  расслабляет. Расплетает клубок узлов собственных рамок и привычек.
И он хочет быстрее кончить, чтобы поделиться уже этим всем с Болемом.
Во рту пересохло от поверхностного дыхания. Кеннет судорожно, как-то нервно, не с первого раза, но сглатывает слюну.
Тянет Болема за волосы глубже, двигаясь на встречу.
Наконец-то всё.
Кажется он не успевает даже толком кончить, и белесая вязкая жидкость попадает ему на брюки, стекает поблескивающей нитью по краю рта чеха.
Плевать.
Бэкстор резко садится и тащит Рихарда за плечи к себе, чтобы видеть его лицо. Чтобы впиться в его глаза своими. Толком и цвета не разобрать. Лишь поблескивают белки вокруг одинаково темных радужек.
- Я больше ни на кого не работаю. — громким хриплым шепотом говорит он, словно боится, что кто-то их подслушивает. На самом деле кажется, что поднимешь тон голоса хоть немного и тот отразится гулким эхом от стен этой небольшой комнаты, разнесется вообще по всему зданию.
Прорвет резко тишину этого момента, в котором не может быть ничего громче, чем быстрый стук сердца в груди, колотящегося в какие-то мгновения так сильно, что кажется вот-вот треснут ребра. Кеннет морщится вспоминая последние недели, когда ему казалось, что все смотрят на него как на ненормального. Что разговоры затихают стоит ему войти в помещение. Будто он какой-то для них всех неподходящий.
Выделяющийся
Странный
Пугающий

Да. Всё так и было. Ему ведь не могло такое померещиться.
Он ведь совсем не параноик.
Мысль о том, что он совсем забыл о Фейт пока плавился на этом невзрачном покрывале охваченный жаром рта Болема вдруг подрывает вспышкой злости и раздражения.

Чертов Рихард.

Но Кеннет трет лоб словно прогоняет это неуместное сейчас ощущение. Стирает его как неудачный набросок карандаша ластиком.

- Я-помогу-тебе,-а-ты-поможешь-мне — вдруг выдыхает он , обхватив пальцами лицо чеха, так крепко, что дернись тот в сторону хоть на сантиметр и мышцу в шее сведет сильной болью или хрустнут позвонки. Из этого капкана не вырваться невредимым.
Бэкстор дышит глубоко и громко. Упирается лбом в лоб Рихарда. Смотрит прямо в размытые от такой близости глаза, заполняющие собой все пространство.
- Ты ведь поможешь мне? Поможешь? У меня больше никого не осталось. Я совсем один. - Кеннет опускает мутный взгляд на влажную полоску рта чеха и целует его долго, медленно, ведя языком по деснам, ощущая во рту свой собственный вкус и слизывая его с каким-то тягучим наслаждением.

Отредактировано Kenneth Bextor (12-06-2019 22:51:55)

+1

11

- Да, потом... Кеннет… mein lieber… mein… rücksichtsloser… я тоже хочу. Хочу тоже.
В перерывах между жаркими поцелуями, когда их тела настолько близко, что, разгоряченные, липнут друг к другу. И двинуться сложно. Губы совсем сухие, как и рот Бэкстора, которым он то вгрызается в губы чеха, терзает их, как оголодавшая собака кусок мяса, то позволяет скользнуть языком между гладкой кромки белых зубов. Сделать короткий вдох и снова нырнуть с головой в этот омут.
Черный, как темное небо, затянутое свинцовыми облаками.
- Mein lieber, ich will auch, - в одно слово выдыхает Рихард. Обычно резкие звуки языка, звучащие как удар наотмашь, сглаживаются, словно чех просит на бархатном французском. Тянется ладонью вниз, приподнимается на локте, которым неловко съежает Кеннету по ребрам прежде, чем тот находит опору в жестком матрасе.
Он тоже хочет кончить, до одури, в этой мозгосносящей близости к британцу.
Все остальное – потом.
И, все же, в голове бродит, как тени по ночному городу, злое торжество, как желание разрядки сейчас, перекрывающее любые слова Кеннета, который уже получил свое.

