Horror News №3запахло весной
Две неделиДиснеевских мультфильмов
Poenitentia: Aurelion Rodricks до 23.09
DARK FATE I: Misty Malone до 23.09
DARK FATE II: Aaron Ryder до 20.09
«— Только не говорите, что у вас тоже имеется... подвал? — веселый полутон, столь неуместно возникший в данной ситуации, оборвал скрип приоткрывающейся двери, от которого по коже пробежалась волна мурашек. » (с) Ромейн читать дальше

day at the museum.
Riley Griffin & Theo Ives

Дорогие гости, добро пожаловать в «Аркхем». Мы играем мистику, фэнтези, ужасы и приключения в авторском мире, вдохновленном мистическими подростковыми сериалами, вроде «Волчонка» и «Леденящих душу приключений Сабрины», и произведениями Г. Ф. Лавкрафта.
Aiden

Ведение сюжетных квестов, анкетолог, местный тамада-затейник, мастерски орудует метлой правосудия.

Debora

Анкетолог, в активном поиске брутального мужика с бородой. Консультирует по вампирам, оборотням, магам, вендиго и древним, а также тёмной ночью может подержать за коленку.

Jennifer

Ведение сюжетных квестов. Консультирует по драконам и на тему того, как выжить в тяжелые будни Аркхема.

Misty

Анкетолог, изредка тамада-затейник. Расскажет о том, как размножаются русалки (без икры). Консультирует по магам, перевертышам, суккубам и древним.

Arkham

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Альтернативные истории » [AU]only miss the sun when it starts to snow


[AU]only miss the sun when it starts to snow

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

я на работе. шапка потом(c)

Elias Moore, Berthold Ackermann
15.11.1993, вечер, Нью-йорк


еще одно "если бы"

+2

2

В очередной раз собравшись полить свои каменные цветы, кто-то сверху повернул тяжёлый вентиль, но несколько переусердствовал с напором. Вода пронизывает каждый квадратный миллиметр воздушной массы, она бесконечным потоком сыпется с неба и, кажется, уже никогда не станет останавливаться. Дождь начался несколько часов назад, сразу сильный, сбивающий с ног и лишающий какого-либо желания находиться на улице. Лишающей возможности не промокнуть до нитки. Бездомные с плакатам-напоминаниями о надвигающемся конце света уже не кажутся такими безумными – мысли о приближающемся наводнении, что наконец-таки погубит всё население планеты, начинают походить на вполне возможное развитие событий. И нет никакого желания ему сопротивляться.
Всё, что способно его сейчас уберечь от кары разбушевавшейся стихии – это относительно свежий Хундай тёмно-синего, почти чёрного цвета, что сейчас не имеет абсолютно никакого значения, ведь, ведь погода совсем не благоприятствует тщательному рассмотрению каких-либо оттенков. Машина довольно потрёпанная и классом явно не дотягивающая до ранга «привычно», однако в первом попавшемся автопрокате годной альтернативы не оказалась. Да это не так уж и важно. Работает исправно, едет ровно и это уже хорошо.
Разглядеть что-то на расстоянии дальше десяти метров за такой якобы прозрачной стеной довольно сложно, но люминесцентная вывеска светит достаточно ярко, чтобы прочитать название заведения. Просто кафе, ничего необычного. Даже не бар, не клуб или, как самый запасной вариант, не стриптиз-клуб, а ведь это было бы куда понятнее для такого сопливого вечера. Людей в кафе определённо много, их очертания можно разглядеть за ещё более туманящими пространство окнами. Большими, во всю стену, в ясный день позволяющими оградиться от городской суеты, но не потерять возможность наблюдать за ней со стороны.
Он зашёл сюда часа так полтора назад. Один, даже не пытаясь укрыться от непогоды зонтом или хотя бы поднятой над головой курткой. Простая случайность, что случается только в дурацких фильмах и на которую сознательный человек никогда не может положиться. Илай всегда был сознательным. Наверное, именно поэтому ему не посчастливилось вляпаться в эту случайность.
Всё, что у него было – это название огромного города, кружевными буквами выведенное среди множества разбросанных фотографий на внешней стороне открытки. Ни адреса, ни даты, ни номера телефона. Только город и даже не имеющая права на существование решение найти иголку в стоге сена. Ничем не подкреплённое, не подразумевающая плана или списка действий, что, быть может, помогли бы справиться с этой далеко не самой лёгкой задачей. Могли кто-то подумать, что впервые возникшее желание разобраться со всем на месте окажется столь удачным.
Самолёты –  пока ещё единственное, что способно подарить ощущение полёта, а ради этого иногда можно отказаться от лишнего удобства. Его рейс задержали, Нью-Йорк появился из-за горизонта лишь ближе к обеду, а стоило только пассажирам начать спускаться по подставленному трапу, как зарядил этот омерзительный дождь. Он намеревался добраться до отеля после того, как арендует машину и утолит разбушевавшийся за почти целый день голод. В отель он определённо не спешил, прекрасно осознавая, какими давящими покажутся чужие стены, когда в голове творится бесчинство схожее с тем, что происходит на улицах. И всё-таки он уже почти рыскал по улицам в поисках своего временного убежища, когда боковым зрением заметил то, что в принципе не слишком рассчитывал увидеть. Но он никак не мог перепутать.
Дверь кофе открывается, а за прошедшее время это случалось не слишком часто – люди не спешили вступить в личную борьбу со всё не унимающейся погодой. Тротуар совсем узкий, однако кто станет вглядываться в окна припаркованных машин, когда так хочется поскорее убраться в промокшей улицы. Шаг. Ещё шаг. Конечно, он не мог ошибиться. Это было совершенно невозможно.
Он выскакивает из машины резко, тут же теряя своё честное право именоваться сухим. Просто открывает дверь, просто поднимается на ноги и поворачивается в нужную сторону. Один оклик. Один взгляд. Этого должно быть достаточно. Сделать большее пока не имеется никакой возможности.
Возвращается в машину так же быстро, как только что выскочил из неё. Топот сердца заглушает звуки разбивающихся об асфальт капель. Он почти не слышит, как открывается дверь со стороны пассажирского сиденья.

