Poenitentia: Albert Calvert до 22.06
19.06 Не проходим мимо новостей. Обращаем внимание на новую акцию.
06.05 Перекличка и многие другие приятные новости с:
01.05 Первомайские новости и очередные изменения
24.04 Не проходим мимо, расширяем Аркхем описанием своих любимых мест
19.04 Любуемся трейлером к предстоящим событиям, а заодно спешим узнать новости о пополнении среди АМС
18.04 Недельное объявление. Не упустите возможность придумать свой стикер!
12.04 Просим всех обратить внимание на свежие новости и предстоящие события. Начинаем готовиться к переводу времени с:
01.04 Мы решили немножко пошалить ;) С 1 апреля!
25.03 Мы меняем дизайн и поздравляем Лота!!!
О всех найденных ошибках и пожеланиях можете сообщить в теме баг-репорта!
Дорогие гости, добро пожаловать в «Аркхем». Мы играем мистику, фэнтези, ужасы и приключения в авторском мире, вдохновленном мистическими подростковыми сериалами, вроде «Волчонка» и «Леденящих душу приключений Сабрины», и произведениями Г. Ф. Лавкрафта.
[AU] fuck society

Elijah Fontaine & Rick Elgort
полезные ссылки

Arkham

Объявление


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Настоящее, декабрь 2018 года » don't disturb the water


don't disturb the water

Сообщений 1 страница 15 из 15

1


http://sh.uploads.ru/Epy5g.png

Aurelion Rodricks +++ Albert Calvert
2 декабря 2018, ???


[soundtrack]

Скрылась опушка давно. Где дорога?
Небо размокло и сеет дождем.
Ты же бормочешь: "Осталось немного"
...Ответь мне, куда мы идём?

+5

2

Острое покалывание в руках, несколько иероглифических знаков, усилие воли – и Астрал впустил в себя мага. На коже – будто след от рвущейся бумаги. Магия звенит, переливается искрами цветов, названия которых не знают в реальном мире. Тихая песнь потустороннего ветра колышет деревья, причудливо растущие то вверх, то вниз, то вообще в никуда.
Зачарованная роща, кажется, так называл это место Магнус, когда Аурелион обратился к своему троюродному племяннику с вопросом о том, как попасть в Астрал в этом забытом богом городе. После подробного объяснения, маг поблагодарил родственника, и с легкой полуулыбкой покинул родовое имение.
Чужак в чужой стране, вызывающий слишком много вопросов – таков был Аурелион здесь. Родриксы ощущали, что с ним что-то не так. Алистер, по прибытию в город, поприветствовал его, и, выразив именитому родственнику соболезнования по поводу смерти сына, итальянец был удивлен, как быстро сменилось настроение старшего Родрикса. Что же, смерть рано или поздно заберет всех.
Лес шумел, не переставая. Словно ощущал, что сюда пришел кто-то… Другой. Астрал не был любимым место мужчины, ведь обычно он практиковал свои искусства где-то в более безопасных местах, с кучей защитных амулетов и защитных заклятий. Впрочем, для своей задумки ему сейчас потребовалось войти в Страну Снов. Что же, пусть так.

Магнус поделился, что в Аркхеме много сноходцев. Из всего списка, что ему предоставил племянника, выбор итальянца пал лишь на двоих, но второй маг из рода Сейджей показался слишком юным, потому отбросив его в сторону, Аурелион остановил свой выбор на Альберте Калверте. Глава рода, маг был немногим младше самого Родрикса, что только добавляло ему очков.
Трава, вовсе и не трава, колыхалась под ногами, пока маг медленно двигался вперед, ощущая, как его ведет кольцо. Темный ободок с зеленым камнем на вершине медленно пульсировал на пальце, создавая ощущение ложной жизни. Но в Астрале не может быть жизни – только духи, да демоны. Шепоток со стороны заставил повернуть голову от перстня, чье зеленоватое свечение говорила, что цель близко.
На полянке, укутанной дымкой, что-то завихрилось, закрутилось, тихо подвывая и постанывая. Аурелион развернулся полностью к аномалии, и, сузив глаза, выждал мгновение. Кажется, дух. Хорошо.

- Enbat ka, iw imy abw, - пальцы складываются в замысловатую фигуру, отдаленно напоминающую анкх, а кольцо вспыхивает сильнее – зеленый камень, на поверку оказавшийся скарабеем, словно оживает и насекомое делает круг по ободку. Дух кривится, корчится, и воля вступает в схватку с чужой. Жаль, не пролить кровь – тогда бы заклятье было в разы сильнее. Но Астрал не прощает ошибок и жертв. Лишнее внимание привлекать не нужно.
- Ты мой слуга, дух, назови себя, - голос Аурелиона кажется зыбким и глухим, при этом странным образом эхо его звучит в отдаленных уголках рощи.
- Милость, господин, - глас астральной сущности как шепоток ветра на вершинах гор, тих и силен одновременно, - чем могу служить?
- Давно ли ты здесь прячешься? Видел ли мага по имени Альберт Калверт? – Родрикс сосредоточен на своей ворожбе и давит магией на духа все сильнее. Кажется, тому больно – не шуткой и не иллюзией. Но рука, на которой сверкает перстень, не двигается, пока дух кривится от связывающих его пут. Идеальный момент – Аурелион поймал сущность в момент ее проявления.
- Давно, господин. Видел, го… господин, - слова словно из-под пресса, - я видел его.
- Укажи мне, куда он ушел, и я отпущу тебя, Милость, - Аурелион показательно припускает вожжи контроля, и дух словно выдыхает расслабленно. Не более чем фантазия, разумеется.

Путь духа ведет куда-то вглубь рощи, и кусты словно сами расступаются перед ними. Итальянец идет следом, не опуская кольцо, все также слабо мерцающее зеленым светом. Астрал не нравится мужчине, но выбирать не приходилось.
- Мы пришли, - голос духа печален, полон грусти и Аурелион делает взмах рукой, словно отбрасывает что-то от себя. Милость с тихим вздохом истаивает, чтобы проявиться где-то в другом месте. Поляна, на которой оказался Родрикс, напоминает иллюстрацию к сказкам Кэролла – причудливые цветы разных цветов и невероятных форм; грибы, выше его раза в два; трава, похожая на металлические лезвия, но при первом прикосновении тотчас ложащаяся под ноги.
Сплошной сюр.
Мужчина, что-то с интересом рассматривавший, не сразу отреагировал на гостя, но это было и не нужно. Аурелион погасил пламя Сенер Несева, и кольцо тотчас потяжелело, изрядно потратив свой запас магии.
- Альберт Калверт, - Родрикс не начинает пустых расшаркиваний или дурацких реверансов, ему это не нужно. – Я знаю, что ты знаток Астрала. И мне нужно, чтобы ты провел меня в нужное место. Отказ не принимается.

Отредактировано Aurelion Rodricks (12-05-2019 14:12:00)

+6

3

http://s5.uploads.ru/uZbOW.png

Don't disturb
The beast
The temperamental goat
The snail while he's feeding on
The Rose

[indent]  [indent]  [indent] [indent] [indent]  [indent]  [indent] [indent]  [indent] Зеленоокая тьма за пазухой утробно урчит и мнёт, засыпая, мерно вздымающуюся под лапами тёплую грудь, обвивая поддерживающую её ладонь причудливо-длинным, по-крысьему голым хвостом. Её шерсть чернее, чем ворот полупальто, под которым колдун прячет правую кисть и котёнка-зуга, что в первый раз сумел перекинуться только наполовину и задремал на руках хозяина, не почтив своим интересом ни купол оранжереи, ни зачарованный лес. Маленькими они много спят, едят и смеются, — щёлкают и стрекочут на древнем, словно сама земля, языке, будто бормочут по памяти сказки бушменов и готтентотов о змеях, гиенах и львах. Он здесь потому, что, возможно, впервые за долгую жизнь Альберт чувствует, что ему страшно идти одному, — страшно видеть, во что это место могла превратить просочившаяся сквозь трещины соль истекающего кровавой пеной, надтреснутого шипящей злобой и вековой скорбью города наверху.

[indent] Звуки леса здесь не похожи на те, что слышны по другую сторону : в переплётах ветвей чудится треск костра, перезвон железных пластин и лезвий, шелест страниц, приглушённое пение, крик и стон, — ткань реальности, стягиваясь под тяжестью памяти поколений в тугую упругую рябь, паутиной разносит малейшие колебания, скалистыми сводами над водой перебрасывается с рекой гулким эхом потерянных и пока ещё не обретённых времён и мест. В них слышатся беспокойство, скупая боль родникового омута, на поверхность которого льётся чёрная лимфа и сок перемолотого железа из старых костей, скальпелями дробя на осколки зеркальную гладь вечно юного до обманчивости родного лица.

