Horror News №3запахло весной
Две неделиДиснеевских мультфильмов
Poenitentia: Aurelion Rodricks до 23.09
DARK FATE I: Misty Malone до 23.09
DARK FATE II: Aaron Ryder до 20.09
«— Только не говорите, что у вас тоже имеется... подвал? — веселый полутон, столь неуместно возникший в данной ситуации, оборвал скрип приоткрывающейся двери, от которого по коже пробежалась волна мурашек. » (с) Ромейн читать дальше

day at the museum.
Riley Griffin & Theo Ives

Дорогие гости, добро пожаловать в «Аркхем». Мы играем мистику, фэнтези, ужасы и приключения в авторском мире, вдохновленном мистическими подростковыми сериалами, вроде «Волчонка» и «Леденящих душу приключений Сабрины», и произведениями Г. Ф. Лавкрафта.
Aiden

Ведение сюжетных квестов, анкетолог, местный тамада-затейник, мастерски орудует метлой правосудия.

Debora

Анкетолог, в активном поиске брутального мужика с бородой. Консультирует по вампирам, оборотням, магам, вендиго и древним, а также тёмной ночью может подержать за коленку.

Jennifer

Ведение сюжетных квестов. Консультирует по драконам и на тему того, как выжить в тяжелые будни Аркхема.

Misty

Анкетолог, изредка тамада-затейник. Расскажет о том, как размножаются русалки (без икры). Консультирует по магам, перевертышам, суккубам и древним.

Arkham

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Прошлое » the giggle at a funeral


the giggle at a funeral

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

https://i.yapx.ru/D5XJf.jpg https://i.yapx.ru/D5XKI.jpg https://i.yapx.ru/D5XKX.jpg
бездною пустых глазниц
кончаются жизни длины

Elijah Fontaine, Letha Moore
29 ноября 2018, особняк Фонтейнов


свадебные клятвы и мрачные признания

Отредактировано Letha Moore (12-04-2019 23:20:53)

+3

2

Тканевый чехол с крошечными просветами поселяется в комнате Леты грузной тенью и приковывает к себе растерянный взгляд на долгие минуты. Как вот сейчас: во рту болтается вишневый леденец, пока Лета, развалившись на кровати, разглядывает странного самозванца с несколько метров в длину, а внутри чехла виднеется объемный силуэт свадебного платья. Неподконтрольное собственной воли томное чувство предвкушения поселяется в животе надоедливой щекоткой, не исчезает уже несколько недель, словно постоянное напоминание о грядущем хаосе, и не дает расслабиться ни на секунду.

Она действительно собирается это сделать.

Лета, которая надувает огромные мыльные пузыри в "Лавке Дурных Снов", пока Коул жалуется на метеопатию; Лета, которая часами выбирает сироп к латте и курит сигареты со вкусовыми капсулами; Лета, которая не упускает возможности позажиматься в тесном туалете бара и последней уходит из вечеринки; Лета, которая со злостью опрокидывает коллекционную тарелку, когда разговор за семейным ужином заходит о браке.

Избавляться от ранее установленных принципов оказывается до смешного легко, сила, динамично пульсирующая под кожей, переплетаясь с отголосками посторонней магии – самое точное тому подтверждение. И если с природой новоиспеченной связи Лета понемногу разбирается, даже привыкает к ней с удивительной скоростью, то собственное отношение к переменам в своей жизни все еще клубится в голове роем неуютных вопросов. Лета отрывает взгляд от массивного чехла, подбирает с кровати скетчбук с небрежным эскизом размашистой медвежьей морды с мелко прорисованными шерстинками и тоскливыми, слишком человеческими глазами. В цвете она представляет их льдистыми, с увеличенными смолистыми зрачками, потерянными и бесконечно грустными. Она больше не хочет о них думать и выбирается с тесноты своей комнаты на уже привычную экскурсию по новому дому.

Пустой коридор встречает ведьму нахмуренной тишиной, толстые стены безразличны к ее большим переменам, но они как никто другой бережно хранят ее секреты, холодные и бесстрастные, провожают каждый ее шаг по вороньему поместью. Она должна спуститься на кухню, однако ноги ведут в место, с которого все началось. Медлит возле еле приоткрытой двери, когда замечает пробирающейся сквозь щели тусклый желтоватый свет. За пределами своей спальни Элайджа Фонтейн образцово совпадает с идеально созданным образом чванливого некроманта, окутавшись в него как в самую надежную броню. Но это хорошо. Этому Элайдже она способна бросать вызов, в обезоруживающей близости спальни - лишь смотреть восторженными глазами, борясь с настойчивым желанием прильнуть и обо всем забыть. Она задумчиво перебирает красный леденец во рту, сомневаясь еще мгновение, но уже в следующее приоткрывает чуть шире массивные двери, достаточно, чтобы втиснуть свою тонкую фигуру. Элайджа повернут к ней спиной, но в близости Лета отчётливее ощущает эмоции мага, омраченные странным беспокойством. Ведьма хмурит брови, но решает не начинать разговор с расспросов о причинах тревожности. Подбирается к нему на кончиках пальцев, задержав дыхание, она знает, что не застанет его врасплох – они больше не способны застать друг друга врасплох – но ей нравится сохранять видимость нормальности, оставляя себе крошечные детали своего дразнящего характера.