Тереться о поджарый живот Бэкстора по-животному невзыскательно, по-собачьи похотливо, пока тело не скрутит сладкой судорогой, удовольствием, которое мячит впереди, дразнит своей доступностью и необходимостью сделать еще несколько движений, затрудненных позой, чтобы достичь ее. Чех с трудом добирается пальцами до резинки боксеров, торчащей из-под пояса расстегнутых и сползших джинс, рвано, с шипением, выдыхает жарким дыханием в широкий рот Бэкстора.
- …mein rücksichtsloser.
Это слишком похоже на просьбу, а не твердое информирование о намерении получить свое.

заставь меня умолять об этом

Чужие ладони все еще обхватывают лицо так плотно, что становится душно от этого ощущения. Но нет – точит изнутри жадным паучьим инстинктом – это Кеннет сейчас один, здесь, с ним.
Приехал, потому что у него никого не осталось и он больше не работает ни на кого.
Не осталось никого и ничего.
Принадлежит только ему, Рихарду, этим вечером, и после, когда ночь сменится днем. Не будет больше отстраненных пустых взглядов, за которыми не угадаешь, о ком думает этот чопорный высокомерный британец, не будет звонков, на которые нельзя не ответить, не будет снисходительного ”ты не понимаешь”, читающегося в вежливой улыбке с толикой тепла, но больше – безразличия.
Их будет только двое все то время, пока Кеннет будет в Аркхеме, потому что теперь ему нужна помощь и больше не осталось никого, кроме чеха, кто мог бы ему помочь.
Несмотря на сломанную печать Ткача, теперь Рихард может впиться цепкими пальцами в темно-русые волосы с блеклым медным оттенком, сжать ладонями череп, погрузиться в чужие мысли. Эгоистичное ликование разлетается на осколки и колет изнутри, больше похожее на проснувшийся инстинкт дремучего прошлого, когда место в иерархии измерялось не стоимостью костюма, а тем, насколько быстро и безжалостно ты можешь проломить череп своему врагу.
Так же, как сейчас Рихард хочет проломить череп Бэкстору, пусть не буквально, а метафорически. Влезть в его мысли и увидеть всю изнанку, настоящего Кеннета, которая ранее замечал случайно и совсем редко.
Как будто то, что они знают друг о друге – слишком мало.
И никогда не будет достаточно.

Наверное, за это позже станет стыдно, если Рихард вообще сможет вспомнить о дурных мыслях, втекающих на задворки сознания под натиском лютого желания оргазма, от которого скручивает мышцы и движения становятся дерганными. Пальцы никак не могут подцепить чертову резинку и стянуть ее вниз, под мошонку, открывая истекающий смазкой член.
Чех бьется бестолков и слабо, как рыба, вытащенная под палящее солнце на берег, и ловит поцелуи, от которых горят пересохшие губы, стонет на выдохе бесстыдно и громко, пока в голове щелкает, замыкая контакты центра удовольствия, раскатывая по мышцам ярким напряжением и до сладких судорог разрядку, а после – не менее сладкую истому, делающую поцелуи вялыми. Язык едва двигается, беспорядочно смазывая по губам, подбородку и под линией челюсти по колючей шее британца.