(зима пришла раньше срока, в промёрзшей насквозь земле не выроешь глубоких могил, только маленькие, уютные, детские)

[indent] Альберт видит, как под его ногами по-летнему зеленеет трава, отливая серебряным и лиловым, как разлетаются брызги мерцающих светляков, как недоброй колдуньей, с утра отворяющей ставни у домика в ожидании Гретель и Гензеля, сводит концы с концами голодная и встревоженная иллюзия, — пока мир по ту сторону так старательно укрывает правду, Астрал разливает свою неприкрытую ложь, и поэтому ему всё ещё можно верить. Возможно, теперь только ему.

(и дурным предчувствиям)

[indent] «Берегись», — тишина говорит из тени, из складки между мирами : знакомый дух, проскальзывая между стопой и корнем ветвистого дерева, бросает своё послание, что разносится вдаль, в километры, века, по невидимым нитям, что заменяют здесь воздух, материю, звук и течение времени. Калверт тянет ладонь вперёд (как слепой), как кто-то, идущий в глухом тумане, но чувствует только чужую боль и холодные иглы в пальцах. Из-под полы плаща слышится жалобный писк бесплотного, но живого и дышащего, чующего запретную магию существа.
— Родрикс, — несколько рыжих прядей, темнеющих с возрастом, как запекшаяся на полуденном солнце кровь, опадают на лоб, когда маг оборачивается на своё имя и произносит в ответ чужое, угадывая его в чертах с проницательностью, которой не ждёшь от того, кто в тяжёлые времена отдаёт предпочтение обществу духов и призраков, избегая людей и тварей из плоти и крови, живых цветов.
— Что бы ты ни задумал, сейчас не время, — шёлковый ярко-жёлтый подклад пальто, в цвет фамильного герба, рождает забавную параллель, но Альберт запахивает его плотнее, кутаясь от невидимых сквозняков или просто на языке жестов обозначая, что не намерен вести этот разговор : на прямой вопрос — честный ответ.
— Если ты знаешь всё это, то должен знать то, что сейчас это место — источник для многих бед.

Отредактировано Albert Calvert (13-05-2019 18:38:22)

+6

4

[indent] Шепот над головой становится то тиши, то громче, меняет тональность, теряя звук и повышая ритм. Кажется, что сам Астрал противится Аурелиону, и этот Калверт, как вестник Страны Грез, пытается донести эту простую истину до Родрикса.
Воздух слабо колышется, заставляя выдыхать его обратно со свистящим звуком – старая рана от когтя – и почти мерцает. Зеленоватое сияние, расходящееся клубами дыма, застит картину места, но там, куда ступает нога мага – словно расступается. Боится. Знает. Опасается.

Ответ совсем не нравится Аурелиону, и он чувствует, как гнев медленно начинает закипать в широкой груди. Ему кажется, или вокруг него, прямо по четкому контуру, вырисовывается пламенный ореол? Серафим ли Родрикс? Вряд ли. Скорее, демон из пустоты, жаждущий поглотить все, до чего дотянется. Ореол рассеивается мягким светом, будто умелый художник кистью смыл неудачный мазок акварели.
- Мне не нравится твой ответ, Калверт, - его не удивляет, что о нем знают. Астрал знает обо всех. Астрал знает все. Главное – умеючи спросить и не попасться на крючок лжи. Желтый подклад плаща мага кажется неуместным на фоне мерцания рощи. Аурелион не хочет сразу с места давить, но этот сноходец, кажется, не понимает, кто стоит перед ним и зачем ему нужна помощь толкового знатока Астрала.

- И мне плевать на чужие беды, - голос звучит сухо, ровно, словно и не было никакой ярости в помине всего несколько мгновений назад. Родрикс, в своих синих джинсах и серой футболке, в которых он вышел в это место из собственного сознания, кажется еще более неуместным, чем этот Калверт. Тот кажется гармоничным, словно сошедшим из какой-то сказки братьев Гримм. Гусеница из рассказа про Алису в Стране чудес. Не хватает только трубки.
- Ты считаешься лучшим в своем деле. Остальные – просто молокососы, потому я пришел сюда, чтобы ты помог мне добраться до нужного места. – Аурелион делает шаг вперед. Сама реальность сновидения, словно ощущая зло, исходящее от мага, склоняется ниже, дабы не коснуться его стоп.
- И если ты не захочешь добровольно, я применю силу, - Астрал пластичен. Это знает каждый новичок в магии. Астрал – это страна мечтаний, грез и фантазий, где каждый может найти для себя то, что пожелает. Где каждый каприз – истина, а прихоть – основа существования.

- Ты поможешь мне, иначе я уничтожу этого мерзкого зуга, что шипит подле твоих ног, - за спиной Калверта выросла стена, и Аурелион резко схватил мага за шиворот и давя всем телом, прижал того об каменную кладку, которая и не каменная. Но это его сон. Его каприз. Его желание.
- Ты. Мне. Поможешь. Калверт. – цедит каждое слово маг. Его рука с перстнем оказывается на уровне глаз сноходца, чтобы тот понял, что шутки с итальянцем плохи. Зеленое сияние Сенер Несева осветило лица мужчин, и под быстрый шепот на мертвом языке «exanmaset saw, ondaty bexanat, xepses ahw»* зуг в виде котенка повалился на серебрящуюся траву и зычно замяукал.
- Я не шучу. Ведь Астрал – это наши мечты и желания. И ты исполнишь мое.


*exanmaset saw, ondaty bexanat, xepses ahw – друг магов, защитник и опора, приказываю - страдай

+4

5

[indent]  [indent]  [indent] [indent] [indent]  [indent]  [indent] [indent]  [indent] Его гнев так силён, что сочится из пор на коже, в косых солнечных (или каких-то других) лучах отливающей бронзой, вздымается из кипящей подземной тьмы ядовитыми испарениями, и всё живое, — весь мир, живой, — устремляется прочь, не желая быть пойманным и разрушенным, вытянутым на дыбе гравитационного поля вблизи сверхмассивной чёрной дыры, искажаясь и вспыхивая в агонии у границы, из-за которой не виден свет.

[indent] Если магия Альберта — это нити, вплетающие в канву реальности аккуратный узор, то заклятия Родрикса, чем бы те ни были, — хлыст, выбивающий ровную линию шрама в том, на что упадёт, и он вряд ли подолгу покоится на бедре. Под ногами у первого травы стелются, в любопытно-кокетливом фарсе склоняясь заученным книксеном, перед вторым — падают, пряча головы и животы, плотно сжав пересохшие губы.
— Что ж, вот другой : я не стану тебе помогать, — тем же самым спокойным и ровным тоном перефразирует путешественник, глядя прямо в глаза, чем-то кажущиеся похожими на его собственные, но непроницаемые для искр того тёплого золотисто-янтарного света, что сопутствует взгляду Калверта. Он не хочет заглядывать глубже, — ему это и не нужно, чтобы понять, что за маг перед ним и чего он хочет от этого мира : как и многие до него, как и многие после него, Аурелион Родрикс хочет силы, которая ему не принадлежит, и он не получит её. Не потому, что так хочет Альберт, — а лишь потому, что по эту сторону, как и по ту, существуют свои законы.
— Отступись, — он не движется с места и не вздымает руки в магическом жесте, не реагирует ни на неуместную лесть, если это вообще было лестью, ни на чётко читающуюся угрозу : если придётся драться, из них двоих только он будет биться на своём поле, — в мире, где прожил гораздо больше, чем может быть отведено смертному существу на земле (гораздо больше, чем одну жизнь), в зачарованной чаще, где каждая тень, каждый ветер и каждый стук камня — на его стороне. Но он не собирается драться. Не здесь, не сейчас и не с собственными сородичами.

[indent] Глухой удар вышибает из лёгких воздух, разливаясь секундами боли, — именно той, которую ожидаешь, летя назад с высокой ступени и не находя опоры хватающей пустоту рукой. В мире без плоти и крови всё кажется ярче, громче, тяжелее и жарче : чужое тело, — вжимающее в холодный камень, так, что чужое сердцебиение и дыхание почти перебивают свои, — чужая боль, режущая по венам запястья, чужая, отталкивающе-ядовитая зелень безумия в недобрых глазах, слепящий свет, — душащий гнев, в мгновение закипающий в жилах, когда жадный до власти глупец поднимает руку на друга, на неспособного защититься, на члена его семьи.
— Ты глубоко ошибаешься, если думаешь, что этот мир исполняет твои желания, — сипло и холодно цедит Калверт, со скоростью мысли царапая ногтем на каменной кладке под правой ладонью невидимый сигил, — стена, возведённая по чужой воле, трещит, словно сдавленное стекло, и падает под фантомной тяжестью двух мужчин, обрываясь вместе с ними в разверзнувшийся за ней портал, оставляя по эту сторону крик, похожий на детский плач, и испуганный вздох затаившихся в ожидании листьев. Астрал — пластичен, но только играть в эту игру могут двое, и Родрикс делает большую ошибку, если думает, что победа в ней дастся ему легко.