- Привет, - выдыхает в миллиметре от него, скользит своей ладонью к руке, поворачивая некроманта лицом к себе. Сложно отдавать отчет действиям, когда в определенный момент мышцы бунтуют, начиная принимать решения самостоятельно. Лета притягивает некроманта ближе, делая несколько шагов назад, пока не опирается в старинный дубовый стол, затем аккуратно взбирается на его гладкую поверхность, закидывая руки на плечи Элайджи. Возможно, она уберет налет тревожащего беспокойства с его лица, если оставит в уголке плотно сжатого рта мягкое прикосновение губ, липких от сладкой вязкости леденца.

+3

3

Признавать собственные слабости – последнее, чего хотел Элайджа.

Он прекрасно понимает, что не бессмертный, даже больше, чем кто-либо другой. Уязвимый, совершивший ошибку, за которую ещё предстоит расплачиваться. Но если раньше ему было на это всё равно, то теперь колесо его приоритетов заметно перекрутилось.

Нет, его не окрылили чувства, за спиной не выросли крылья и идея о скорой свадьбе не стала центром его мира, вокруг которой всё закручивается и путается как клубок шерстяных нитей. Просто теперь ему появилось ради чего жить. Это странное, новое чувство обжигает грудную клетку и отзывается покалыванием в подушечках пальцев. Есть та, которой не всё равно, что с ним будет завтра, послезавтра и в любой день после. Есть она, которая видит их будущее и впустила его в своё сердце. Смотрит вперёд и представляет, как всё может сложиться.

Фонтейн боится признаться, что никакого будущего у них нет и быть не может.

Его время утекает как песок сквозь пальцы, и благодаря этому его привязанность к юной ведьме становится едва ли не навязчивым страхом, который хочется стряхнуть как тяжёлый липкий воздух кабинета с лица. Он станет её обузой, это неизбежно. Жалким, ненужным. Слабым.

Лета заслуживает большего, чем слепой муж и его чокнутая семейка, частью жизни которой она стала. Присутствие рыжей в доме уже не вызывает вопросов, как кошка, которая гуляет сама по себе, она вольна приходить и уходить когда ей вздумается, но за ужином для неё всегда подготовлена белоснежная тарелка и натёртые до блеска столовые приборы, салфетки под которыми сложены в аккуратные треугольники. На её постели всегда чистое бельё и кружевные платья возвращаются на вешалки в том же порядке, как и были прежде.

От тяжёлых мыслей голова наливается свинцом и тяжело склоняется к плечу. Элай подпирает её рукой, ставя локоть на подлокотник кресла, и устало вздыхает. В комнате практически непроглядная темнота, один слабый источник света отбрасывает прыгающие тени на страницы книги в его руках, но взгляд не может сфокусироваться на мелких строчках. Вернее, текст слов такой же как и обычно, просто ослабшее зрение больше не способно его воспринимать, и от этой безысходности хочется швырнуть том в стену со всей силы.

Зачем себе в этом отказывать?

Мужчина замахивается и бросает.

Книжка ударяется корешком о пол и раскрывается, словно просит жалостливо продолжить то, на чём он остановился. Попытаться снова. Но Элайджа не может, лишь закрывает глаза руками и давит на них пальцами. Хочется запустить их в черепушку и нажать с обратной стороны, причинить такую отрезвляющую боль, но осторожное, почти неуловимое прикосновение к плечу и шёпот на ухо восстанавливают нить связи с моментом.

Он накрывает её руку своей и поднимает вверх голову. Глаза покраснели, а рубашка расстёгнута до груди. Нет привычной брони из пиджака, петли галстука. Даже обычно залаченная на бок корона волос сбилась и непослушные чёрные как смоль пряди упали на лоб. Ещё немного – и некромант начнёт умолять о спасении от этой боли, но покорно плетётся за ней следом как слепой за своим поводырём, будто Лета знает наверняка где его спасение.

Ближе. Чуть навалиться, опираясь ладонями на стол по бокам от её бёдер, и прижаться лбом к острому плечу. Выдох получается задушенным и тихим, а дыхание щекочет кожу. Рядом с ней спокойно, тревожность притупляется, но голос всё равно звучит натянуто и болезненно:

- Ты же знаешь, что у нас мало времени?