+1

3

Из всех городов, что посещал Бертольд за последние лет тридцать, Нью-Йорк определенно был самым нераздражающим. Признаться ему в вечной любви Аккерман был не готов, как не был готов признаться ни одному другому городу, но здесь все было...спокойно. Город был достаточно большим для того, чтобы без проблем найти здесь работу. Достаточно многолюдным для того, чтобы затеряться в толпе.
Существовать не существуя - такое Бертольд познал только в Америке. Ты можешь ехать в метро в час-пик, зажатый со всех сторон чужими телами, доставляя дискомфорт и себе и окружающим, и при этом с пронзительной ясностью понимать - тебя не существует. Для себя - еще возможно, но очень вряд ли, потому как кто захочет вообще осознавать себя как нечто живое при таких обстоятельствах. Для окружающих - тебя нет. Ты даже не тело чего-то живого, ты биомусор, присутствие которого они вынуждены терпеть, а потому игнорируют тебя не только на сознательном уровне, но часто и на бессознательном. Но Бертольд соврал бы, если бы сказал, что сам ведет себя иначе. Он уже перестал считать, сколько раз, садясь в автобусе рядом с, например, мужчиной, под конец поездки вдруг обнаруживал, что тот превратился в женщину, ребенка или старуху, потому как просто не замечал, как человек, который, в своем роде, был ближе всех остальных ему, уходи и как его место занимал кто-то другой. Он мог лишь догадываться о том, сколько этих самый биомусорных тел было рядом с ним в те моменты, когда он никого не замечал.
И Бертольду даже нравилось так жить. Нравилось быть, но не существовать. Нравилось думать, что реши он прыгнуть с небоскреба - никто не остановит. Потому что не узнает. Попробуй устрой такое в маленьком европейском городке - ни за что ведь не выйдет. В Европе вообще тошнотворно нелюдно и все почему-то притворяются, что нужны друг другу. И что им нужен тоже кто-то.
Бертольд устал притворяться слишком давно, что ему нужен хоть кто-то, кроме одного. Надеждами, что он сможет его заполучить, он не страдал уже очень давно.
И поэтому Нью-Йорк был самым нераздражающим городом из всех, где он побывал за последнее время.
Единственное, что очень уж сильно ему тут не нравилось  дождь. Он даже пах не как настоящий дождь, он слишком пах городом. Пах людьми и их безразличием, пах выхлопами машин, пах темным дымом, что взвивался в небо из труб заводов и фабрик вокруг. Он был будто бы даже слегка маслянистым, что для дождя было как минимум странно, а как максимум - неприемлемо.
Бертольд скучал по настоящему дождю. Правильному дождю, который заставляет все живое вокруг вздрогнуть и замереть. Который пахнет свежестью и свободой, который чист настолько, что его можно набрать в кружку и выпить. Бертольду никогда в голову бы не пришло пить дождь Нью-Йорка.
Дождь Белфаста - совсем другое дело, но как смысл о нем вспоминать, верно? Да и Белфаст, должно быть, сильно с тех пор изменился.
Глобальная проблема мира - ничто не может оставаться в состоянии покоя. Всему надо куда-то меняться, развиваться или деградировать, умирать или порождать жизнь. Невыносимая карусель жизни, сев на которую, ты никогда не будешь рад. Большую часть катания ты даже не будешь понимать, что происходит - так сильно тебя будет качать. Возможно, даже пару раз приложит о какую-нибудь цветастую перекладину. Бертольда вот приложило так, что голова все еще гудит, хотя карусель уже конечно давно качает его не так усердно, как в молодости.
Он сам уже почти смог достичь того состояния покоя, о котором любил рассуждать, потому что его жизни как раз не менялась. Менялись города. менялся фон, менялись звуки, но не его жизнь.
И только дожди городов были способны пробудить его от спячки - потому что он ненавидел городские дожди.
Такие, как сегодня, ненавидел втройне.
Он даже не совсем понимал, зачем вообще вышел сегодня на улицу, но подозревал, что с инстинктом самосохранения это имеет мало чего общего.
Это был приступ какой-то дикой ярости, злости на самого себя. Он даже не помнил, о чем думал, глядя в окно, просто вот он сидит, а вот уже вскакивает на ноги. чуть ли не рыча на самого себя, хватает свое старое, но по-прежнему хорошо выглядящее пальто и выскакивает на улицу. не позаботившись о зонте. О том, что его ботинки не вполне подходят для такой погоды он. конечно же, тоже не думает.
Подобные приступы случались с ним иногда, и прогулка была самым безобидным из всего, что он предпринимал в такие моменты. Хорошо хоть не стла ничего ломать - а то бы точно пришлось съехать из съемной квартиры. чего бы ему совершенно не хотелось.
Уличная прохлада приятно целует его в горячие щеки и нежно трогает такой же горячий лоб. Он словно бы температурит, но все это исключительно из-за той ярости, что сейчас практически сочится из него во все стороны.
О чем он думал? Почему он был так зол? Он не помнил. Точнее - не хотел вспоминать. Понятно ведь, что злится он всегда из-за одного - из-за тоски. И ненавидит себя за то, что все еще, даже спустя столько лет, тоскует. Тоскует по нему. Тоскует по дому.
Но он не будет думать об этом снова. иначе обязательно разобьет какому-нибудь встречному голову.
Поэтому он просто идет. Шаг, еще шаг. Идти не так сложно обычно, но совершенно невыносимо, когда пытаешься сосредоточиться на этом. Ходьба - это так просто, что даже странно. Одна нога, потом другая, повторить цикл. Ты просто переносишь вес с одной палки на другую, а твое тело движется в пространстве. Как-то это странно. Глупо.
Голос, что окликивает его, он без проблем слышит даже сквозь пелену дождя. Он бы, должно быть, услышал его даже говори он шепотом, а не кричи как сейчас.
Хотел бы он сказать, что не поверил своим ушам и глазам, но в том-то и проблема - он поверил. Не засомневался ни на секунду в том, кого увидел и услышал.
И даже не запомнил, как пошел к нему, к его машине, в которой он поспешил скрыться от дождя. Словно крыса, услышавшая мелодия своего дорогого дудочника. Словно раб, которого дернули за золотой ошейник.
Словно он сам, встретивший наконец того, кого уже и не чаял увидеть.
Он садится внутрь, захлопывает за собой дерь. Смотрит прямо перед собой. Ему не нужно рассматривать его сейчас, чтобы убедиться в том, кто сидит рядом - он и так это знает.
Он все знает. Кроме того, какого черта он здесь и как вообще его нашел.
Грубо ли будет начать с этих вопросов? Наверно, нет.
Но Бертольд все равно не спрашивает.

Отредактировано Berthold Ackermann (13-05-2019 01:02:16)

+1

4

Топот собственного сердца заглушает стук дождя по крыше автомобиля. Тело будто бы немеет и отказывает слушаться – ему тяжело не то, что нажать ногой на педаль газа или положить руку на руль, а хотя бы просто повернуть голову. Просто его увидеть.
Дверца, как ему кажется, захлопывается с громким шумом, и лишь шуршание на соседнем сиденье возвещает о том, что на него кто-то всё-таки уселся. У него нет никакой возможности на него посмотреть. Ни сил на то, ни желания. Будто бы страх, поверни он всё-таки голову и человек немедленно испарится, пронзает насквозь и никак не хочет выпускать из своих когтистых лап дрожащее сердце.
Дворники так часто мечутся по лобовому стеклу, что постарайся Илай сосчитать их количество движений, уже непременно бы сбился. Но он не может оторвать от них взгляда, будто бы всё его существование сейчас сводится к этим двум металлическим палкам, дарующим возможность хоть как-то разглядеть мир за пределами машины. Он держится за них взглядом, просто чтобы не потерять себя, чтобы остаться в нынешнем моменты, не завалится в пучину безвозвратного прошлого, что шепчет на ухо как самый хитрый искуситель. В груди его бушует неуёмная буря.
Он должен на него посмотреть.
Это похоже на падение с самого высокого здания, с обрыва. Когда решение, кажется, уже принято, когда осталось совершить лишь этот короткий шаг, но тело предательски взывает с просьбой позволить ему жить дальше. Это похоже на инстинкт самосохранения. Будто бы если он всё-таки повернёт голову, то провалится сквозь машину, сквозь землю – на дно самой преисподней, откуда не выведет даже лира красноречивого Орфея. Этот поворот головы для него – маленькая смерть, за которой не будет ни воскрешения на третий день, ни заветного спасения. Столь крохотный жест, значение которого не распишешь и на страницах самого толстого талмуда. И он знает, что этот шаг неизбежен.
Одна, две, три – секунды летят быстрее скорости света, но этого оказывается вполне достаточно, чтобы опалить ворованные крылья. Его солнце рядом и светит так ярко, в самый ненастный день выглянув не просто из-за облаков, но придя к нему по километрам водой опоённого асфальта. На солнце нельзя смотреть слишком долго – ослепнешь, а потому Илай отводит взгляд слишком быстро, слишком торопливо, без возможности удержать его хоть мгновением больше. Как художник делает скользкий мазок по белоснежному холсту, так он глазами цепляет всё такие же родные черты чужого лица. И этого сейчас, кажется, вполне достаточно. И речи не идёт о том, чтобы коснуться его постаревшей кожи.
Голос поднял свою собственную революцию и никак не собирается сдавать оружие. Он даже не предпринимает попыток что-то сказать – знает, что всё равно ничего не получится. Он молчит, и даже дыхание не выдаёт бушующий шторм, оно лишь ломается, закупоривается где-то в лёгких, наружу вырываясь неловкими отрывками.
Мысли не бьются в черепной коробке как несчастные птицы, они бессильно парализованы, им требуется время, чтобы наконец пойти на поправку. Сверхчеловек наконец поборол себя, вышел из комнаты и поломал все антенны, вместо сигнала телевизор транслирует назойливый шум. Думать сейчас тяжело, а думать связно ещё тяжелее – давно он не чувствовал себя настолько живым, как сегодня. Настолько чувствующим.
Кое-как сжимая кулаки, он прочищает горло и давясь делает один огромный вдох. Если он сейчас что-нибудь не сделает, то всё это будет совершенно напрасно. Вся эта поездка, вся эта идея, все безвозвратно ушедшие годы и вся его лишённая двойного смысла жизнь.
Он тянется к ключу зажигания и тот поддаётся ему совсем не с первого раза. Трогается с места дёргано, забито, усиленно концентрируя внимание не на том, кто всё ещё находится на соседнем кресле, а на лишь расплывчатыми пятнами заметными сигналами светофора. Куда он собирается ехать? У него самого на столько простой вопрос не имеется никакого ответа. Просто вперёд, не выпуская его из машины, под очищающим дождём и вопреки всем возможным условностям.
Впервые за столько лет он чувствует его рядом. Одного этого оказывается достаточно, чтобы расстроить и без того поломанный механизм.