+5

6

[indent] Магия змеится вокруг него, обвивает запястье и тонкие ладони. Вязь чудных слов, которых нет, слышна в каждом движении, в каждом шорохе. Мягкость, почти слабая нежность сейчас в Калверте, что не пытается показать свою силу. В этом и есть его червоточина. Потому что только силой нужно и можно брать свое.

[indent] Перстень накаляется зеленым пламенем на пальце, светит изумрудным маревом, заставляя корчиться в муках безвинное существо, и Аурелион шепчет наскоро заклятие привязки, и по венам вновь течет этот яд. Хочется ударить. Прямо по лицу, размазывая надутое безразличие по худощавому лицу. Тепло чужого тела отзывается в маге тяжестью, а дыхание, сбившееся от резкого удара, словно теряется в звоне, что накрывает Аурелион в следующее мгновение. Стена, с глухим уханием, словно старый филин покрывается рябью трещин и оседает в разрыв, открывшийся прямо за собой. Дурацкий трюк оборачивается свободным падением для обоих. Астрал разверстывает жадный зев, проглатывая обоих магов в свое нутро. Ответ, злой и нетерпеливый, теряется в свисте воздуха, который и не воздух вовсе. Пространство изгибается под ними, меняется, оборачиваясь то в воду, то в пламя, то во что-то еще, чему названием даже Аурелион не решается давать.

[indent] Падение нужно остановить, но для этого нужно собрать волю в кулак. Родрикс не так силен в этом мире, как сноходец, потому, кажется, Калверт изгибает в издевательской улыбке губы. Насмехается, ублюдок. Гнев снова охватывает итальянца, и он не тушит его, позволяет растечься алым маревом по рукам, по коже. Но теперь все меняется, теперь он управляет гневом. И этого хватает, чтобы сделать одно движение головой и нанести удар прямо по переносице мага. Вокруг все охает, ухает и падение прерывается. Картинки, меняющиеся со скоростью сна, переливающиеся сотнями неизвестных узоров, приходят в одну точку, и цвет становится привычным зеленовато-грязным. Астрал вновь возвращает их в относительно стабильное пространство и Аурелион с тихим рыком разжимает пальцы, отпуская Калверта из захвата.

- Zuccone!* – в ярости Родрикс перескочил на родной язык, - Что ты натворил, глупый американец! Ты должен был помочь мне найти то, что я ищу, а теперь ты отправил нас Хастур знает куда!
Кулак вновь сжимается, и на коже остается слабый ожог от мерцающего зеленым перстня. Сенер Несев уже начинал уставать, и его магия становилась все более нестабильной. Место, где они оказались, было незнакомо Аурелиону. Алые деревья, с которых капал белый сок. Колючие кустарники, на которых сидела огромная, пурпурнокрылая птица с головой ребенка, посмотрела на них любопытным взглядом.
- Немедленно помоги мне найти, то, что я ищу, иначе ты пожалеешь, - голос мужчина понижается до тихой хрипотцы, и усилием воли он отправляет мысленный посыл в пустую голову Калверта.

Скарабей. Песок. Храм. Руины. Война. Осел. Голова. Обещание. Сила.

Лишь надежда на чужую проницательность, больше ничего.


*Zuccone - болван

+4

7


statues and empireS
are all at your handsS
water to wine and the finest of sandS
when all that you have's turnin' stale and its colD
oh you'll no longer fear when your heart's turned to golD

http://sh.uploads.ru/r7vJm.png

[indent]  [indent]  [indent] [indent] [indent]  [indent]  [indent] [indent]  [indent] Мир проворачивается под ногами на полные девяносто градусов, будто дочитанная страница, с которой ссыпаются ворохом вперемешку второстепенные персонажи и отыгравшие свою роль декорации, гул крови в висках вырождается в белый шум. Альберт делает ставку на скорость и злость, увлекая противника за собой, — дальше от дома и тех, кому можно причинить вред, — и на то, что в шальной нелинейности Страны снов этот фокус сойдёт ему с рук.
В силе здесь нет никакого смысла : она лишь рождает ответное сопротивление, подобно ожесточённым попыткам выбраться из зыбучих песков или барахтанью в паутине. Сила всегда привлекает тех, кто желает ей обладать, и Родрикс — ярчайший тому пример. Ирония.

[indent] Они падают, пробивая невидимые границы между текущими в параллельных пространствах иллюзиями, — сомнительная гравитация тянет в абстрактный «низ», потакая идее и представлению о падении. В сон просачивается ощущение холодной дрожи, когда нога будто срывается со ступени; в иных обстоятельствах этого было бы более чем достаточно, чтобы высвободиться, разрубив узел, но не сейчас. Сопротивление становится слишком велико, оно сдавливает виски и плечи, будто они не падают, а опускаются глубоко ко дну, проваливаясь в абиссопелагиаль, где давление и беспросветная тьма укрывают медуз и слепых чудовищ.
Калверт давит в себе нервно-сжатый смешок, за который спустя мгновение приходится расплатиться тупой пробивающей болью, разливающейся жаром и колкой волной темноты перед глазами, мало похожей на привычную темноту-вуаль, — абсолютно глухой.
Stronzo, — огрызается маг, давясь кровью, лопнувшей пузырьком в уголке губ, и машинально вслепую сжимая пальцы на пустоте, — это не помогает найти равновесие, и Альберт тяжело опускается на вновь занявшую своё законное место землю, скрестив ноги перед собой и прижав ладонь к переносице.

[indent] Алая кровь, расползаясь по медово-жёлтому шёлку на внутренней стороне рукава дорогами русел высохших рек, кажется медной, и смоляной — на выжженной неразличимой звездой багряной земле, как и болотно-карие глаза Альберта, потемневшие в сумерках до зелёно-черного цвета обсидиана.
— … — Повторять столько раз то, что и так должно было быть понятно из первых секунд разговора, — пустая трата слов, сил и времени, даже с учётом того, что время здесь — понятие ещё более относительное, чем по ту сторону сна, и практически просто условное.
«Нам не о чем говорить», — без труда и магического усилия читается на лице колдуна, но Родрикс совсем не походит на человека, умеющего читать между строк, — или на человека, который готов примириться с отказом. Возможно, ему и в самом деле плевать.

[indent] — Вот оно что, — его голос звучит приглушённо и сипло, а губы едва заметно кривятся, не то от боли, не то от отвращения; ощущать на себе воздействие магии, несущей отпечаток воли, что будет корёжить и мучить, если того потребует цель, запятнанной ритуалами, о которых не принято говорить вслух, — похоже на ощущение обожжённой металлической спицы, что под углом входит в уголок глаза, но Калверт смотрит внимательно, не отрывая мысленного взора от сменяющихся образов, перетекающих один в другой, — Ты ищешь не место, тебе нужен бог.

[indent] Альберт бросает короткий взгляд на сидящую вдалеке птицу, стервятником притаившуюся на бесшумных, голых ветвях.
Нет.

+6

8

Астрал начинает клубиться вокруг Аурелиона. Темно-зеленые завитки начали змеиться вокруг его ног, стягивая пространство сна в себя, словно черная дыра материю. Гнев застит взор, пытаясь вырваться обжигающими языками пламени наружу. Маг сейчас воплощение темной звезды – мрачной, могучей, но враждебной и злой. Его планы должны сбыться. Они сбудутся. И ответ на итальянском его совсем не смутил.

Ярость снова начала тлеть, едва погашенная рациональностью, но теперь она начала зреть, как плод на самой высокой ветке, перековываясь в самое могущественное оружие. В клинок, чье лезвие будет закалено в жутчайших битвах и омыто вражеской кровью. Аурелион делает вдох, затем выдох, но воздуха нет – в мире снов его не было отродясь. Это помогает – сдерживает тьму внутри, не давая ей взять верх над собой.
Калверт не понимает, в какую игру играет Родрикс, упрямится, как старый осел, веря в какие-то мифические заветы про баланс Вселенной, прикрывая свои собственные амбиции и интерес благожелательностью. Горелые маски с пожранными душами. Родрикс презирал современных магов за их слишком уж мягкое отношение к людям и плохое отношение к магии, как искусству. Они слабы, глупы и порочны. Они не знают настоящей мощи. Они ничего не знают.

Шаг, еще шаг. Сноходец недвижим, лишь темные всполохи чьих-то снов лижут ему его залихватские сапоги. Аурелион смотрит на него и видит лишь пустоту. Не потому, что так есть, а потому что этот маг сам создал ее себе. Не видя всего, он решает за всех их судьбу. На миг флорентиец даже хочет рассказать ему все подробности, все детали – но тут же одергивает себя. Такие, как этот, ничего не поймут. Не узнают, что стоит на кону, веря только в слепые догмы добра и зла.