+3

4

Возможно, так и должно все происходить: в бешенной спешке, упуская фазу неловких свиданий, завуалированных предложений, сомнительных подарков, случайной близости и расспросов о любимом соусе для салата и последней прочитанной книге. Это для нормальных людей.

С нормальностью Лета распрощалась в тот момент, когда переступила порог поместья, а возможно еще и задолго до этого. Она знает гораздо больше, чем несколько забавных фактов. Вздутые вены на висках, прерывистое дыхание, оставляющие под майкой на плече красные пятна, отрезвляющая покорность, с которой маг следует за ней, без привычных комментариев и хитрой полуулыбки. И такая болезненная грусть. Кто черт возьми еще в мире может так отчетливо ощущать грусть второго человека, что у самой живот сводит в парализующем спазме. 

Лета опять хмурит брови, на несколько мгновений замирая в нерешительности.  Элайджа улыбается белоснежной улыбкой кинозвезды на дурацких видео в своем блоге, мастерски флиртует и вешает на уши несусветную чушь, даже в ковене к нему порой относятся как к бунтующему подростку, вопиющему нарушителю норм приличия, с опаской  наблюдают за неизвестными никому тайнами, тщательно скрываемыми за непробиваемым штилем глаз. Элайджа Фонтейн не умеет грустить, он не испытывает страха и не борется со внутренними демонами, внушающими тревогу и сомнения. Элайджа Фонтейн не бывает слабым. Но маг перед ней - ее Элайджа - утыкается ей в плечо, прося... о ласке? Лета не знает. Откладывает в сторону палочку с остатками леденца, медленно водит раскрытой ладонью по плечу некроманта, двигаюсь к шее (его рубашка растрепанная и чуть влажная), запускает руку в черноту волос, успокаивающе поглаживая, затем оставляет ладонь на лице, заставляя посмотреть ей в глаза.

Нет, так не легче.

- Мало времени? - она ведет большим пальцем вдоль опустившихся губ. На ощупь они слишком сухие. Ей хочется это исправить. - Мне кажется, у нас все время мира. Ладно, у тебя на несколько десятков лет меньше, но в запасе точно парочка столетий.

Что-то в его голосе, в растекающейся по внутренностям уже взаимной тревоги, заставляет Лету насторожиться. Она не понимает, почему Элайджа выглядит как опустошенный, потерянный человек и это незнание причины ее бесит.

- Что-то случилось?

Ведьма больше не шутит, держит красивое лицо в руках и пытается совладать с плохим предчувствием. Взгляд скользит по развернутой книге на полу, затем возвращается к неуклюже сидящей рубашке, она смотрит в глаза, пытаясь найти в них ответ. Ей тоже хочется уметь читать чужие мысли, чтобы не ощущать одни сырые эмоции, заставляющие чувствовать то, к чему она не может придумать логическое объяснение.

- Ты... - Лету раздражает насколько неуверенно звучит ее тонкий голос, она словно боится отпугнуть некроманта, вдруг неправильно подобрав слова, - ты можешь мне рассказать, если что-то случилось. Я же чувствую. Особенно, когда тебе плохо.

+3

5

Если бы Лета так вовремя не вспыхнула в его жизни ярким красочным пятном, Элай точно почувствовал бы на губах соль горьких слёз. Упиваться жалостью к себе не было его желанием или навязанной идеей, просто впервые за долгое время ему настолько отчаянно хотелось жить. Чувствовать. Видеть своё будущее.

И от мысли, что вскоре он перестанет что-либо видеть в принципе становится дурно.

Её прикосновения чуткие, осторожные. Тонкая ткани рубашки неприятно прилипает к спине и чувствуется как вторая кожа, но Фонтейну плевать. Тонкая как сеть паутинки связь между ними стирает черты брезгливости, даря возможность не обращать внимания на какие-то детали, что прежде навязчиво бросались в глаза, и неважно кто оказывался рядом – женщина или мужчина. Просто она была уникальна, её цветочным солнечным ароматом хотелось дышать, жить, начинать с него день, а утро, лишённое разбросанных по подушке рыжих локонов, автоматически отправлялось в категорию паршивых.

Это не любовь, уж точно не та, от которой сносит голову и которую восхваляют в своём творчестве все, кто хотя бы раз пережил это сильное чувство, однако как два кусочка паззла они совпали идеально. Такого равновесия Элайджа не ощущал давно, если даже не сказать никогда. Рядом с ним был Рик, к которому он привязался и может доверять больше чем самому себе, но всё же его забота, как и свойственно неуклюжему медведю угловатая и грубая, резкая. Она не сравнится с тонкими пальцами, что зарываются в волосах на затылке, не плохая, нет. Просто другая. И некроманту нужны они оба.