+1

5

Машину Илая сложно назвать очень удобной: потолок неприятно давит сверху, хотя конечно это лишь иллюзия, коленки недвусмысленно упираются в бардачок, из-за чего Бертольд вынужден поджимать их ближе к сидению. Он в принципе не слишком-то любит машины, а уж эти чертовы седаны, в которых не вдохнуть и не выдохнуть без того, чтобы во что-то упереться или обо что-то удариться - тем более.
Бертольд концентрируется на внешних раздражителях, чтобы не замечать того. что сейчас происходит у него внутри. Ему тесно не столько снаружи, сколько внутри - его буквально распирает от бури эмоций. Все то, что так долго хранилось в нем сухими кукурузными зернышками, сейчас разбухает от жара, вызванного этой внезапной встречей и разлетается в разные стороны, не давая успокоиться. Он рад? Он зол?
Он шокирован. Не в той мере, чтобы эо как-то проявлялось внешне, но он и правда не был к такому готов. Его жизнь давно идет размеренно и спокойно, он давно научился жить без Илая, хоть это "без Илая" и стало основной ее эгидой. Учиться без него засыпать и просыпаться. Учиться не думать о том, что надо спросить у Илая. Учиться не думать о том, что пора его будить, что пора позвать его завтракать. Что не надо больше помогать ему умываться и одеваться. Все это было в прошлом, и теперь уже Бертольд жил без этих ритуалов спокойно, но так было не всегда. Он буквально учился такой жизни - свободной, но абсолютно одинокой. Не надо было никому прислуживать, но и поговорить было не с кем. Он был волен пойти куда угодно, с той лишь поправкой. что дома у него теперь не было. Странно было думать о  том, что особняк Муров был для него домом, но выходило, что так и было.
Глупо было бы сейчас думать о чем-то вроде "моя жизнь только-только стала нормальной" - нет. Он давно наладил свою жизнь, при чем наладил в достаточной мере для того, чтобы сесть в эту машину, а не убежать куда-нибудь подальше. И даже достаточно для того, чтобы не кинуться на Илая с гневными вопросами - хотя и такой период в его жизни был. Он и правда ненавидел его. Не сразу начал, наверно, спустя пару лет после того, как ушел. Должно быть, когда осознал, что нет больше никакой надежды на то, что Илай все же бросит все и приедет к нему. Когда осознал, что, наверно, не такой уж и сильной была их любовь, если конечно это вообще была она, раз никто из них так и не пошел против себя, своих принципов и "долга" Илая, раз не решился закончить эти муки, о который Бертольд лишь читал в письмах Илая, и о которых сам Мур ничего знать не мог, так как Бертольд никогда не отвечал.
А что ему надо было отвечать? Что тое любит и скучает? Это так глупо, так наивно. Бертольд никогда не был словоохотлив, никогда не умел выражать эмоции словами в принципе, а тут эти письма. Да, он тоже любит, да, тоже скучает. И что? Возвращаться он не станет. Зазывать Илая к себе - тоже. И к чему тогда это все?
Он и сейчас не знает, что сказать. Вариант поздороваться вызывает у него внутренний нервный смех. Спрашивать тоже как-то ничего не хочется. Может, обсудить погоду? В Нью-Йорке ведь сегодня такой отвратительный день. Этот ужасный внезапный дождь, из-за которого ни черта не видно. Чем не повод для беседы, да?
Какой-то бред это все.
Куда Илай его везет? На самом деле, Бертольду плевать. Пусть везет куда угодно, лишь бы не высаживал. Он еще не готов выйти. Не готов к окончанию этой встречи. Он еще даже не совсем понял, что она случилась на самом деле.

+1

6

Ехать без определённого места назначения. Просто ехать, не разбирая дороги. Едать дальше, потому что остановка грозит окончанием того, чему заканчиваться пока ещё рано. По крайней мере к такому окончанию он пока ещё не готов.
Он тормозит слишком резко, буквально в последний момент успевая нажать на педаль. Человек, в самый неподходящий для того момент решивший перебежать дорогу, застывает в паре сантиметров от капота. Определённо женщина, спасающаяся от степенно опадающего на землю дождя огромным чёрным дождём. Илаю почему-то кажется, что реши смерть сейчас забраться к нему в машину, оно бы непременно выглядела именно так. Промокшая, со спутанными волосами и запуганным взглядом – даже если ты способна собирать людские души, это вовсе не значит, что грозная стихия обойдёт тебя стороной. Будто выброшенная на улицу кошка, она каким-то неподвластным пониманию Илая образом ловит его взгляд – сквозь дождь, сквозь лобовое стекло, сквозь его невозможность видеть что-то дальше собственного носа. Он вздрагивает, а в голове появляется довольно стоящая мысль – город нужно покинуть немедленно.
В Нью-Йорке он ориентируется удивительно плохо, лишь в общих чертах представляя, какое положение занимает относительно центра и края города. Потому решает ехать просто вперёд. Вовсе неважно, в какую именно сторону, просто ехать, без какой-либо определённой цели. Всё, что действительно важно уже находится здесь, совсем рядом, и ничто иное значения не имеет.
Молчаливая пауза неудобно затягивается. Илай чувствует, что должен её прервать, но никак не может подобрать правильное слово. Что он хочет ему сказать? Скучал настолько сильно, что не выдержал и бросился искать его, не имея точных координат? Но если скучал, так почему не явился раньше, лет так хотя бы пятьдесят назад? Может быть, стоит попросить прощения? За то, что так долго тянул, ограничиваясь лишь регулярными письмами, что с каждым годом всё сильнее походили на обязанность, нежели на желание. Спросить, как у него дела? О, если бы Бертольд хотел ответить на этот вопрос, непременно приписал бы хотя бы пару строчек в одну из своих открыток.
Ему совершенно нечего сказать, а оттого на сердце, кажется, становится только противнее.
Они попадают в небольшую пробку – наверняка виной всему эта противная погода. Остановка лишь придаёт силы сложившейся напряжённости, а потому Илай тянется к пластмассовому колёсику, в надежде, что такой сильный дождь не станет сильной помехой для радиосигнала.
Уитни заунывно вытягивает своё «love you», а Илай стремительно меняет частоту. Пошло. Слишком неуместно и пошло. Разговоры о любви стоит оставить выжимающим слёзы фильмам, говорить о любви он считает себя как минимум не имеющим права. Эта песня так и вовсе походит на чью-то неуместную шутку, знак свыше, что сейчас лишь вбивает последний гвоздь в и без того готовых к погребению гроб. Получилось ли у него получить всё, о чём он прежде мечтал? Принесла ли эта страшная жертва счастье хоть одному из них?
Tag Team звучат не менее неуместно – слишком весело, слишком беззаботно, однако от них на душе не так паршиво. Эта фальшь сейчас куда более искренна, чем тоска по тому, что не изменишь и с помощью тысячи литров слёз. Пусть лучше так, чем слушать признание в любви, произносить которое вслух порой вовсе и не требуется.
Он всё ещё не может смотреть на него прямо, выдержать его взгляда, пусть и начинает задумываться о том, что же творится в чужой голове. Интересно, Бертольд рад его видеть? Или безнадёжно разгневан и даже заведи Илай с ним разговор, не произнёс ему в ответ и паршивого слова. Он тоже почему-то молчит, а залезть к нему в голову совершенно невозможно. Может быть, он вообще не вспоминал о нём все эти годы?
Потихоньку пробка рассасывается, а через минут десять пути дома постепенно начинают редеть, становиться ниже. Они почти выехали из города, но дождь будто бы кинулся за ними вдогонку – никак не желает прекращаться.