- Я помогу… тебе, - бездумно роняет чех, пока по телу пробегает редкая и едва заметная дрожь, а ресницы вздрагивают и мир подернут пеленой, словно Рихард смотрит на него через мутное стекло. Трет пальцами глаза у переносицы.
Так, наверное, вечность можно лежать, не рядом с Кеннетом, а почти на нем, вести пальцами по едва обозначенному рельефу расслабленных мышц плеча через тонкую ткань рубашки, слушая биение сердца под ключицей, и пытаясь не замечать откровенного неудобства из-за свешивающихся с кровати ног, которое с каждой минутой становится все более ощутимым. За той самой границей, где эйфория от долгожданной встречи отходит назад, как вода во время прилива, обнажая скрытое под ней, затерявшееся когда-то на пустынной и все еще темной от влаги песчаной полосе.
Хочется обратно, во влажные звуки похоти, в обжигающую страсть, в темноту, где нет никого, кроме Кеннета, у которого, теперь, тоже никого не осталось.
Нет необходимости анализировать сказанное Бэкстором ранее, выуживая слова из памяти, и с каждым новым чувствовать так, словно чеха использовали, поимели - нет, чувствовать бессильное глухое раздражение по отношению к себе, что остался в ладонях, целовать и просить об оргазме, вместо того, чтобы притушить бушующую в крови похоть.
Нет мертвой Веры, гнева Сейджа, мешанины из обрывков прошлого и пальцы все такие же ловкие, и Кеннет ответит на звонок, потому что решил нарушить свое молчание сам, а не потому что его вынудили к этому обстоятельства.
Вынудили.
Обстоятельства.
Иначе он бы не приехал в Аркхем.
И он так и не ответил ни на одно из сообщений – и не ответил бы, если бы его… не вынудили. Если бы него был другой выход.
Рихард двигается резко, одним слитным движением, со второй попытки – садится, трет ладонями лицо, хрустит шеей, встряхивается, поднимаясь, подхватывает сползающие джинсы, и небрежно заправляет член обратно в боксеры, а после застегивает пуговицу на джинсах. Наклоняться и искать брошенную футболку откровенно лень.
- Так что… случилось? – спрашивает чех. Ровно, как будто не было сухих жарких стонов меньше десяти минут назад. Мерно щелкая зажигалкой у дивана, который только условно обозначает гостевую зону в открытом пространстве квартиры-студии.
Никак не выдает всколыхнувшегося раздражения.
Иначе он швырнет пепельницу в голову Бэкстору – вместо этого подхватывает ее и возвращается обратно. Чуть запрокидывает голову, выдыхая в потолок дым, сквозь стиснутые зубы. Протягивает одну Кеннету и после того, как британец забирает ее, ладонь сама ложится на чужое бедро у самого колена. Коротко стискивает.
Это все – мелочи. Это – ничего страшного.
Недовольство утихает совсем неохотно.
- Что с тобой произошло, Кеннет? – снова спрашивает чех. Смотрит через плечо. Как тот затягивается, одергивает рубашку так, словно находится на одном из своих светских приемов, которые обязательны к посещению любому уважающему себя лорду.
В движении пальцев проступает едва заметная дрожь, которой раньше чех никогда не замечал.

Ткач никогда не отказывал ему в помощи – через любое “ты не поймешь”, “мне нужно ответить на звонок”, “поговорим об этом позже” и затягивающиеся периоды молчания, когда попытки достучаться до него заканчивались ничем, а проблема решалась без участия Бэкстора, стоило успокоиться и немного подумать.
Но не сейчас, мать твою… никогда все не было так хуево и погано, как сейчас!
Им же не по двадцать лет шальной идеалистической юности, чтобы выкатывать друг другу подобные глупые претензии. Не двадцать и не пятьдесят. Волосы дыбом встают, стоит осознать цифры их возраста. Они старше и выше этого, оба, потому что пережили гораздо больше, чем может пережить обычный человек. Потому что они вместе дольше, чем средняя человеческая жизнь.
Рихард выпрямляется и ведет ладонью, по надплечью, огибая шею и изломанный воротничок, чтобы сжать над ключицей и, поддавшись внезапному порыву, коротко ткнуться лбом и губами в плечо Бэкстора и снова отвернуться в сторону, словно ему стало стыдно за этот неуместный порыв нежности и жалости, и за [слава Господу Богу!] не-оз-ву-чен-ные эгоистичные мысли, крутящиеся в голове, за желание дать знать этим жестом - я здесь, я с тобой, я помогу, всегда, когда скажешь, когда будет нужно...
Чех с силой сжимает сигаретный фильтр, так, что, кажется, еще немного и он перетрет тонкую бумагу в мокрые волокна, из которых она состоит – потому что им не по двадцать и не по пятьдесят, а гораздо больше, и это будет глупо, выкатывать друг другу подобные претензии.

+1


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » the day is my enemy