Собственная беспомощность делает голос сиплым, глухим, каждый ответ ему даётся с трудом, будто вместе со зрением древний решил забрать и его связки как у прекрасной русалки, что вскоре станет морской пеной.

- Ты ошибаешься, - улыбка его горчит на губах, выглядит устало и болезненно. Не таким его должна видеть юная ведьма, не таким он хотел быть для неё. Ведь девчонка Мур заслуживает куда больше, чем увядающего мага, уже утратившего всякую надежду избежать выплаты долга, о котором он с каждым днём жалеет всё больше и больше.

Он заглядывает ей в глаза, чувствует покалывание на щеках, где их касаются тёплые подушечки пальцев, и тяжело вздыхает.

Сказать ли правду? Определённо, она заслуживает её узнать до того, как даст клятву, что свяжет из жизни теперь уже необратимо крепко.

Элай сжимает тонкие запястья, будто боится, что Лета передумает и уйдёт прочь, растворится в его ладонях.

- Я скоро ослепну, - и тут же торопливо продолжает, чувствуя, как на кончике её языка уже крутится встречный вопрос, - Это не испарить магией, не излечить даже опытным, лучшим в своём деле целителям. Я заключил договор с древним, и это жертва, которую я заплачу. Ты готова к этому?

Разумеется, девушка ничего не почувствует, кроме всепоглощающего отчаяния, которое будет испытывать её супруг, когда его жизнь погрузится в темноту.

+2

6

Что-то во взгляде Элайджи и в зыбкой пустоте в собственной груди говорит Лете о том, что маг не шутит. Она замирает. Подушечки пальцев настойчиво растирают кожу на ее запястьях, пока Лета смотрит мимо, сквозь некроманта, на укутанные собравшейся за день пылью стеллажи с десятками бесполезных книг, голыми козьими черепами и старинными амулетами. Магия может исправить все. Лета никогда не видела богов, держа их в сознании как идею, как древнюю легенду, как жуткую сказку перед сном. Но она видела магию - она верит в магию. Увядающий цветок, сорванный с куста пышных роз, с опустившемся стебельком в пустой вазе в гостиной; ее десятилетняя версия смотрит на него жалостливо, она не хочет видеть как что-то красивое умирает; шепчет стихотворением заклинание, нежно касаясь сухих лепестков, и они начинают оживать, собираясь воедино, выравниваясь, и вновь расцветая.

Спокойно сидеть после услышанного она не может, опускает взгляд, не желая, чтобы Элайджа уловил в нем опустошение - достаточно уже того, что он ощутит его тупым ударом под дых в собственном теле. Медленно убирает руки некроманта со своих, отстраняется, беззвучно опускаясь на ноги.

Черт возьми, она не готова. Если бы тогда, в приглушенном свете этого же кабинета, зная о том, что будет чувствовать, заранее увидев свою обреченность, предварительно столкнувшись с правдой о том, что Элайджа не просто позер в дорогом костюме, так небрежно предложивший билет в более привлекательную жизнь, согласилась бы на его предложение? Лета не уверена, что да.
Ведьма подбирает брошенную на полу книгу, закрывает ее, бережно поглаживает толстый корешок и кладет на стеллаж к остальным. Повернувшись к некроманту спиной, без интереса разглядывает названия изданий, исковерканные кривоватыми, стертыми буквами; пытается привыкнуть в новостям - они болезненным эхом отражаются в ее голове.

Не исправить магией.

Ты готова к этому?

Она на это не подписывалась. В их устном уговоре не было пункта со страданиями в процессе. Тогда почему она сейчас не бежит? Вероятно, единственный вопрос, на который она знает ответ, но боится озвучивать, представлять, проговаривать вслух; ответ на него ощущается приятной тяжестью между ребрами, наэлектризованной сетью нервов, разносящей по телу единственное желание, имеющие какое-либо значение - желание остаться.

Я не готова, - думает Лета с горечью, чувствуя, как каждая клетка наполняется обреченностью, но ныряет в нее уверенно, будто сдаваясь на милость стихии, - не готова. Но я останусь.

- Наша связь, - ее голос робкий, будто совершенно ей не принадлежащий, почти детский, разрывает мерзкую тишину, - она может помочь? Хотя бы на время?

Время внезапно превращается в еще одно ненавистное ей слово, во враждебную материю, вторгшуюся в жизнь непрошенным гостем с целью как можно быстрее украсть все счастливые дни, заменив их ненасытной черной дырой. Лета поворачивается к некроманту, все еще оставаясь на расстоянии нескольких метров, крепко ухватившись одной рукой за стеллаж, будто нуждаясь в опоре, чтобы сдержать порыв то ли разрыдаться, то ли подбежать к Элайдже и спрятаться в объятьях на его груди, забыв обо всем, что он ей сказал.

- Что я могу сделать?