+1

7

Самым тяжелым было привыкание. Вернее сказать - осознание привыкания.
Пришло время, и Бертольд начал привыкать к тому, что Мур не приедет. К тому, что до скончания века будет вот так вот просто написывать ему, но никогда не наберется смелости приехать. Боль, которая раньше была похож на глубокий порез, присыпаемый солью, стала более тупой и менее ощутимой - из-за привыкания.
Это было похоже на предательство. Предательство самого себя - ведь он всегда думал, что не сможет жить без Илая. Предательство юного графа - потому что он любил его так сильно, он обещал ему столкьо всего, обещал никогда не бросать. Клялся в любви, говорил, что жизни себе без него не представляет. А он жил. День за днем, год за годом. Десятилетие сменилось полувеком, когда Бертольд перестал считать года разлуки. На Илае все еще держался его мир, но теперь на том, что его нет больше рядом. Нет и, очевидно, уже не будет никогда.
И вот теперь он здесь.
Живой, настоящий. Сидит. Едва не сбил какую-то мокрую дуру, не смотрящую по сторонам. Повзрослевший настолько, что больше совсем не похож даже на подростка, не то что на ребенка, как это было раньше. Борода еще эта дурацкая, которая ничуть его не красит. Для окружающих, быть может, он так выглядит более статусно, более важно, но Бертольд-то его знает как облупленного, и борода эта, хоть настоящая, всего лишь очередная "взрослая" игрушка. Камуфляж. Илай всегда ведь переживал из-за того, что выглядит недостаточно солидно.
Нью-Йорк не был бы Нью-Йорком, если бы они не попали в пробку. Машины здесь циркулировали подобно крови в венах - казалось, если движение прекратится хоть на миг, то все пропало. Город умрет без четырехколесных металлических коробок. Бертольд не любил машины, [nm у него и были права. Бертольд любил мотоциклы - быстрые, юркие. В машинах он всегда чувствовал себя словно бы запертым, пойманным в ловушку, в то время как мотоциклы давали ему чувство свободы.
Хотя конечно был и у них свой минс - в такую погоду ездить на мотоцикле было практически нереально. В шлеме ничего не было видно из-за воды, дождь больно хлестал по всем доступным частям тела, из-за скорости это ощущалось еще больнее, чем обычно. В такую погоду. как сегодня, машина была идеальным вариантом.
Кто-то где-то гудит, Илай инстинктивно поворачивает голову на звук, а Бертольд - на него. Нагло пользуется возможностью подсмотреть, понаблюдать за ним, пока тот не видит, пока не знает, что на него смотрят. Конечно это лишь доля секунды, лишь мгновение, но и из-за него сердце  дергается куда-то в сторону, в его сторону, к нему. Бертольд и сам хочет потянуться к нему, хочет притянуть к себе, хочет сжать так крепко, чтобы все кости хрустели, чтобы сам был не рад, что приехал. Потому что какого черта он вообще приехал? Чего он от него хочет?
Но Бертольд сидит. Не позволяет себе даже дернуться лишний раз, не отводит взгляда, когда Илай наконец замечает, что он смотрит прямо на него и смотрит также в ответ.
Ну да, смотрю. И что теперь? Что ты сделаешь с этим? Я на тебя столько лет вообще не смотрел, и ты на меня тоже. Хочу и смотрю. А ты и дальше пялься на свою чертову дорогу, если так хочется.
Но Бертольд все же отводит взгляд, потому что понимает, что еще немного - и он сорвется. Сдеалет что-то, за что потом уже не сможет извиниться, за что его уже никогда не простят, за что он сам не сможет себя простить.
Они выезжают из города, но у Бертольда не появляется ощущения. будто Илай везет его в какое-то конкретное место. Спрашивать все еще ничего не хочется.

+1

8

Боковым зрением он ловит на себе его вполне прямолинейный взгляд. Ловит, и не может удержаться, чтобы не повернуть голову, но попытаться разглядеть его получше. В салоне довольно темно, ведь за окном всё-таки вечер, так и плотный заслон из воды не позволяет пробиться к земле последним лучам заходящего солнца. Он смотрит на него всего пару секунд, глядит пару секунд, после чего мучительно возвращает своё внимание дороге.
Почему же ему так сложно? Тяжело, будто кто-то привязал к его ноге огромный булыжник и отправил прогуляться по дну Бискайского залива. Илай чувствует себя утопленником, чьё тело так и станет покоиться на огромной глубине, и о котором больше никто никогда и не вспомнит. Наверное, всему виной этот жуткий дождь, что всё больше начинает напоминать Божью кару. Что, если Господь окончательно рассердился на своих детей и послал им в наказание потоп, позволив планете начать жизнь с чистого листа? Тогда Илай трижды благодарен проведению, что оно послало его на другой край света. Даровало возможность провести последние часы человечества с тем, с кем стоило провести все безвозвратно ушедшие дни.
Выехав за город, Мур окончательно теряется. Указатель появляются довольно редко, да и разглядеть их не так уж и просто, так что уж говорить о том, чтобы пытаться им следовать. Здесь машин значительно меньше, и очень скоро они оказываются на шоссе.
Время шло, однако ощущение его бесполезной траты так и не наступало. Они не виделись столько лет, столько лет не имели возможности обмолвиться хоть словом, расспросить друг друга о всех тех изменениях, что они успели претерпеть. Кто знает, что ожидает их за поворотом, быть может верная, смерть, но нарушать этот странный обет молчания почему-то не хочется. Совсем напротив, создаётся впечатление, что одно лишнее слово всё непременно испортит, запустит как-то невидимый таймер, что немедленно начнёт свой обратный отсчёт и остановиться который будет уже совершенно невозможно. Пока он на него не смотрит, пока не пытается коснуться, ещё раз назвать по имени, сделать хоть что-нибудь, у них есть в запасе целая вечность. И только они находятся в праве распоряжаться её запасом, что рано или поздно всё равно приблизится к отметке «ноль».
Если Илай попытается заявить, что все эти годы Бертольда не было с ним рядом, то непременно окажется самым гнусным лжецом. Он был. Всегда был, и никогда его не покидал. Его нематериальное присутствие где-то у себя за спиной Мур ощущал постоянно, первые годы борясь с желанием лишний раз обернуться и попытаться поискать его глазами. Не был и дня, чтобы хотя бы раз за прошедшие двенадцать часов он мысленно бы к нему не обратился, не вспомнил о нём, не почувствовал бы непреходящую тяжесть. Бертольд никогда не уходил из его жизни, даже когда оказывался отвечать на письма и скрывался непонятно где и непонятно с кем. И ведь Илай вовсе не пытался выгнать его из своей головы. Совсем напротив. Так было проще, так было легче, так было достаточно терпимо, дабы не проклинать свою лишённое какого-либо достойного смысла существования. Он так и не смог его отпустить. Поверить в то, что он действительно его оставил и никогда больше не вернётся. Полная уверенность в том, что в один прекрасный день Бертольд снова появится на пороге его комнате, не прошло и после многих десятков лет разлуки.
И теперь вот он, и правда рядом, совсем настоящий. Но горечь от того, почему-то, проходить совсем не собирается.
Между тем, дождь становится всё сильнее, а езда в таких погодных условиях становится по-настоящему опасной. Илай вынужден максимально сосредоточиться на дороге, что сделать в нынешних обстоятельствах довольно сложно. А значит, им стоит где-нибудь остановится. Уже больше получала они едут в неведанную от Нью-Йорка сторону, и к этому моменту на улице становится совершенно темно.
Прямо-таки вопящая, светящаяся всеми цветам радуге табличка заставляет Илая резко ударить по тормозам. Вовсе не мотель он хотел сделать пунктом их назначения, но иного выхода сейчас, кажется, у них вовсе не имеется.
Он паркует машину на относительно заполненной парковке, после чего довольно резво выскакивает из автомобиля, будто излишнее промедление грозит неминуемой и мучительной смертью.