- Ты не понимаешь, - Аурелион сверкает карими очами, подходя все ближе. Он унимает свою злобу, заставляя плясать ее вокруг себя, как светлячкам в брачном танце. Алые огоньки, оживленные собственными сильными эмоциями, кружатся сначала хаотично, не понимая и не видя своего пути. Таким был он, когда-то давным-давно. Но теперь он другой.
Огоньки замедляют свой танец, их движения становятся все более спокойными, размеренными, упорядоченными. Аурелион полностью подконтролен самому себе. Сильная, увитая венами рука, хватает Калверта за подбородок, и пока тот не успел никак отреагировать, большим пальцем смазывает алую жидкость, медленно подсыхающую на коже.

- Что же, отказываясь помочь мне, ты совершаешь большую ошибку, - захват Родрикса длится дольше положенных этикетом мгновений, но это никого из них не смущает. Тень медленно касается лодыжек Аурелиона, словно Калверт хочет оттолкнуть, оказаться как можно дальше отсюда и больше никогда не видеть темного мага. Это будоражит, вызывает желание расхохотаться, громко и заразительно.
Пальцы сжимают худое лицо мага все сильнее, словно мужчина пытается его раздавить, но озарение приходит раньше. Темные глаза отражают свет снов, и болотная зелень отзывается мрачной решимостью. Рука сжимается в кулак и Калверт ждет нового удара. Но вместо этого Родрикс отпускает челюсть соперника и наносит отмашку себе по лицу. Нос хрустит сломавшейся перегородкой. Огоньки словно замирают вокруг Аурелиона, словно не понимая, что произошло. Кажется, не менее удивлен и сам сноходец и это заметно по его выражению лица.

Родрикс, утирая кровь, текущую из носа, ухмыляется злой улыбкой и снова хватается за подбородок мага, не успевшего отойти. Губы итальянца касаются чужих, оставляя на них алый след, забирая и себе часть чужой эссенции жизни. Перстень вспыхивает зеленым и Родрикс отступает – оскал не сходит с его лица и он произносит нараспев тихое заклятье на мертвом языке. Но клятва эта словно эхом отзывается вокруг и странная птица с человечьим лицом, пронзительно закричав, взмахнула крыльями и поднялась вверх. Холодная зеленая вспышка осветила все вокруг, и Аурелион ощутил, как магия очень быстро покидает его тело. Он потратил слишком много своих сил на это. Он не мог облажаться.

- Ты готов мне подчиниться? – когда свет схлынул, он все также держал Калверта за подбородок, всматриваясь в темные глаза. Но почему-то того, что он ожидал там узреть, не нашлось. Кажется, что-то в заклинании пошло не так. Он устал? Или потерял слишком много магии? Что это было? Зато он ощутил совсем иное – связь, неестественную, темную, как будто бы они..
Женаты.
- Palle di elefante! Кажется, мы связаны как супруги…

+4

9

*s o u n d t r a c k
[indent]  [indent]  [indent] [indent] [indent]  [indent]  [indent] [indent]  [indent] Альберт чувствует кожей, как возрастает давление, как, поглощая чужие эмоции, раскаляется добела окружающий их холодный вакуум сна : из разрушенных образов тянется креозотовым маревом ядовитая взвесь фальшивки, из которой здесь соткано всё — от травы до звёзд, оголяя изнанку, и из-под её надорванных швов путешественник слышит протяжный, нечеловеческий крик.

(один, два, несколько, слишком много)

[indent] Голоса резонируют в чёрном ящике глухого пространства и ударяют волной по поверхности обесточенного сознания : «Берегись, — бе-ре-ги-сь, — БЕГИ».
Он успевает подняться, медленно, вскинув перед собой до хрупкости ненадёжную преграду ладони, словно раненый зверь оставляя на земле след из тянущихся цепочкой багряных капель, слепо пятится к лесу, словно жалкий навес из голых ветвей способен укрыть, замирает, скованный чем-то невидимым и шипит от тугой металлической боли, попавшись в ловушку.
Кость взвывает от напряжения, застывшего на границе над пропастью, — от падения останавливает лишь крепко сомкнутая рука, и Родрикс даёт прочувствовать этот момент сполна, заставляет почувствовать : ему ничего не стоит сломать ему челюсть, выломать по одной все кости и размозжить, если это приблизит к цели. Калверт смотрит в его глаза, не отводя взгляд, крепко сжимая запястье чужой руки в бесполезной попытке ослабить хватку, чувствуя, как под пальцами, глубже под смуглой кожей, набатом бьёт то ли кровь, то ли чистое, переплавленное в железо зло, но в его собственных широко раскрытых глазах в третий раз отражается тот же самый ответ : «Я не стану этого делать».
Это тело — всего лишь астральное воплощение разума, образ, который можно перекроить, перерезать, перемолоть, утопить в холодной воде, — боль здесь значит не больше, чем сила, рвущая на куски игрушки в кукольном домике оттого, что капризный и злой мальчишка, переломав им руки и приказав танцевать, впал в неистовство, когда кто-то вдруг отказал ему.

[indent] Калверт глушит липкую рябь стекающей под воротник дрожи, всё так же косо и сдавленно улыбается, кривя тонкие губы под давящим на их уголок пальцем, словно тот хочет их разомкнуть, протолкнуть что-то внутрь, будто капсулу с ядом, и крепко сжать челюсти, отравить своей порчей, порочной и кровожадной грязью древних времён, жадной, безжалостной, — которую кто-то по-прежнему зовёт магией.
Он не знает, лишь чувствует, что в этом есть что-то ещё, но, когда понимает, уставив взгляд широко раскрытых от инстинктивного ужаса глаз на оскал на лице тёмного мага, искажённый струящейся тёмной кровью, становится уже слишком поздно кричать «Не смей» или бить боевым заклятием.

[indent] На вкус его кровь горячее и горче, и жжёт огнём, от которого плавятся на одежде защитные амулеты, стекая по дорогой ткани дорожками металлических слёз, — прикусив чужую губу, зло, до боли, Альберт сглатывает эту чумную кровь, вмешавшуюся дурманом в густую, железисто-сладковатую его собственную, почти отстранённо наблюдает за тем, как она растягивается нитью между их губ на четверть секунды и обрывается; он давится ей, захлёбываясь во второй раз, и бьёт кулаком прямо перед собой, но не достигает цели.
Маятник на обмотанной вокруг правого запястья тесьме выпадает из рукава в ладонь, и маг сжимает его до боли в костяшках пальцев, а в следующий миг ощущает, как о затылок его разбивается, падая, литая плита из бетона, и как трещит под незримым ударом ментальный блок.

(один раз, два раза, неисчислимое число раз)

[indent] Боль сливается в монотонный гул : каждая клетка собственной крови — это бейсбольный мяч, летящий на сверхзвуковой, с того конца поля и прямо в подставленную ладонь, и за четверть минуты в его голове играют пятнадцать тысяч бейсбольных матчей, — под оглушительный смех арбитра и клёкот птицы с пустых трибун, а, когда, ослеплённые изумрудным сиянием, его глаза вновь начинают видеть, Альберт первым из них двоих понимает, что именно произошло : две силы, направленные в противоположные стороны, оказались равны, и кровь натянулась нитью.

[indent] Грохот сердца в ушах, онемение в пальцах и ставший за одну ночь ненавистным гулкий голос вырывают его из транса, забрасывая назад в (ир)реальность, и скулы сводит от подошедшей к забитой свернувшейся кровью глотке желчи, которую маг мгновенно сплёвывает перед собой, целясь прямо в лицо, но попадая, увы, лишь на футболку, — пустыми и яростными глазами, в которых пляшут янтарные искры, глядя на проклятого чернокнижника. 
— Не кажется, — хрипит Калверт, замахиваясь во второй раз, однако теперь что-то невидимое останавливает его руку на уровне собственного лица, — в ней невооружённым взглядом заметна крупная дрожь. Усилием воли сложив пальцы в магическом жесте, Альберт прикладывает ребро ладони к своей расквашенной переносице, вмешиваясь в ход сна : чуть помедлив, кость восстанавливается на место, а кровь исчезает, словно в развёрнутой съёмке, в то время как порядком осточертевший лик Аурелиона отражением в зеркале преображается следом, и через четверть минуты от одинаковых ран равно не остаётся следа.
— … — Он размыкает губы, чтобы сказать что-то вслух, что-то злое и резкое, но чуть раньше, чем парализованный разум находит то, что способно выразить эту мысль, на язык падает капля крови, — не его собственной, и не Родрикса, — откуда-то сверху, а затем и ещё одна, выше, на щёку.

(одна, вторая, десятая, сорок седьмая)

[indent] «Так не должно быть», — эта мысль раздаётся эхом в обеих головах сразу и, словно в мрачное подтверждение, с неба ей вторит хлопанье птичьих крыл.