На самом деле, это очередной выбор без выбора. Она слишком быстро приросла к своему новому дому, породнилась к теплу чужой постели и присутствием на ней знакомых очертаний, чересчур привыкла к мысли об Элайдже в ее будущем. Лета не отступит. Будет мчаться на всех порах в пропасть, пока не случится что-то по-настоящему плохое и, даже после этого.

+3

7

Знал ли некромант, что так будет? Мог ли это предугадать?

Девушка выскальзывает из его рук как призрачное ведение, словно её никогда и не было рядом вовсе, и магу остаётся только взмахнуть руками в воздухе, попытаться ухватиться за тонкий преследующий её шлейф духов. Терпкий запах с нотками корицы и бадьяна, которым пропахло бельё в его постели, уже ставшей их. «Моё» исчезло. Мы.  Наше.

И вот он снова один. Казалось бы, пора уже привыкнуть, что никто рядом не задерживается надолго и пытается сбежать при первой же трудности, находит поводы и пути к отступлению.

Элайджа улыбается. Это не улыбка человека, который знает, что делает, наоборот. Такой путаницы в голове как сейчас он не чувствовал никогда, был уверен, что у него достаточно времени, чтобы найти решение своего недуга, обыграть всё так, что прекрасная невеста даже не узнает никогда, что взяла под своё крыло будущего калеку.

Тёмные силы решили иначе. Лишили его этой возможности подготовиться, застали врасплох, вытащили наружу того испуганного мальчишку, каким он был почти пол века назад, едва сбежав из дома столкнулся с жестокостью мира, где является нормой самому карабкаться вверх по отвесной стене, ломая ногти и отчаянно хватаясь за острые камни. Ладони его иссечены шрамами не только ритуалов, но и напоминаниями тех жертв, которые он заплатил, чтобы быть тем кто он есть сейчас.

Глупый заносчивый Фонтейн, настолько самонадеянный, что посчитал будто в его руках всё время этого мира и можно не спешить. А когда опомнился, то уже стало слишком поздно.

Элай по привычке тянется к карману, надеясь найти там пачку сигарет, но вспоминает, что выкурил последнюю ещё два часа назад, когда только открыл рукопись на нужной ему странице и начал мельтешить глазами по разрозненным строкам. Даже запаха не осталось, чтобы втянуть его глубоко носом, лишь горькое табачное послевкусие на языке.

- Я должен признаться…  - говорить с трудом, немного натужно, намеренно не оборачиваясь, будто боится, что если посмотрит ей в глаза, то ни за что не расскажет ей правду. Не найдёт в себе силы смотря в эти невинные, полные сочувствия и неподдельной тревоги глаза сказать, что же было в его голове на самом деле с первого момента их знакомства, - Изначально я и хотел забрать твои силы. Но потом…

Это «но» зависает в воздухе. Улыбка его становится горькой, будто обречённой. Даже в этом казалось бы безупречном плане нашлась загвоздка, подвох, которого некромант никак не ожидал – чувства. Симпатия. Привязанность. Любовь, если позволите, потому что он действительно любит девчонку Мур, хотя и пытается это отрицать.

Вдох даётся с трудом, выдох – ещё тяжелее. Маг откидывает голову назад и поднимает глаза к потолку, продолжая свою исповедь:

- Я понял, что не могу так поступить с тобой, не могу воспользоваться той, что доверилась мне. Заботу о которой я возложил на свои плечи. Которая мне дорога.

Всё это о ней, Лете, девушке, мысли о которой отзываются теплом в груди и мягким ощущением волос на кончиках пальцев.

- Я засранец, правда? – не то спрашивает, не то утверждает. Но становится почему-то легче. Будто наконец он поступил правильно, как должен, а не как будет лучше для него самого. Всё ещё не оборачивается, будто даёт ей время решить для себя самой – хочет ли она остаться рядом с самозванцем или теперь, собрав все кусочки головоломки воедино, прислушается к каждому, кто велел ей бежать пока не поздно, и уйдёт.

+2

8

Натужная тишина расползается по стенам, оставляет признание некроманта висеть в воздухе почти видимым напряжением, и хлещет по приступающей к горлу панике новым неожиданным ударом. Лета сдерживает неуместных смех, вдавливает его обратно в трахею, затем проглатывает, ощущая, как он камнем скатывается вниз, чтобы осесть в животе разъедающей опухолью. Плечи все же дергаются от немого приступа смеха, Лета прикрывает рот рукой, на случай если из него что-то вырвется (истерический смех, рассерженный крик, жалостливое хныканье), поглядывает на спасательную дверь, все еще приоткрытую, так привлекательно предоставляющую возможность побега.

Семья оказалась права. Чертова Алисия оказалась права. Делиться силами - это одно, - цена, которую она согласилась заплатить без колебаний, но забрать силы, высушив в ней древнюю магию рода, оставив ее в итоге бесполезным сосудом?