0

9

Бертольд думает о том. что не стоило ему сегодня вообще выходить из дома.
Сейчас бы сидел в тепле и уюте. совершенно один. Может, выпивал бы. Или завалился спать. Все что угодно было лучше того, что происходило сейчас.
Бертольд не был готов к этой встрече. В каком-то смысле он надеялся, что они больше не увидятся никогда, потому что...Потому что это было лишним. Потому что все было понятно уже давно: они выбрали не друг друга. Как бы сильно не любили, как бы не скучали, как бы не хотели быть вместе, все это в итоге потеряло свой смысл под напором двух решений: по одному на каждого. Илая, который предпочел исполнить свой долг. И Бертольда. который предпочел покинуть весь этот цирк до того, как решит его поджечь. Все это было делом прошлого. такого далекого, что уже даже ощущалось не так больно. как когда-то. Они оба должны были перелистнуть эти страницы своих биографий, забыть также. как утром забывается сон. Пускай и сон этот был прекрасным.
Теперь же все летело к чертям из-за...Чего? Чего ради он приехал сюда, именно сейчас, а не тогда, когда еще было время вернуть все по местам? Когда Бертольд еще не потерял надежду. Когда Илай еще не был многодетным отцом и чертовым графом. Что ему нужно теперь? Почему он вдруг о нем вспомнил?
Каждый вопрос в голове Бертольда звучит громче и претензионнее предыдущего, но он сам прекрасно понимает, что озвучивать их нет никакого смысла. В лучшем случае он услышит ответные претензии, которые тоже имели место быть, и они разругаются, в худшем - не услышит ничего. Илай ведь мог оказаться здесь случайно или по делам, да? А мог просто решить, что хочет его увидеть. Он ведь может себе позволить хоть иногда, хоть раз в сто лет делать то, что захочется. да? И неважно, кому при этом он может причинить боль. Главное - чтобы он получил желаемое.
Он решительно не понимает, чего от этой встречи ждет Илай и чего он сам от нее ожидает. Он не уверен уже, что у Илая есть какой-то план, что хоть кто-то из них вообще понимает, что происходит. И только сильнее в этом убеждается. когда Илай паркует машину на стоянке у какого-то дешевого мотеля.
Илай в антураже такого места представить было тяжело, и Бертольд точно это знал, потому как и с Илаем и вот с такими мотелями был знаком очень хорошо. Там не бывает чисто, там не бывает уютно - такие места предназначены для заблудившихся идиотов. нуждающихся хоть в какой-нибудь крыше над головой, людей слишком уставших для того, чтобы о думать о чистоте и уюте, тех, кто собирается сосредоточиться на удовлетворении низменных потребностей с какой-нибудь шлюхой и нищих, у которых выбора просто нет. Илай не относился ни ку одной из этих категорий. если конечно Бертольд внезапно не сменил работу.
То, как смело Илай выпрыгивает из машины под ливень лишний раз заверяет Бертольда в том. что нет у него никакого плана - будь иначе. он вел бы себя спокойнее. Сейчас он действует на инстинктах, на сиюминутных позывах. Увидел - окликнул, посадил - увез. И это бесит.
Но еще сильнее бесит то, что ему. кажется. теперь некомфортно рядом с Аккерманом. Столько лет они шли бок-о-бок, делились всем на свете, знали друг о друге практически все. Дружили, любили друг друга. И ради чего все это было, если Мур и взглянуть-то на него толком теперь не может?
Бертольд послушно вылезает из машины следом: ему уже все равно, он и так до нитки мокрый. Плетется следом за любовью своей жизни, рассматривая во мраке его затылок. Идти рядом кажется каким-то неправильным, да и нет у него сейчас сил снова смотреть ему в лицо - обязательно сорвется. Он и сам не знает, что может сделать, но проверять совсем не хочет.

+1

10

И если до этого Илаю ещё удавалось скрыться от дождя под защитой не самого надёжного автомобиля, то теперь буквально за несколько минут, что требуется ему на то, дабы дойти до входа в здание, он успевает хорошенько так промокнуть. Одежда тут же начинает противно липнуть к телу, так ещё и дурацкие капли противно стучат по голове. И пока он идёт к зданию, он так и не удосуживается хотя бы раз обернуться, лишь бы только удостовериться, что Бертольд всё-таки идёт за ним. В этом нет совершенно никакой нужды. В этом он абсолютно уверен. Он чувствует его будто бы каким-то шестым чувством, точно знает, что тот обязательно последует за ним, куда бы он не решился отправиться, хоть к Солнцу, хоть исследовать пределы бесконечности. Эта уверенность сейчас есть пережиток далёкого прошлого, того самого времени, когда они были беспечными детьми, с верой исключительно в друг друга. Единственное, в чём тогда вообще мог быть уверен Илай, в чём как минимум Илай мог быть уверен, это в том, что Бертольд обязательно пойдёт за ним следом. А этого тогда казалось совершенно достаточно.
Он спасается от дождя под крышей далеко не того самого места, в котором хотел бы когда-либо оказаться. Которому можно было бы доверить честь стать местом их полноценной встречи, местом для разговора, что никак не пытался о себе заявить. Если говорить совсем уж откровенно, о в подобного рода заведениях Илай прежде вообще никогда и не был. Видел исключительно на экране телевизора, в каком-нибудь определённо депрессивно-драматичном фильме, где одним из главных героев обязательно является познавшая всю суть человеческого существования шлюха. Собственно, именно такого вида барышню Мур видит возле стойки управляющего. В этом месте так и хочется начать поскорее навешивать ярлыки, а ещё скривиться от омерзения и никогда больше сюда не возвращаться. В комнате стоит горький табачный запах, стены несколько пошарпаны, а лица женщины и самого управляющего, с которым та ведёт абстрактную беседу, никак не вызывают одобрения. Но Илай слышит, как позади него снова открывается дверь, а потому немедленно сходит с места и движется к стойке.
Его старательно заверяют в том, что номер в этом жалком мотеле остался только один – мол посмотрите на улицу, в такую погоду подобный эффект совершенно неудивителен. В данное утверждение поверить очень уж сложно, учитывая то мизерное количество машин на парковке, что мельком успел заметить Илай. За последний двухместный в столь непрезентабельном месте просят определённо завышенную, но он сейчас совершенно не в том состоянии, дабы припираться. Без задней мысли он на глазах этой не самой благопристойной парочки раскрывает свой располагающий лишь крупными купюрами кошелёк и даже не просит сдачи. Берёт со стойки предназначенные ему ключи и лишь теперь, повернувшись в сторону лестницы, ведущий к номерам, утыкается взглядом в Бертольда.
Конечно, он тут же останавливается на месте. Так сильно хочет отвести глаза, но совершенно не в силах – вот он, перед ним, весь, целиком и полностью, пусть даже и очень мокрый. Бертольд так близко, будто бы даже ближе, чем всего минут десять тому назад был в машине. Хочется наконец-то что-то сказать, хоть что-нибудь, что наконец-таки могло бы оборвать этот идиотический обет молчания. Илай даже открывает рот, но звук будто бы не способен пробиться через невидимую преграду. Опускает взгляд, и больше не теряя ни секунды отправляется в сторону лестницы.
Чувство неподъёмной вины заполняет от головы и до самых пят. Вины за то, что не может ничего ему сказать, не может даже заставить себя на него посмотреть, разглядеть хорошенько. Вины за то, что медлил столько лет, никак не решался пойти вопреки разъедающим обстоятельствам. За то, что ждал какого-то вселенского откровения все эти годы, что будто бы могло повернуть время вспять и вернуть все в пустую утраченные годы. Злость на самого себя и глухое отчаяние гложут изнутри – он слишком резко проворачивает ключ, слишком усиленно давит на несчастную ручку и со страшным скрипом открывает ни в чём не повинную дверь.
В комнате темно и стоит уж слишком спёртый воздух. Он проходит вглубь и без того маленькой комнатки, наспех открывает форточку, будто бы ночное дыхание способно сейчас что-то исправить.