Отредактировано Albert Calvert (06-06-2019 10:16:48)

+4

10

Аурелион смеется. Громко, раскатисто, с громким басом в нотках, словно не замечая, что только что произошло. Лицо Калверта – что гремучая смесь. Его эмоции заставляют сморщиться, и одновременно наслаждаться происходящим. Чужая ненависть как самое вкусное вино с его виноградников. Ладонь все еще саднит, но он знает, что это все не совсем правда. Знает, что магия все исправит, в нужный ей момент времени.

Только вот почему-то разделять чужие эмоции совсем не забавно. Потому что это новое, это болезненное, это ужасное. Калверт не нравится. Родрикс – это пламя, темное, яростное, сжигающее все на своем пути. Он – сверхновая, порождающая взрыв в холодной пустоте. Он – раскаленные недра самой яркой звезды. Он рожден, чтобы разрушать и этим продолжать цикл.

Калверт же – холодный внутри. Калверт – космос, заполненный хаосом, которого он не замечает. Не пустой, но опустошенный. Он не злой, не добрый, он просто есть. Их чувства смешиваются в один поток, лед и пламень, оглушая все вокруг. Астрал колеблется. Его ткань готова исторгнуть двух чужаков, что покусились оспаривать законы природы.

Но вместо этого Родрикс отходит на шаг назад, ощущая, каким тяжелым и холодным стал перстень на его руке. Сияние его стало слабым, тихим, словно умирающий светлячок примостился на широкой ладони колдуна в поисках защиты от сурового мира. Аурелион снова смеется – на этот раз смех выходит искреннее, пусть и злее.

Альберт хотел его ударить. Хотел нанести ущерб своей кровной половинке. Это кажется смешным. Уморительным, если хочется. Магия сыграла с ними злую шутку, но связала их по-настоящему крепкими узами. Брак на крови – один из самых сильных. Только могущественная магия может разорвать эту связь без последствий. Такая магия, которой на данный момент Родрикс не владел.

"Ну что, bella mio," - на скуластом лице мага ни капли сожаления, в душе и подавно. Его забавляет эта ситуация. Его вообще мало что могло расстроить, ведь он был самим собой и вряд ли бы изменил своему эго даже сейчас. В голове смех, злой, безумный, Аурелион доволен тем, что получилось. Потому что теперь все пойдет, как по маслу. А если нет..

Нос с хрустом встает на место после исцеления Калвертом своего и, утерев ладонью кровь, смотрит прямо. «Так не должно быть» - проносится в головах обоих, и Аурелион слышит хлопанье крыльев птицы над ними. Но ему все равно. Он знал, на что пошел, по крайней мере, теперь, когда магия свершилась, а его собственные силы подошли к концу. Астрал – мерзкая штука, и он не стесняется подумать об этом, громко и четко, чтобы Калверт слышал. Теперь им даже слова не нужны, и Родрикса это забавляет вдвойне.

«Ну что, теперь мы едины. Ощущаешь это, Калверт?»
Аурелион скалится – его эмоции отзываются эхом в чужой голове, принося лишние сомнения. Ему нужно присесть – стул появляется тотчас позади, и маг медленно усаживается на него, ощущая тяжесть в конечностях. Теперь нет нужды скрываться и прятаться – он позволяет своей усталости перетечь к «супругу», буквально силой принуждая того склониться от переизбытка собственных чувств.

«Видишь, до чего ты довел, Калверт?»
Аурелион снова усмехается, его сознание темнеет, наполняется болью и злом.

«Чувствуешь мою порчу? Ощущаешь, как она проникает в тебя? Как становится тобой? Как раскрывает твои темные стороны, которые ты так упорно стараешься прикрыть?»
Маг скалится, все сильнее и сильнее понимая, чем может обернуться эта связь. Но ему нужно отыграться за испорченный день и попранные нервы. Он не сдерживает свои эмоции, позволяя им литься темным потоком. Он переполнен осквернением, и знает это. Знает, когда и как ее использовать ради собственной выгоды.

«В последний раз спрашиваю – ты поможешь найти мне моего друга?»
Аурелион не слышит, как хлопая крыльями в очередной раз, птица с человеческим лицом искажает пространство, чтобы очутиться где-то еще.
А сейчас – Астрал словно замер.

+3

11

[indent]  [indent]  [indent] [indent] [indent]  [indent]  [indent] [indent]  [indent] Капли падают вниз, застывая на скулах и на плечах, что свело до изломанной ноющей боли остаточным напряжением, красным церковным воском. Это не дождь, это топится над головами пространство, роняя облезшую с чёрно-багряного неба краску, роняя небо, оплавленное горячим воздухом, перенявшим энергию вспышки.
Капли падают, огибая потоком альфа-частиц границу над кожей Аурелиона, не задевая : они бегут в отвращении, жадно впитывая его из дыхания Альберта, переваривая в красноречивый и бесполезный образ его желание оттолкнуть, разорвать эту извращённую связь и проснуться. Хрупкий мир сводит судорогой, словно мышцу, и в нервную возбуждённую рябь вплетается расходящийся эхом от скрытых под коркой леса сводов и стен раскатистый смех.

[indent] Онемение разума исчезает не сразу, спадая волнами, как наркоз, садня, будто кровью под содранными ногтями, и обнажая под оседающим облаком серой бетонной пыли, — там, где он ожидал увидеть разрушенный взрывами Дрезден, — ровную зеркальную гладь : границы, которую обучают ставить и защищать, едва магии в жилах начнёт хватать на искру из пальцев, нет, как будто бы никогда не было, а с другой стороны (больше нет другой стороны) зло и весело скалится раскалённая тьма.
«Так не должно быть, так не должно быть, так не должно быть», — вертится в голове идиотским сигналом, дурацкой песенкой на повторе, которую крутят, скрывая фоновым шумом мысли и чувства, колдуны-новички, пока Калверт пробует, одну за одной, все возможные линии обороны и отступления, убеждаясь, что только сильней прижимается напряжённой спиной к расстрельной стене.

(ready, aim, fire, — вместо пуль кожу вспарывают покрытые ядом иглы)

[indent] — Надеюсь, теперь ты хоть ощущаешь, насколько ты мне противен, — вопрос риторический, потому что ответ на любые другие («Ты психопат, ты в курсе?», «Ты знаешь, что тебе грозит за применение такой магии?») Альберт слышит в своей голове : это смех.
Тяжесть своего собственного тела становится невыносимой, будто то соткано из железа, а не из сна, — тёмный маг беззастенчиво скидывает ему на плечи свою усталость, заставляя, нелепо качнувшись, упасть перед ним на колени, — широко известное свойство людей с невменяемым самомнением всеми правдами и неправдами удерживать зрительный контакт сверху вниз на памяти Калверта ещё никогда не приобретало таких масштабов.

[indent] Едкая смола его слов, его злобного торжества и издёвки льётся на взмокший затылок, просачиваясь сквозь поры, забивает собой все полости и сосуды, растекаясь по внутренностям отравой и жаром.
— Как ты вообще живёшь с этим? — Негромко, намеренно вслух спрашивает Альберт, снимая испорченное пальто и бросая на землю рядом с собой, снимая последнюю воображаемую защиту : ему больше не холодно, — возможно, уже никогда не будет.
Волосы липнут ко лбу, становясь из пронзительно-медных кроваво-бурыми, — пальцами убирая сырые пряди назад, он пытается спрятать дрожь в ладонях и медленно, с бессмысленной аккуратностью подворачивает до локтя испачканные в крови рукава белой до синевы, непривычно простой рубашки. Следы от нити, намотанной на запястье правой руки, почему-то оказываются на левой : сон, увлечённый происходящим, слегка забывается и теряет детали.
Его тошнит, — к горлу упрямо подходит желчь, заставляя чувствовать, будто на нижней челюсти по-прежнему сомкнуты чьи-то пальцы.

(больше никто не держит, да только бежать уже некуда)

[indent] — ...1...1, 2...3, 4...1, — Устный счёт сбивает дыхание, но перебивает чужие слова, заполняя один на двоих эфир, — сперва кажется, что в этом и есть самоцель, но по мере того, как растёт числовая последовательность, растут интервалы между отдельными цифрами, — между вдохом и выдохом и ударами сердца в висках, между волнами тьмы и гнева, что Родрикс швыряет в него, не целясь. Медитация — очень простой приём : если щит изо льда на поверхности озера оказался разбит, остаётся только вода, и кидать в неё камни — пустая трата камней.
Альберт всё ещё ненавидит воду, но, очевидно, теперь у него осталась только вода.

[indent] — Для чего? — Губы липнут друг к другу, а в горле застрял вкус его крови, — усилием воли маг сглатывает его вместе со слюной вместо очередного плевка, — Давай, скажи вслух. Ведь, похоже, ты больше не можешь мне врать.