Лета смотрит на напряженную, ссутуленную спину, на поникшие плечи, растрепанный ворох темных волос, опущенные руки, слабо сжатые в кулаки; смотрит, и не видит звездного мага, заядлого сердцееда или главного злодея истории, но она замечает человека - уставшего, растерзанного собственными демонами, скрывающего надвигающуюся немощность колючими ухмылками, дерзкими взглядами, красивыми словами и искусственной бравадой; оттягивающего фатальный исход надрывными попытками жить. Возможно, она видит то, что желает разглядеть, ища причины остаться и добровольно отдать всю свою силу, не выдвигая претензий, покорно прислонившись к нему, вливая через кожные поры звенящую в жилах магию целых поколений ведьм из родословной.

Делать шаг прежде, чем хорошенько подумать; принять решение, прежде, чем услышать собственный внутренний голос, предупреждающий об угрозе - действия совершенно для нее предсказуемые, ведь Лета привыкла жить поспешными решениями, не придавая значения последствиям; жертвовать своей гордостью, возможной утратой сил, добровольно обрекая себя на возможные страдания, поддавшись альтруистическому желанию спасти кого-то, тем самым навредив себе, - вот эти чувства в новинку. Они ее бесят. Ведьма ловит себя на мысли, что, невзирая на глупость подобного решения, это единственное, чего она сейчас хочет. Лета медленно преодолевает расстояние, вернувшись к Элайдже обратно, так же, как и несколькими минутами ранее, аккуратно касается кончиками пальцев его сжатого кулака, водит подушечками по коже вдоль запястья, прежде чем обхватить его рукой.

- Самый настоящий мудак, - соглашается она с ним, становится напротив так, чтобы разглядеть в ясных глазах то ли искреннее раскаяние, то ли еще больше лжи, - посмотри на меня.

Лицо Элайджи принадлежит ее ладоням, будто специально создано для них, будто хоть что-то в этом огромном мире наконец-то заимело значение, в кое-то веки сложив правильные части пазла.

- Я пропущу этап с ненавистью и злыми обвинениями, с жалостью к себе, обидой и бесполезными расспросами "почему" и "зачем", громкими сценами и демонстративными уходами "навсегда". Ты задел меня, Элайджа Фонтейн, обманул и очень разозлил, но у нас ведь нет на это времени, правда? Так зачем мне терять его на демонстрацию своей злости, если я все равно знаю, что в итоге останусь? - она закусывает губу, чтобы перевести дыхание и проглотить очередной комок, смягчая горечь слабой улыбкой, - к тому же, я люблю засранцев. С ними веселее.

Или просто люблю тебя, хотя очень сильно не хочу. Громкая мысль сверлит по неустойчивым, дерганным чувствам, подбрасывая очередную порцию хаоса, усиливая и без того сумбурный беспорядок в голове, и в сердце.

+2

9

Было бы ей не так больно, реши Элайджа ударить её под дых? А замахнуться и отвесить звонкую пощёчину ребром ладони?

Тогда бы он просто стал одним из тех мужей, что шесть дней к ряду бьют, а на седьмой приползают на коленях с глазами, полными отчаянного раскаяния, страха одиночества и мольбами на губах остаться с ним. Распространённое явление среди тех, кто не ставит свою вторую половину ни во что, вытирает о неё ноги, втаптывает и без того раздавленное эго в грязь.

Но даже так это не идёт ни в какое сравнение с болью, которую Фонтейн причинил Лете своими словами, признанием, которое не надеялся произнести в слух однажды. За маской самоуверенности и лоском хорошей жизни спрятался человек с разорванной душой и туманным будущим, грязным, как лобовое стекло старой фуры, исколесившей всё побережье Америки. На него налипли мошки, сухая мыль, дождевые капли смешали это в грязь, которая застилает глаза. Слепая надежда, что её силы помогут стереть это, прояснить всё, а итоге человеческий фактор сыграл с ним злую шутку.

С каким бы удовольствием остальные Муры посмотрели ему в глаза и посмеялись, признавая свою правоту? С каким тянущим наслаждением они бы сказали глупой малышке Мур, что надо было слушать старших?

Иных причин, почему она до сих пор стоит напротив, а не сбежала, хлопнув дверью некромант не видит. Ей будет трудно признать свою ошибку, слишком много неотёсанной угловатой гордости скрывается за этими пёстрыми веснушками и взбалмошными рыжими волосами, что шёлком падают на плечи и спину. Ведь он не достоит её, мерзавец, подонок. Лицемер. Эгоист. Был таким, пока его обычно контролируемые чувства не дали течь и не стали его слабостью.

Таким уязвимым и жалким некромант не чувствовал себя никогда.