+1

11

Как там называется это направление в искусстве, когда все такое странное и будто бы ненастоящее?
Сюрреализм, кажется.
Вот и именно так себя чувствует Бертольд - как будто на картине какого-то художника-извращенца с психическим отклонением. Сюрреалиста. Он наверно даже не удивится. если мимо него протопает парочка огромных слонов на тонких костлявых ножках. Это сейчас будет очень даже в тему. учитывая обстоятельства.
Как минимум - появится тема для обсуждения. Мол, смотри. какие. Прям как на той картине, да? Конечно я помню, ты же мне ее показывал. Разве могу я не помнить чего-то из того, что узнал от тебя?
Илай бы, наверно, был польщен, тронут для глубины души. И сразу бы это дурацкое, липкое как одежда из-за этого чертового дождя, напряжение прошло.
Им же есть, о чем поговорить. Они не виделись блядских...сколько там? Очень много лет. Так много, что Бертольд давно перестал считать - так было проще все это выносить. Так даже их расставание, такое болезненное и тяжелое, что не вызывало никакого сомнения в своей реальности, казалось несколько сюрреалистичным. Он конечно не тешил себя мыслями, что однажды Мур все-таки приедет или что они расстались на какое-то определенное время по взаимному согласию, но и постоянно думать о том, что все это правда, что ничего не поменяется, что все снова станет хорошо он не мог. Обманывать себя до такой степени он был просто не в силах, сколько бы не пил ради этого, сколько бы не пытался отвлечься и забыться. Их расставание не было чертовой картиной сумасшедшего художника, оно было их решением. Общим. что бы там все эти годы не думал Илай. Может, они не сели и не обсудили это как взрослые люди. может, Аккерман был даже готов признать. что просто сбежал, поджав хвост, но стал бы он сбегать, если бы все у них было хорошо? Нет, это начал Илай. Илай и его семья. Илай и его гребаное чувство долга. И хрена с два Бертольд признает, что это лишь его вина, хрена с два он позволит выставить его разрушителем их отношений. Это Илай решил жениться. Он решил остаться. Он выбрал не его, во всяком случае, не на главную роль. Довольствоваться второстепенной Аккерман бы просто не смог, и Мур абсолютно его не знал и не понимал, если считал иначе.
Вот это им стоило бы обсудить сейчас. Вот именно это не давало им обоим спокойно жить столько времени. Одно большое повисшее в воздухе "почему?" отравляло им жизни. Может, Илай приехал просто чтобы наконец с этим покончить? Едва ли то, что у них было можно назвать отношениями, но и точку как таковую они не поставили. Илай ведь писал ему, много и довольно часто. Рассказывал все, что происходит в его жизни. Он явно не мог просто остановиться, просто забыть о том. что Бертольд когда-то был в его жизни. Бертольд тоже не мог, поэтому и слал эти чертовы открытки. будь они не ладны.
Бертольд пропускает мимо ушей весь диалог по поводу номера. Ему решительно плевать, до чего там договорился Илай. Он лишь краем глаза замечает странную парочку сбоку и смотрит на них не мигая, мол, попробуйте. Рискните здоровьем, если так интересно заглянуть в чужой кошелек. Режим защиты Мура - это то. что включалось в нем безо всякой команды, само по себе, но всегда вовремя. Какими бы странными не были сейчас их отношения, он ни за что не позволит, чтобы с ним что-то случилось. Мысль о том. что там, в Белфасте, с ним все в порядке, очень часто успокаивала его. Смог бы он подарить ему такую безопасность, если бы Илай уехал с ним? Кто знает, но жизнь Мура точно не была бы такой простой и беззаботной. как дома. И это только лишний раз убеждало Илая в том, что он все сделал правильно.
Они заходят в номер, Илай зажигает свет и лезет открывать форточку. Здесь и правда очень душно, но Бертольда больше волнует ледяная одежда, что прилипла к телу так, что ее уже не снять хочется, а сорвать. Порвать в клочья и выбросить. Отвратительное чувство.
Стоит только свежему воздуху начать поступать в комнату, как слышится раскат грома. Такой сильный. что Бертольд даже косится на окно, замечая вспышку света в вечернем небе. Кажется, дождь так просто не закончится.
Он стаскивает с себя куртку, а следом и тонкий свитер, что неприятно покалывает из-за влаги и остается полуголым. В номере не холодно, а так он чувствует себя гораздо лучше, чем раньше.

+1

12

Стоит ему только открыть окно, как перед глазами тут же сверкает молния. Не проходит и трёх секунд, как однообразную мелодию ударяющегося о землю дождя нарушает раскат грома. Может быть, в следующий раз молния ударит совсем рядом, может быть в этот самый мотель и случится что-нибудь совершенно непоправимое, и даже это будет куда благоприятнее для сложившейся ситуации.  Даже стихийное бедствие стало бы для него сейчас спасением из порочного круга собственной вины и невозможности что-то исправить.
Он смотрит в открытое окно ещё несколько секунд, прежде чем уговаривает себя наконец развернуться. Это происходит примерно в тот момент, когда Бертольд начинает стаскивать с себя свитер, а Илай будто бы боится лишний раз пошевелиться, пока он не закончит.
Ехать больше некуда, бежать больше некуда. Почти насильно он заставляет себя удерживать взгляд на стоящем напротив человеке, заставляет смотреть на того, от которого когда-то добровольно отказался. Оттягивать этот момент больше не имеется никакой возможности. Выхода из этого номера имеется только два: дверь, что находится за спиной Аккермана, да окно, выпрыгнуть из которого было бы совсем уж бесчестно. Это он привёз его сюда, он предложил ему сесть в машину, он его окликнул, он его нашёл. Казалось бы, абсолютно спонтанное, вызванное невозможностью и дальше быть в такой дали от него, вызвало череду совершенно непредсказуемых событий. Вопрос о том, на сколько он готов к данной встрече больше не имеет никакого смысла – задумываться об этом уже слишком поздно. Он здесь, и он здесь, они здесь и никуда от этого ему не деться.
И ведь самое обидное во всём этом то, что Бертольд изменился. На лице проступило несколько возрастных морщин, черты стали более грубыми, да даже тело его теперь больше никак не походило на мальчишечье. Это был не тот Бертольд, которого он знал, а ведь другого больше и не будет. А это уже самое страшное. Что может быть страшнее утерянного времени? Когда осознаёшь, что выбор сделан, упущенного момента не вернёшь, никак нельзя свернуть в противоположную сторону. Это осознание как спортсмен, что вынужден пробегать одну и ту же точку круг за кругом, и всякий раз пробегая её, чувствуешь полное опустошение, что исходит от неё волнами, и едва уже затухнув, бьёт снова и, кажется, с большей силой. И изменить ничего нельзя, как не старайся. Кому не возводи молитвы, как не пытайся всё исправить – любая попытка будет совершенно напрасной. И нет ничего ужаснее ощущения упущенного.
Неуверенно, Илай делает пару шагов вперёд. Он всё пытается удержать его взгляд, смотреть ему в глаза, но чувство стыда слишком наскоро сжигает изнутри. Что мешало ему тогда отказаться от помолвки и уехать вместе с ним? Страх изгнания? Перемен? Бедности? Того, что не смог оправдать ожидания, возложенные на него семьёй? Мешало слишком многое, с высоты лет всегда судить гораздо легче. Поступил бы он иначе, окажись сейчас на том самом месте? Безусловно. Принял бы он иное решение, проживая эту жизнь второй раз без возможности унести с собой все пережитые воспоминания? Очень вряд ли.
Он разглядывает его долго, он разглядывает его будто бы выпрашивая разрешение заговорить, выпрашивая прощение. Вымокшая одежда противно липнет к коже, да и открытое им же окно лишь усугубляет и без того не самые приятные ощущения. В какой-то момент он понимает, что совсем озяб, а потому неожиданно сходит с места, будто бы всё-таки решился бежать без возможности когда-либо вернутся.
За дверью в ванную комнату он не ходит даже самой ванной, здесь стоит самая дешёвая душевая кабинка, что уже делает честь этому весьма непрезентабельному месту. Он поворачивает оба вентиля, однако больший ход даёт именно горячей воде. Ему холодно, как внутри, так и снаружи, он совершенно не понимает, что следует теперь делать. Хочется вымыть голову изнутри, дабы вычистить её от всех этих столь бесполезных теперь мыслей, что лишь больно давят и сжимают грудную клетку.
Мокрую одежду он сбрасывает прямо на пол, всё равно некогда идеально выглаженная рубашка обязательно помнётся, когда высохнет, а куртку и джинсы просто не жалко. Избавившись и от нижнего белья, он залезает под успевшую стать почти горячей струю воды. Правда ни согреть его, ни спасти от прилипших мыслей у неё так и не получается.