[indent] Он тянет время, — и они оба знают об этом. Он может и так узнать всё, что захочет, запустив руки в чужую тьму, но не станет этого делать, — и они оба знают об этом. Ему это не впервой, — и Родрикс пока что не знает этого.

[indent] — Я хочу знать, зачем.

Отредактировано Albert Calvert (10-06-2019 02:18:37)

+2

12

[indent] Аурелион смеется. Аурелион смакует эти чувства. Аурелион наслаждается этим положением, потому что роли, наконец, поменялись. Калверт превратился в вопрощающего, и это устраивало. В конце концов, он именно этого и добивался. Подчинение, власть, покорность – это всегда было целью. Многие с ней не соглашались, но почему-то все забывали, что всякому порядку сначала нужен хаос.

Кажется, Калверт налетел на собственные грабли. Ситуация развернулась строго на сто восемьдесят градусов, и теперь Родрикс даже смог ею насладиться, пусть и не в полной мере. Огоньки гаснут подле него, заставляя воздух на краткое мгновение заалеть, задрожать в последней попытке утихомирить горячий нрав темного мага.

Но Аурелион уже спокоен. Вспышка эмоций погашена в усталости, ставшей чужой. Теперь они стали единым целым и кажется, что вот, протяни руку и коснешься чужой души. Так и было. Так и есть. Маг усмехается, когда сноходец начинает говорить. Его смятение горчит на языке, заставляет сморщить нос от незнакомых, полузабытых чувств. Будто голая девушка, идущая посреди площади, полной людей, бросающих в нее камни за блуд.
Но он молчит. Звуки слов не сотрясают сновидение своей грубостью. Вместо этого мужчина усмехается, и посылает очередной импульс сардонического удовольствия. Оно темное, извращенное. Молчание давит на них обоих, заставляя где-то под темечком протяжно гудеть от боли. Эти эмоции мечется между ними, отзываясь в каждом, принося все больше и больше боли им обоим. Аурелион привык к боли. Он испытывал ее сотни раз. И теперь он готов.

А сколько боли вытерпит Калверт?
Чужое отвращение как сладкий нектар, и Родрикс лишь склоняет голову набок, ощущая чужой тугой клубок чувств. Поднятая бровь – лишь толика удивления – когда Калверт избавляется от своего чудаковатого плаща. Теперь он все больше начал напоминать Белого Кролика, который тоже торопится, но теперь торопится некуда.

Сон стал кошмаром, из которого просто так теперь не выбраться. Защита пала и теперь они открыты друг для друга. Но Аурелион чувствует, как боязливо смотрит на него суть Калверта, с неприязнью и омерзением всматриваясь в его бездну. Это веселит, но лишь на мгновение, потому что ответ совсем не подходит для вопроса.

«Я привык. Ко всему привыкаешь»
Молчание нарушается, и цепь боли прерывается, прекращая свое действие, отпуская обоих из своих цепких рук. Ему нравится ее послевкусие, как после легкого оргазма. Есть в этом что-то соблазняющее.
Но чужое страдание все сильнее, и со вздохом Аурелион касается своего лба, словно снимает налипшую паутину. Он полон тьмы, полом мрака и исковерканной магии. Но цель оправдывает средства. И сейчас его средство – это Калверт. Вдох – чернота покидает разум связанного с ним мага. Выдох – ее уходит все больше, больше чем было отдано. Потому что Альберт выглядит паршиво, несмотря на то, что это сон. Он нужен Родриксу живым и относительно здоровым, потому он касается чужого разума, мягко, почти нежно.

По-семейному.
Вредить всем подряд совсем не в его духе. Только если кто-то мешает получить ему желаемое. Аурелион вновь улыбается – кажется, что от него веет теплом. Калверт как вода – темные воды тихи и застоялись, но все еще хранят мудрость веков. Этот омут манит окунуться в себя, но мужчина знает – это лишь магия их связи. Неестественная тяга. А может и естественная. Как две одинаковые силы, но с разными знаками.

Видимая и одновременно неосязаемая ладонь касается глади прохладной жидкости, и шепот в голове становится громче. Не нравится. Сноходец хочет оттолкнуть его, уйти прочь, но теперь их держат цепи покрепче, чем просто желание. Аурелион не отвечает ни на один вопрос, все также молчит. Рябь под ладонью становится все больше, но в битве силы воли он оказывается сильнее на этот раз. Его магия почти истощена, и он медленно тянет негативные эмоции из Калверта, питаясь и питая ими свою собственную магию. Редкий навык.

Время ускользает, уходит так же быстро, как тает снег под весенним солнцем. И права ошибки у мага уже нет. Он смотрит прямо, ровно и ощущает усталость, но уже не свою. Сноходец измучен не меньше него, но все также стоически держится. Магия стягивает их, как якорной цепью, и Альберт оказывается рядом, словно сам Астрал признал эту связь. Аурелион снова улыбается, но теперь его улыбка чуть чище, чуть спокойнее, несмотря на то, что он полнится темными эмоциями, своими и чужими. Он не может скрыть правду от него. Связь не позволит. Связь это как лучший детектор лжи. Узы страшны и сильны одновременно.

А затем его память взрывается воспоминаниями. Они топят обоих в своем водовороте, уносят в потоке за собой, не оставляя и шанса на спасение. Кажется, или их руки сцепились?

«Яркий свет ослепляет. Аурелион еще мал и не хочет спать один. Лукреция грозится проклясть сына и превратить в кошку, если он не ляжет спать сейчас же. Мать строга и Аурелион боится перечить ей. Но во сне тоже страшно и понять, где страшнее, трудно. Сон охватывает его, заставляя тело покрыться испариной. За ним кто-то бежит, кто-то, желающий его смерти. Аурелион бежит, ноги несут вперед, но стоят на месте. Страх душит волной. Хочется вцепиться в собственное горло, чтобы перекрыть воздух. Чтобы не бояться. Чтобы не мучиться. Сон обрывается, когда чей-то властный голос прерывает бег. Кошмар скатывается пластилиновой трубочкой, и Аурелион слышит его. Он понимает, что это его спаситель, но ощущает, как от него исходит волна гнева. Он зол. Он яростен. Но он понимает».

Дыхание становится тяжелым, и маг приваливается к чужому иллюзорному теплу, но его не отталкивают, дают место и память становится яснее.

«Сет. Имя, которое было на устах юного мага, не сошло с них и в более поздние годы. Он исследовал. Он пытался помочь. Пути, пути. Песок, древние знания, никому не нужные, забытые. Жрецы войны. Боль, агония, кровь, левая рука отсечена. Крик, полный отчаянья. Аурелион снова бежит, прижимая обрубком добычу – перстень адепта бога. Все раны потом. Он поможет тому, кто помог ему когда-то. Он поможет».

Память топит в собственной темноте. У него слезятся глаза от натуги, пальцы сжимают ткань, которая кажется бумажной. Его трясет и хочется откашляться. Он забрал слишком много тьмы, своей и чужой. Но теперь скрывать все поздно.

«Злоба. Ярость. Обман. Шепот. Древние ждут. Древние наблюдают. Древние знают. Старшие слабы. Старшие не могут сопротивляться. Старшие злы на людей, бросивших их на задворках снов. Бог пустынь еще не потерял надежду. Грядет война. И он должен быть готов. Готов».
Аурелион откидывается назад, рвано дыша. Рассеченная рука продолжает кровоточить, а на уголках рта подсыхают алые комья. Это оказалось труднее. Потому что все это было спрятано. Все было забыто, чтобы не показать врагам жизни. И теперь – всплыло, под давлением собственных амбиций.

Отредактировано Aurelion Rodricks (10-06-2019 12:02:56)

+3

13

[float=left]http://sh.uploads.ru/yHOjG.gif[/float][indent] [indent]  [indent] [indent] [indent]  [indent]  [indent] [indent]  [indent] Перед мысленным взором встаёт картинка, — сон внутри сна, — кусочек из старого фильма, раскрашенный воображением, или сцена из книги (какой-то японский роман о заблудившемся в глухом лесу человеке) : двое солдат в воронке от взрыва, один из них ранен и стоит на коленях, другой полулежит, опираясь локтем о насыпь и выставив перед собой винтовку, и у обоих ни одного патрона, — нет, ни единственного. Он смотрит на мир глазами второго солдата и узнаёт его по рукам, которые слишком часто сжимал в своих, чтобы не признать даже в чужом и размытом воспоминании, пытаясь отвлечься от боли, сбегая из одного кошмара в другой, — тот, в котором так же тонул, захлёбываясь, больше века назад. Ему не впервой кровная связь с убийцей, в этот раз уже не будет больнее.

[indent] Видение исчезает во тьме, куда Альберт бросает его, словно камень в бездонный колодец, вместо ответа на сам вопрос : вот столько, — и бездна проглатывает и это, переплавляя и схлопывая на себя вспышку гнева, спустя мгновение возвращая его вдвойне. Капли алого, моросящего из огромной раны на небе, дождя больше не задевают его, огибая по полудуге, словно проклятого, словно вторую часть одного целого, на которое с лишком хватило грязи и порчи от второй половины.