Та, что должна была стать его силой, оказалась Ахилесовой пятой.

Не желая больше испытывать её терпение Элай подчиняется и поднимает выше голову, отрывая подбородок от впадины ключиц, не рассчитывает ни на что кроме жалости. Есть такой тип женщин, которым нравятся слабаки, и за глаза на мокром месте они готовы простить всё. Может, Лета одна из таких? Ещё одна абсурдная догадка, почему от него не осталось до сих пор ничего кроме горсти пепла нет – другая бы на её месте сожгла с потрохами подонка, особенно когда он так безоружен и уязвим, бледное лицо покрыто мелкими капельками пота, которые собираются в не так давно начавших появляться морщинах, под глазами залегли тёмные круги. Кажется, что даже цвет глаз стал более тусклым.

Слишком мудрая и рассудительная для своих лет. Это очаровывает и пугает одновременно, заставляет задержать взгляд на её янтарных глазах непозволительно долго. Откуда в ней это? Уж точно не от матери и сестры, хотя сложно оспаривать таланты и этих представительниц семейства Мур.

- Я тебя не заслуживаю, ты знаешь?

Голос Элайджи сочится любовью. Искренней. Неприкрытой ничем. Настоящей настолько, что улыбка на лице появляется сама собой. Он ожидал какой угодно реакции, но не понимания. Такой правдивой любви в ответ, что ударяет по голове громкой мыслью, которую он невольно читает, как оставленный на тетрадных полях комментарий, который был адресован даже не ему. Мужчина опускает руки на тонкую талию и притягивает её к себе, наклоняется к губам и мягко целует, не пытаясь вести или подчинить, наоборот, говоря, что принимает свою капитуляцию и с этого момента они равны.

+1

10

Она знает. Но встречает нежное прикосновение с трепетом, приоткрывает губы, чтобы принять поцелуй, невесомый, как полупрозрачное облако; придерживает большим пальцем точенный подбородок, чувствуя еле проступающую щетину - еще одно маленькое свидетельство о трещине в безупречной брони, и водит языком по сухим губам, дразня, прежде чем углубить поцелуй, оставляя во рту липкое послевкусие леденца и сдерживаемого страха перед своей молчаливой покорностью.

Ткань ночной рубашки сжимается в несколько тонких слоев, оттягивается вверх, оголяя ноги, стоит Элайдже провести рукой по талии, задержаться на плавном изгибе и притянуть еще ближе к себе. В его объятьях хорошо, но никогда не спокойно, напротив, возможность прикоснуться к нему расплескиваться тягучей лавой, пробирает на мелкую дрожь, не давая возможности прокрасться логике в импульсивные действия.

Ты меня обманул? Ну и пусть.

Ты заберешь всю мою силу? Ну и пусть.

Буду ли я несчастной, когда ты станешь калекой? Ну и пусть.

- Значит, сделай так, чтобы заслуживал, - выдыхает ему в рот полушепотом, держит руки на напряженной шеи крепко, не надеясь услышать опровержение рассекшей воздух новой правды, все еще свистящей в ушах, словно после взмаха кнутом, но отчаянно нуждается, чтобы некромант дал ей маленькую надежду, незначительное подтверждение, что они могут украсть еще немного времени прежде чем предстоящие мрачные будни начнут набивать болезненную оскомину.

Возможно, ей следует с кем-то посоветоваться, получив и без того известное ей подтверждение своей глупости, опрометчивости приятных решений и очевидной слабости от невозможности противостоять Элайдже. Но Лета думает о том, сколько еще осталось до того, как все измениться. Неделя? Месяц? Год? Несколько минут? Как действует проклятие Древнего и почему к подобным ситуациям не прилагается никаких инструкций? 

Ее сила может быть маленькой лазейкой, заточенная в маленьком теле энергия, которой ведьма пока не нашла применения, медля с определением своей точной специализации, ни к чему толком не пристрастившись, бесцельно пользуясь лишь крупицами магического потенциала. Лета опускает руки с шеи Элайджи, распрямляет приподнятый ворот смятой рубашки, все еще неуверенная в том, что намеревается сделать, пока не добирается к первой пуговице, слегка выбившейся из петли, расстегивает ее полностью, затем следующую; устав медлить, рывком тянет руку вниз и все пуговицы послушно поддаются неожиданному вмешательству, расстегиваясь одна за одной и открывая доступ ко вздымающейся от тяжелого дыхания груди. Может быть, ее внезапная любовь завязана на одном лишь влечении, элементарном животном инстинкте, но Лета не представляет, что когда-либо сможет остыть, отказаться от этих рук на своем теле, от выбивающей почву из-под ног нежности в голосе, граничащей с неразборчивым желанием, смешанным воедино из-за ритуала. Она оттопыривает рубашку Элайджи, оставляет первый поцелуй возле ключицы, в голове уже звучит короткое заклинание, благодаря которому ведьма делится своей энергией, магией, жизненной силой – всем, чем требуется, лишь бы оттянуть момент неизбежности. 