+1

13

Каждая минута, проведенная с Илаем, делает ему еще больнее предыдущей.
Потому что лучше не становится. Становится суше, светлее - и теперь Бертольд видит еще отчетливее, как Муру тяжело на него смотреть. От этого больно физически. это раздражает, это бесит, но еще сильнее это заставляет гореть изнутри. Гореть заживо, гореть в муках.
Он бы сейчас все отдал за то, чтобы Илай хотя бы на пять секунд задержал на нем свой взгляд. Чтобы за эти пять чертовых секунд не увидеть ничего, что могло бы ему на помнить о той ошибке, что они оба совершили. Чтобы этот взгляд вернул его в прошлое. когда они оба были значительно моложе и счастливее.
Илай с тех пор сильно поменялся. но не сказать, что поплохел. Просто...вырос? Если о ком-то и можно сказать, что он стареет красиво, то это определенно о нем, хотя для мага старость - понятие очень относительное. Бертольд помнил его мальчишкой без намека на щетину, с огромными голубыми глазами и слегка кудрящимися волосами, а теперь перед ним стоял умудренный опытом мужчина с аккуратной бородой и прической и очень усталым взглядом. Устал ли он уже по жизни или же просто из-за долгой поездки еще предстояло понять.
Бертольд и сам знал, что тоже уже далек от того молодчика-атлета, коим был раньше. Для него изменения происходили совсем незаметно, но все-таки всегда рано или поздно наступает момент, когда начинаешь смотреть на себя немного другими глазами. Для Бертольда такой момент наступил, когда он перестал жить по гадюшникам, перебиваясь с воды на хлеб, нашел нормальную работу с нормальной оплатой и смог позволить себе вещи чуть получше половых тряпок. Просто однажды посмотрел в зеркало и вдруг понял - постарел. Совсем не такой. как прежде. Красавцем он никогда не был, но возраст определенно заменил его. Правда с тех пор и до этих самых он никогда не думал об этом.
И сейчас бы не подумал, не окинь его Илай этим своим странным взглядом. Под таким взглядом кто угодно подумает, что у него лицо грязное или там пятно на рубашке - вот как он на него посмотрел. И это неприятно до такой степени, что Бертольд чувствует, будто что-то царапает его изнутри. Царапает до крови,словно бы разбившийся стеклянный бокал, слишком сильно сжатый в руке.
Да, теперь я такой. Когда-то ты говорил, что будешь любить меня любым. помнишь? Что я самый лучший для тебя,что вовсе я не так страшен, как себе представляю. Да. детские разговоры, да, юношеская влюбленность, но как ты смеешь теперь смотреть на меня с таким сожалением? Словно бы я какой-то порванный мяч, дырявый зонт, разбитое блюдо любой бабули. Как тебе не стыдно меня в чем-то упрекать даже одним взглядом? Какое право ты имеешь судить меня?
Илай уходит раньше, чем хоть один из этих вопросов вырывается наружу - и слава богу. Бертольд рад, что он ушел, ему сейчас надо немного остыть, иначе что-нибудь точно произойдет. Он все еще ощущает жар внутреннего костра, хотя там, кажется, ничего не останется скоро кроме пепла и углей.
Он почти решается выйти обратно под ливень - там хотя бы прохладно. Там хотя бы шум воды будет заглушать собственные мысли. Там. возможно, если достаточно широко открыть рот, можно и захлебнуться. Да, Бертольд готов к такому низкому побегу, потому что сбежать по-другому он не сможет - просто не позволит себе.
Зачем ему это все? Чего он ждет? Он не знает.
Единственное, чего он сейчас ждет - это когда Илай наплещется в душе и выйдет обратно. Может, тогда хоть кто-нибудь из них наконец что-нибудь скажет.

+1

14

Слишком горячие капли неприятно ударяются о кожу, и всё-таки даже это сейчас лучше, нежели мокнуть под дождём. Первые несколько секунд он еле удерживает себя от того, чтобы ещё немного приоткрыть вентиль с холодной водой, разбавить этот будто бы стремящийся снять с костей мясо кипяток. Он прекрасно знает, что пройдёт совсем немного времени и он спокойно сможет выдержать эту температуру без капли недовольства. Просто в промокшей одежде он успел хорошенько замёрзнуть, а на самом же деле воды льётся не такая уж и горячая.
Да и пусть пока жжёт, он это заслужил. Тщетная попытка самобичевания, что будто бы способно замолить все его грехи и очистить перед Бертольдом. Благословенный огонь инквизиции для самый покорённых дьяволом ведьм как обжигающе горячий душ для одного совсем потерявшегося ирландского графа. Ему хочется искренне верить в то, лёгкое мучение плоти способно взять на себя его вину бездействия, однако конечно же он прекрасно понимает, что всё это не более, чем жалкое стремление оправдаться. Только воды священной Леты сейчас способны смыть с него бессильное разочарование в своих минувших поступков, но и они остались лишь в рассказах его далёкого детства, да быть может в памяти одного бойкого мальчишки, что никогда не отказывался их слушать.
Он стоит, уткнувшись лбом в не очень похожий на чистый кафель несколько минут почти не шевелясь. Время незамедлительно идёт вперёд, но он того будто бы и не замечает. Вряд ли сегодняшним вечером у него будет ещё одна такая возможность взять таймаут и провести его наедине с собственными мыслями. Да и то, как не пытайся он пустить их по какому-то обособленному от всего мира пути, те всё равно так и норовят ворваться в соседнюю комнату. Что он делает? Стоит и ждёт его возвращения? Может быть, лёг на кровать, включил телевизор? А что, если он уже ушёл? Вот так вот просто хлопнул дверью и исчез в промозглой темноте. Нет, такое совершенно невозможно, желай Бертольд уйти, не захоти его видеть, просто не стал бы садиться к нему в машину или же попросил бы его высадить. Но он этого не сделал, а значит он всё ещё там, значит ждёт. Следовательно, нужно поторопиться.
Но торопиться никак не получается. Он старательно выстраивает в своей голове план дальнейших действий, а тот также старательно распадается обратно. Нужно поговорить. Да, это первостепенная задача. Поговорить, наверное, извиниться, спросить о том, как у него дела и затронуть ещё тысячу важных тем, что интересовали его все эти годы. Ведь за всё это время Бертольд так ни разу ему и не ответил. Это он писал ему письма, в которых довольно подробно рассказывал о своей проходящей будто бы жизни, Аккерман же всё оставался безмолвным.
А значит решено. Он наконец поговорит с ним. Пусть остановиться на какой-то определённой фразе, точной формулировке ему так и не удалось, но он всё-таки должен попробовать. Быть может, в нужный момент правильные слова сами сорвутся с его губ.
Одновременно выкрутив оба вентиля, он останавливает ход воды. Поднимает с пола всё ещё мокрую одежду уже заранее зная, что точно не станет её сейчас надевать. Но не выходить же к Бертольду совсем без неё, пусть они и были очень близки, да ведь с тех пор прошло уже очень и очень много лет. Он оглядывается вокруг и почти благодарит Бога за то, что тот оставил в этой не самого приятного вида ванне хотя бы пару определённо не самых свежих полотенец. Но всяко лучше, чем вообще ничего. С каплей брезгливости, он закрывает самым большим из них нижнюю часть своего тела.
Без мокрой одежды в комнате быть может совсем немного теплее, чем вообще без неё. Он вешает на дверной косяк свои жалкие пожитки в надежде, что к тому моменту, как они уедут отсюда, они всё-таки успеют высохнуть. А ещё бы неплохо было бы закрыть окно, комната успела хорошенько проветриться, а значит в поддерживании его открытого состояния больше нет никакой необходимости.
Бертольда он застаёт сидящим на кровати, и нет, телевизор так и остался выключенным. Он не уверен, стоит ли ему к нему подходить, но желание всё же что-то сказать куда-то предательски улетучивается. Неуверенно, он всё-таки делает шаг к нему, затем ещё и ещё, а потому усаживается рядом. Быть может он не может на него смотреть, но имеет ли право прикоснуться? Больше всего на свете он боится сейчас, что Бертольд не позволит ему это сделать. Отодвинется, оттолкнёт его от себя и больше никогда не позволит оказаться рядом. Он всё-таки решается это сделать. Просто кладёт ему голову на плечо, будто бы последний раз он проделывал это только вчера, а не больше шестидесяти лет назад.