[indent] Он продолжает считать про себя, — повторяясь, сбиваясь со счёта, теряя через один неглубокие и неровные вдохи и выдохи, расправляет с усилием по одной одеревеневшие мышцы. Каждая клеточка в теле сопротивляется, хочет вытолкнуть из себя, выжать и выблевать то, что проталкивает по венам чужая воля, но это лишь удлиняет агонию, замедляя процесс столкновения двух миров, одинаково непонятных и неприятных друг другу, одинаково полных болью, — своей и чужой.
— ...1, 2... — Делая долгий глубокий вдох, Альберт попросту расслабляет сознание, прекращая попытки влиять на происходящее, добровольно сдаётся и принимает чужую скверну, — как вода, — чувствуя, как пространство испуганно вздрагивает у его ног и щерится, будто зверёныш, пытавшийся защитить хозяина в абсолютно неравном бою.
Боль захлёстывает и заливает, перемешиваясь с десятком других, жгущих огнём и холодом, чувств, вырывающих из груди хриплый болезненный стон, чёрной краской заливая глаза. Это длится непонятно сколько, но долго, растягиваясь в пластичном, податливом измерении времени пытки, токсичного бреда тропической лихорадки, с которой изо всех сил сражается организм, вырабатывая антитела, балансируя на границе между иммунитетом и разложением, завершаясь внезапно и ровно тогда, когда Калверт срывается, — но не успевает понять, в какую из двух сторон.

[indent] — Рад, что тебе понравилось, — едкая фраза ломается пополам в той точке, в которой Аурелион касается лба, — Альберт не видит, но чувствует отклик на своей собственной коже, — чувствует всё то же самое, лишь интуитивно, наощупь деля на своё (усталость, испачканность и обесточенность, опустошённость, оставшаяся там, где волной прокатилась тьма, которую Родрикс теперь забирает обратно, отзывая назад, как ручного зверя) и чужое (извращённое удовольствие, снисходительно-елейная нежность и жажда, желание выпить до дна, — единственное, в чём ощущается настоящая искренность).
— Давай, — повторяет он, подавляя внутренний импульс отпрянуть, отшатнуться назад, зная, что всё равно не способен этого сделать, что притяжение в этой задаче сильнее всех прочих сил.

[indent] Свет бьёт в глаза, и сразу за ним — густой липкий страх (чужой, свой, — это не разобрать, да и, в общем, не важно). Альберт щурится, неосознанно крепче сжимает свою ладонь на его ладони, хотя даже не видит Аурелиона рядом с собой, — с удивлением размыкает губы, осознавая, что видит его перед собой : крохотный мальчик, в котором лишь смутно угадываются те же черты, и в котором нет ни следа той тяжёлой, графитовой темноты. Пока нет. Чей-то голос, — раскатистый, оглушающий. Нестабильное полотно обрывочных старых воспоминаний, проходящих перед глазами, переключаясь, как фильм. Это похоже и не похоже одновременно на всё то, что он видел, бродя по чужим сновидениям и воспоминаниям, потому что до этого Калверту всё же хватало мозгов не бросаться в них так глубоко, распахнув свой собственный разум и разобрав все защитные укрепления, — это слишком похоже на то, что он видел, но постарался забыть, когда радио в госпитале заговорило по-русски («pobeda»), а медсестра на поломанном и неровном английском сказала, что он погиб. Это страшно.

[indent] — ... — Он вздрагивает, ощущая толчок и чужое дыхание, сердцебиение, — ближе, чем этого бы хотелось, — но не чувствует своего права прервать эту странную ритуальную близость сейчас, — не тогда, когда его подпустили на расстояние удара, — растерянно поднимает руку к окаменевшему от напряжения плечу, касаясь пальцами и резко стискивая их, когда боль пробивает ладонь и жгучей волной тянется по кровотоку вверх. Её маятник вновь смещается, разгоняясь, и замирает в высшей точке, на этот раз — на другой стороне : зияющая в груди у Родрикса тёмная пропасть, чёрная дыра стягивает к себе всё подряд, собирая эмоции, магию, страх мальчишки, которого, может быть, давно нет, его собственный страх заблудиться и сгинуть в чужой душе, засмотревшись в бездну, — давно забытый страх.
На секунды сознание вдруг пустеет и проясняется, давая пространство для собственных мыслей, давая шанс всё-таки оттолкнуть, не поверить в увиденное, всадить лезвие в опрометчиво (или намеренно?) подставленное нутро, но Альберт, не изменяя себе, просто делает то, что подсказывает ему его суть : закрывает глаза, задерживая дыхание, как перед прыжком в незнакомое озеро, и протягивает ладонь на другую сторону водной глади, отнимает назад темноту и страдание, останавливаясь на той пограничной отметке, когда ещё может их выносить, сосуществовать с ними, практически без удивления ощущая, что это и есть половина от целого.
По щеке катится прозрачная капля, и это — опять не дождь.   

[indent] Он не называет ни вслух, ни в мыслях ответ на вопрос, потому что ответ они оба уже услышали полминуты назад, — довольно ясным ответом является то, что сейчас его пальцы рассеянно-успокаивающе гладят смолянисто-чёрные волосы на чужом виске, будто руки работают своим ходом и без участия головы, или будто глаза путешественника видят что-то своё, недоступное ткани сна, — не то раненного солдата, который уже не проснётся, не то испуганного мальчишку, который не может уснуть.

Отредактировано Albert Calvert (11-06-2019 01:00:25)

+2

14

[indent] Чужая память, словно сетуя на свое одиночество, открывается следом, показывая горькие картинки. Не один Аурелион сегодня исповедует душу. Потому что чувства сноходца давят, размазывают нутро без надежды на спасение. Боли нет – уже хорошо – но то, что видит темный маг, удручает. Связь не первая, душа ранена. Он хватает еще и еще, уверенный, что так лучше.

Темный маг идет до конца. Ловит каждую каплю, каждый вздох, каждую унцию чужих эмоций. Это успокаивает и одновременно придает сил. Ему мало, ему всегда будет мало, такова его суть. Но он не играет в маски больше того, чем положено тем миром, где он живет. Он признает себя и свою суть таковой, какова она и есть. Он это понимает.

[indent] Оттого еще горше слышать на русском фразу о победе, потому что чужая горечь пробивается сквозь гладь воды и продавливает его тьму. Ее трудно сжать, трудно поглотить, она кислая на вкус, пахнет слезами и кровью. От нее хочется расчихаться, хочется вернуть ее обратно, потому что это слишком даже для Аурелиона. Но он принимает ее, с тихой благодарностью раскалывая на части, выискивая осколки, где еще брезжит свет.

Калверт оказался не таким. Все здесь оказалось не таким. Потому что его страх – их страх – настоящий. Чужая боль – их боль – настоящая. И сон уже не кажется таким уж сном. Кожа горит, кажется, что он больше не вмещается сам в себя от этих переживаний. Что можно сделать с этим? Что?

[indent] Свет гаснет также быстро и Аурелион чувствует на своем виске пальцы. Они теплые, мягкие и совсем не обжигают. К ним хочется прикоснуться, погладить, просто наслаждаться этими касаниями. Неужели Калверт не понимает, что это не правильно? Что все это – лишь последствия ошибки? Или его устраивает это? Плевать. Родрикс молчит, позволяя на мгновение чувствам утечь обратно, а затем волевой думой создает канал. Как железнодорожная цепь по кругу. Агония колышется между ними, перетекает из одного в другого, гаснет и утихает под напором чего-то более сильного и одновременно простого.

Его можно ударить сейчас. Можно нанести смертельную рану. Можно изуродовать так, что никакая магия не признает в нем его самого. Но все идет совсем не так. И в сердце что-то с треском раскалывается. Словно клеть, с которой сорвали запоры, разошлась по болтику. Аурелион закрывает глаза, позволяя их мирам окончить эту войну, позволяя себе окончить эту войну. Тьма расходится, словно неумелый художник смывает акварель с холста. После нее лишь легкий холодок недоверия. Аурелион смотрит прямо в глаза цвета самой темной хвои, и видит то, чего всегда избегал. Он стал самим собой – звездное небо в безлунную ночь. Все такое же темное, опасное в своей непредсказуемости, но уже чистое и притягательное. Он отражается в водной глади, озаряя его глубины звездами своего понимания. Нет той ряби отрицания, нет тех удушающих клубов темноты – есть лишь ночное озеро, чей сон более не тревожат смуты и кривотолки людских душ.