+1

15

И конечно же они молчат снова.
Даже когда Илай садится рядом и Бертольд чувствует, как предательски в животе сжимает комок нервов, как учащается пульс и как тело наливается странной тяжестью, он ничего не говорит. Даже когда Илай касается его и через тело словно бы проходит ток страшной силы, такой, после удара которого уже не живут, он ничего не говорит.
Все это похоже на пытку, которую он придумал себе сам. Сам ведь сел в машину, сам не прошел мимо. Сам не попросил высадить его. Сам пошел за ним к мотелю. Сам сидел тут и ждал, пока он закончит. Сам сейчас не делает ничего с его прикосновениями, хоть они и невыносимы. Он просто глупый мазохист, который притворяется, что все это он не сам,что его заставили, что сам-то он белый и пушистый.
Он знает, что это не так. Знает, что он здесь потому что не смог бы проигнорировать зов Илая. Он здесь потому что где-то в глубине души давно утратил надежду на то, что однажды они снова встретятся, а сейчас...Они встретились. Сейчас все это неважно, никакие страхи, никакие переживания - потому что они все-таки встретились. И молчат. Оба погруженные в свои невеселые мысли. Такие родные друг для друга, но сейчас словно бы едва знакомые. Даже с уличной потаскухой Бертольд чувствовал бы себя увереннее, чем сейчас рядом с Илаем.
Потому что он понятия не имеет. что должно произойти дальше. Они поговорят? Они расставят все точки над i и наконец закончат эти странные отношения? Они сойдутся, Илай скажет наконец, что все бросил ради него и теперь будет с ним? Что-то верится с трудом?
Вопрос "к чему это все?" гудит в голове уже огромным колоколом, но челюсти Бертольда сжаты так крепко, что он никогда не спросит сам.
Тепло тела Илая губительно для него. Он чувствует, как плавится под его прикосновениями, чувствует, как ему почти больно от того, насколько он близко. От него сейчас даже пахнет не им - мерзкой водой и местным мылом,но это все еще он. Это все еще его волосы, его макушка, в которую он раньше так любил зарываться носом. Это все тот же Илай, немного старше,немного грустнее - но это он. Только теперь от его близости не хорошо. От нее больно.
Когда Бертольд начинает чувствовать, что этот жар вот-вот разъест его тело до костей, он отстраняется и встает. Не резко, очень даже плавно, словно бы естественно. Словно бы прямо сейчас у него в голове нет этого урагана чувств и вопросов, который ему не усмирить.
Подходит к окну, закрывая его. Илай ведь даже не высох толком- еще простынет с таких перепадов температуры.
Заботиться о нем - это все, чего Бертольд когда-либо хотел. Он хорошо знает его и его организм, его слабости и его проблемы. Открытое окно определенно не их друг.
Он не может вернуться туда, откуда только что встал - там слишком жарко. Он чувствует это даже отсюда, он чувствует, как жар тела Илая заполняет всю комнату...Или же это и он сам начал нагреваться? В таком-то полураздетом виде? Чудно...
Бертольд осознает, что самый главный вопрос, раз уж они не собираются говорить, это то, чем они собираются тут заниматься, пока гроза не утихнет, если конечно это все не начало Всемирного Потопа и им уже не спастись?
Ему в голову приходит только один ответ и, судя по тому, в каком виде Илай вышел из душа, он тоже об этом думает. Ну, или хотя бы не пытается показать, что этого точно не случится.
Телом Бертольд всегда разговаривал лучше, чем ртом. Ртом он тоже много всего умел делать конечно, но сейчас речь не об этом.
Он не знает, что хочет сказать ему. Не знает, хочет ли обвинить в чем-то или за что-то извиниться. Он вообще ничего не знает.
Кроме одного.
Он отрывается от окна резко, вмиг преодолевая маленькое расстояние от стены до кровати и, положив руку на загривок Илаю, склоняется над ним, целуя в губы, резко и настойчиво. Илай мог бы оттолкнуть его сейчас, но Бертольд знает, что этого не произойдет.
Тело говорит лучше всего.

Отредактировано Berthold Ackermann (18-06-2019 22:24:53)

+1

16

Спокойствие. Тяжёлое, неподъёмное спокойствие поглощает слишком быстро, будто бы нечего кроме него прежде и не существовало. В мгновение ока он будто бы становится неотъемлемой частью огромного монолита, что не только исполняет все самые сокровенные желания, но и даёт ответы на даже незаданные вопросы. Илай не в силах припомнить последний раз, когда испытывал это чувство хотя бы относительно схожем количестве, как сейчас. Не имея даже возможности с ним поговорить, получить хоть какую-то реакцию на свои слова, он потерял всякое душевное равновесие, которого в принципе никогда и не было у него в достатке. Пока Бертольд находился там, где-то далеко-далеко, он не мог даже и задуматься о том, что продолжить свою жизнь самостоятельно, отдельно, полноценно и сиюминутного ожидания чего-то. Имея полный порядок в повседневных делах и заботах, в своём сердце он чувствовал неутихающую бурю, что сейчас так сильно напоминает ту слишком мокрую и безжалостную непогоду, что царит за окном. Состояние волнения может войти в обыденную привычку, да только его разрушительный эффект от того ничуть не уменьшится.  Но сейчас, именно в данную секунду у него нет повода волноваться. Он здесь, он рядом, живой и невредимый и даже позволил к себе прикоснуться, а значит хотя бы на мгновение он может выплыть на поверхность и сделать столь необходимый глоток спокойствия. Правда больше одного глотка сделать он не успевает – плавно и аккуратно, но Бертольд всё-таки отстраняется от него.
На что он, собственно, вообще надеялся, когда решил приехать к нему? Даже не скорее не решил, только решился – состояние мимолётное, сильно, вынуждающее просто брать и действовать. Без какого-то определённого плана, без предложений и приятных новостей – за океаном его всё ещё ждёт семья, дети, долг, честь. Отказаться от них значит окончательно признать ошибку, из-за которой столько лет он не имел возможности находится рядом с единственно важным человеком. Илай слишком слаб, не решившись на этот поступок тогда, когда не было ещё утеряно столько времени, когда не было детей и был жив отец, что мог взять ответственность за семью на себя, разве может он отказаться от всего этого сейчас, когда всё это стало слишком многослойно, сложно. Его приезд – это глупая попытка напомнить о своём существовании, не более того. Когда все приоритеты давно расставлены, когда ничего нового сказать, вроде как, и невозможно, ты зачем-то набираешь всё дожидавшийся своего часа номер телефона, просто чтобы… Чтобы что?
Нет, всё это абсолютно правильно. Странно даже, что Бертольд вообще согласился сесть в его машину. Что приехал с ним сюда, не задавая лишних вопросов. Илай должен быть благодарен ему уже за это. А ведь он даже позволил к нему прикоснуться, это слишком дорогого стоит. Он лишь грустно улыбается, когда Бертольд отходит от него, закрывает окно, не пытается даже поднять на него взгляд. Это всё, верно? Всё, что ты согласен мне сейчас дать, так сказать, по старой дружбе. Илай почти уверен в том, что он сейчас уйдёт. Не смотря на мокрую одежду, несмотря на дождь и отсутствие в ближайшем пространстве места, куда вообще можно было бы податься. Наверное, ему невыносимо находиться рядом с ним. Невыносимо противно? Илай и это прекрасно понимает, способен принять и не станет противиться. За свои ошибки всегда приходится отвечать. Рано или поздно, но кара так или иначе, обязательно тебя настигнет. И последствие его неправильного выбора ещё очень щадящие по сравнению с тем, что могли бы быть.
Бертольд его удивляет. Правда. О таком он сейчас не смел и подумать, на такое не имел право и надеяться, ни в коем случае не стал бы просить. Полностью осознавая свою вину во всём случившемся, Илай не смел и помыслить о поцелуе. Не заслужил он такого снисхождения к себе, не такого подарка. Или что же это такое? Жалость?
Чувствовать к себе это снисходительно поддерживающее отношение любому человеку было бы совершенно противно, однако сейчас ему на все подобные условности совершенно наплевать. Он не может понять, зачем Бертольд это сделал, да ему это в принципе абсолютно безразлично. Ладонью цепляется за его шею, отвечает на поцелуй, но так боится сделать что-то неправильно. Илай хотел бы сейчас подняться на ноги, но из данного положения встать было бы слишком неудобно. Тянуть на себя, предлагать перейти в горизонтальное положение кажется слишком грубые, лишним и определённо несвоевременным. Над своим дальнейшим действием он думает слишком долго, растягивая этот поцелуй, который, будь на то его воля, лучше бы вообще никогда не заканчивался.
И всё же он от него отстраняется. Совсем немного, упрашивая сделать шаг назад и позволить ему встать с кровати. В следующее же мгновение, оказавшись уже на ногах, он просто крепко его обнимает, утыкаясь лицом в шею, вдыхая столь знакомый запах. На лице его появились морщины, во взгляде поселилась вселенская усталость, но пахнет он также, как и прежде. Да, это всё ещё определённо точно его Бертольд. Его Бертольд, которого он больше никому не отдаст.

+1


Вы здесь » Arkham » Альтернативные истории » [AU]only miss the sun when it starts to snow