[indent] Пальцы снова касаются чужого лица. Соль на нем вызывает желание сморщиться, но Родрикс лишь стирает ее подушечкой. А затем его лица касается капля, еще одна и еще. Тяжелая вода, лившаяся откуда-то сверху, теперь пытается смыть с них то, что копилось в чужих душах все эти годы. Это пробуждает в Аурелионе что-то, очень близкое к теплу, которое хочется подавить, хочется оттолкнуть, потому что так нельзя. Потому что так неправильно принимать это в себе.

Горло сдавливает судорога, и ладонью маг зарывается в чужие волосы цвета ржи. Мягкие. Почему-то казалось, что на ощупь они как солома. Это вызывает смешок, искренний, настоящий, и тяжелые капли дождя смывают остатки соли с колючих щек.
- Посмотри, чего я лишился на самом деле, - маг смеется, и еще раз проведя по щеке сноходца, отнимает ее, чтобы стянуть с пальца свое кольцо. Рука тут же меняется, кривится, чернеет, наполняется болью и злом. От этого сразу хочется заткнуть нос, не чувствовать этого смрада разложения и отвернуться, но Родрикс смеется.
Это действительно кажется смешным. Почему-то. Потому что вместо руки через мгновение остается только культь.

- Теперь понимаешь? – в голове мага сквозит усталость, и страх. Чужой, свой – теперь это категории для других. Ему хочется протянуть руку, ощутить чужое тепло, почувствовать себя живым хотя бы сейчас, на склоне лет. Но цель..

- Помоги, пожалуйста, Альберт, - Аурелион резко возвращает кольцо там, где оно было и рука становится такой, какой была всего несколько ударов сердца назад. И снова его ладони сжимают чужое лицо в порыве эмоций, но среди них – не одной негативной. Боль, грусть, тоска – все осталось где-то там, в каплях дождя, что лил беспрестанно здесь. Он не давит, не дергает их связь, как поводок. Он просто дает выбор – честный и открытый. Но на сей раз последний. Потому что просить слишком долго не в духе Родрикса.

Но надежду никто не отменял.

+1

15

[indent] [indent]  [indent] [indent] [indent]  [indent]  [indent] [indent]  [indent] Война окончена, — только радио в этот раз почему-то молчит, — включая реле тишины, запускает отсчёт минуты, как будто разом закончились все патроны и не осталось ни диктора, ни самого понятия слова «война», и солдаты стоят, растерянно разводя пустыми руками, не понимая, что в это мгновение уже становятся пережитком.
Сейчас бы остановиться, затормозить в равновесии подобно каждой разумной системе, — закрыть глаза, отдышаться и вспомнить свои же собственные слова, попытаться понять, что здесь правда, что вымысел, — но сон уже обрёл собственное течение, обратил кровоток: куда ни сверни — упираешься в клапан, — и, может быть, в конце концов, ему лучше знать.

[indent] Однажды потеряв зрение, начинаешь невольно ценить самые чёткие из ориентиров: свет — это свет, тьма — это тьма, зло — это зло, но сейчас Альберт не видит зла, не чувствует его, — только усталость, отчаянное упорство, старые раны другой души, вскрывшиеся и кровоточащие. Это по ней текут слёзы, но это чувство — не жалость: для жалости нужно спуститься на ступень ниже, они же сейчас оказались вдвоём под обломками этой лестницы, по которой, кроваво-красными трафаретными цифрами на припорошенном извёсткой бетоне, меряют расстояние до добра и зла, метры высокомерия, высоту над уровнем чести.
«Я не знал», — без глупого «если бы», низводящего искреннее раскаяние до оправданий, — от собственной глупости, разменявшей скорбь на гордыню, и без того тошнит куда больше, чем от железа и соли в наглухо пересохшем горле.   
Пальцы жжёт жаром, живым, почти осязаемым, но уже не отталкивающим, — как прирученный костром огонь, — на них остаются капельки влаги от пота, и интуиция сама завершает движение, не разбиваясь о воображаемые границы персональных пространств: наклоняясь ближе, он складывает губы трубочкой и дует на тронутый трещинами будущих морщин лоб, пытаясь унять этот жар, успокоить тем же зашитым в глубокое подсознание жестом, который знают отцы, матери, старшие братья и… Супруги. В волосах у виска теряется едва выраженный поцелуй.

[indent] — Я всё понимаю, — ответ на невысказанный словами вопрос, — Просто мне есть дело до чужих бед, — проговаривает Альберт, обращая недавнюю фразу Аурелиона, без укоризны, как факт.
Магию такой силы не разорвать, но есть множество способов использовать, чтобы причинить вред, воспользовавшись своим преимуществом в Стране снов, — в эту игру можно было в любой момент поиграть вдвоём, но: — С меня уже хватит войн.
Он улыбается благодарно, устало, немного грустно, — качает потяжелевшей, словно чугун, головой, мягко отводя искры тревоги: а как иначе может быть правильно?

[indent] Простейшее правило детской головоломки: если приходится приложить силу, значит, ты делаешь что-то не так. Когда детали подобраны верно, всё становится легче, — картинка становится цельной, и дождь снова падает сверху вниз по прямой, — кратчайшему расстоянию между двумя мирами, расстоянию прикосновения.
Вдоль по телу бежит крупная дрожь, — не то от дождевой капли, скатившейся под измятый, испачканный кровью, своей и чужой, воротник, не то оттого, что увиденное жалит не легче, чем грохот в слепой тишине и немецкая речь жалили, когда кончилась та, другая война, — но Альберт не позволяет себе отвернуться, зажмуриться или задержать дыхание, просто проводит перед собой раскрытой ладонью, собирая ей капли дождя в том месте, где должна быть горячая кожа и сильные пальцы, — будто ассистент фокусника, только это — не шутка и не представление, здесь — настоящая боль и настоящая смерть, а смех и ответная, полускошенная улыбка — условный рефлекс.
Он подносит ладонь к лицу, опуская на полуприкрытые веки, и, когда поднимает вновь, из-под них смотрят куда-то сквозь белые бельма, — словно кто-то набросил на солнечный круг лунный диск или отражение неба в поверхности озера заволокло туманом, — лучше показать один раз, чем сказать все сто.

[indent] «Дай мне немного времени», — взгляд снова становится осмысленным, видящим, цвета леса: коры, хвои и золотистой смолы, — Калверт аккуратно отводит чужие пальцы от своего лица, переплетая на миг со своими, но не отпускает, а направляет, накрывая его ладони своими ладонями, набрасывая поверх путеводную нитку-фокусировщик.
Мир вокруг оживает, — расплетается на отдельные воспоминания и образы, из которых выглядывают потревоженные вибрацией на поверхности сна существа, распадающиеся и соединяющиеся во что-то, пытаясь подстроиться под течение, пока среди них наконец не мелькает знакомый образ: печальное девичье лицо, обрамлённое мокрыми прядями и зеленью ряски.
— Кэри, — окликает её колдун, спокойно и мягко, перебрасывая невесомую нить, — Ты помнишь Луксор? Тёплый песок сквозь пальцы. Древние храмы. Я показывал тебе фотографии. Там были камни, рисунки и люди, — чудные, высокие, с головами птиц и зверей. Я обещал, что мы съездим туда однажды… Но мы так и не съездили, — потому что она умерла, — Давай сделаем это сейчас?
Духи скорби — самые надёжные проводники, потому что скорбь не проходит и не отступает, сколько бы миль ни прошёл, и она никогда не насытится, сколько слёз ни пролей, — она будет вести по воспоминаниям и мечтам, которым не суждено сбыться, ведь такова её суть.

[indent] Видение чуть покачивается на хрупких ногах, принимая его эмоции, впитывая в себя, будто пробуя их на вкус, и едва заметно кивает, улыбаясь: «Да, папа», — оплата принята, и угрюмый челн отрывается вместе с ними от берега, — пространство сдвигается, подчиняясь силе одной из своих обитателей куда легче, податливее, чем воле гостей.
Лес исчезает, его сменяет пустыня, жёлтый песок и горячий воздух, — кровь исчезает с рук и рубашки, переплавляя её на льняной костюм с чёрно-белой, слегка поцарапанной фотографии, затягивает морщины и шрамы, подстраивая картинку: два молодых мужчины и девочка, держащая их обоих за руки, — улыбающаяся на камеру невидимого фотографа, живая и тёплая, и…
— Спасибо, — дух смотрит разочарованно, как настоящий ребёнок, услышавший от родителей «хватит сладкого на сегодня», ещё несколько секунд вглядывается в его глаза, жадно-внимательно ловя нотки грусти во взгляде и голосе, а затем растворяется, оставляя их наедине.
— Этот мир исполняет не наши желания, — Альберт трёт переносицу, будто пытаясь прояснить взгляд или стереть с неё просочившиеся из воспоминания вековой давности предательские веснушки, — Но здесь всегда можно найти кого-то, кто хочет того же, чего и ты.

Отредактировано Albert Calvert (25-06-2019 23:59:46)

+1


Вы здесь » Arkham » Настоящее, декабрь 2018 года » don't disturb the water