- Потому что я не смогу уйти, - следующий поцелуй касается груди, напряженной и липкой от длительной тревоги, сомнений и, возможно, даже страха. Рыжие волосы щекочут бледную кожу, она электризуется, покрываясь мелкими пупырышками. Лета тянет некроманта на себя до тех пор, пока не опирается о стол, зажав себя в тесном пространстве.

- Нужна ли я тебе, Элайджа? По-настоящему нужна?

Отредактировано Letha Moore (13-05-2019 23:50:18)

+3

11

Никогда Фонтейн не верил в родственные души, даже подумать не мог, что станет с кем-то настолько откровенен, что все его защитные слои, под которыми он прячет совсем ребяческий глупый страх, спадут, явят миру мальчишку, каким он был почти пол века назад, который не видит цели, к которой идёт, но отчаянно хватается за свою пустую жизнь. Он попросту не заслуживает этой жертвенности, этой силы, что Лета готова так беспечно ему отдать, лишь бы ненадолго упразднить его жизнь.

В чём прок оттягивать неизбежное? Какой смысл смириться со своей судьбой, чтобы потом вот так слепо ухватиться за выскользающий из пальцев лоскут надежды?

Ещё недавно Элайдже было бы плевать, а теперь он сам хотел пробыть рядом с нею так долго как сможет, пусть это будет лишний день, час, минута или секунда, вдыхать солнечный аромат подсолнухов, что так неизменно связан с образом рыжеволосой девушки с сыпью веснушек на щеках и груди, тепло каждой из которых хочется ощутить губами.

Её ночная сорочка – последний рубеж, за который маг не спешит ступать, держит себя в руках до тех пор, пока короткие ногти не царапают его тяжело вздымающуюся при каждом вдохе грудь. Ладони легко опускаются на бёдра, но нет агрессии или неконтролируемого желания, скорее навязчивая идея показать заботу, которая переполняет его любящее сердце, через прикосновения рассказать ей всю подноготную чувств, которые маг так тщательно прятал за высокомерной ухмылкой и бегающим взглядом.

Некромант прижимается щекой к ладони девушки, вытягивает шею, чувствуя щекочущее прикосновение подушечек пальцев к шее. Резкий рывок. Треск слабой ткани. И в мыслях не было сводить этот разговор к жадным сладким поцелуям, но медовый голос её лишает здравого смысла, прикосновения губ к чуть солоноватой от пота коже горят как ожоги на теле. Даже когда зрение начнёт его подводить, эти воспоминания яркими всполохами ещё будут тлеть в груди, подводя к единственной правильной мысли – всё это не случайно. Его заведомо безупречный план оказался погибелью, и теперь остаётся только одно – сжать крепче зубы и наступить на горло собственному эго, поступить в коем-то веке как будет лучше для неё, а не для себя.

- Не надо, - тихо вторит ей Элай, подтягивая выше и усаживая на край стола, сам же замирает между её разведённых ног, чувствует, как острые колени врезаются в бока, но не двигается. Желание тела сейчас кажется таким неуместным, сопротивляться ему трудно как никогда, особенно чувствуя сразу за двоих. Ладонью, что всё это время лежала на медном затылке, зарывается в волосы и оттягивает мягко, смотря в глаза, сжимает её острое личики в руках и смазано, совершенно неуверенно срывает поцелуй с губ, бормоча быстро и сбито, словно на его счету остались секунды: - Нужна, ты мне очень нужна. Но ведь это так глупо, Лета, так непозволительно глупо тратить твой потенциал на человека, которому уже заказана дорога в могилу.  

Сам не верит, что произносит это вслух, но лаконичное: - Подумай о себе, - звучит как правильный совет. Разумный. В отличие от Фонтейна, у неё есть выбор.

+2

12

Думать о себе невозможно, когда между ног расцветает уже знакомая тяжесть, Лета обвивает ими изящные бедра Элайджи, пока с упорством цепляется за гладкую поверхность стола.

Ее тело состоит из рваных лоскутов противоречий – горечь, страх и желание смешиваются в тяжелом дыхании, вырываются наружу мелкой дрожью, углубляются в тонкие линии на сморщенной переносице, заполняют остаток пространства между губами Элайджи и ее кожей крохотными молниями. Нужда в произнесенных им словах ласкает слух очередным сладким признанием, скользит в сознании, как малиновый леденец по небу, оставляя за собой долгое послевкусие, но не томительного предвкушения очередной порции лести, а обреченности с отчаянием.

- Я сама буду решать, на кого тратить свою жизнь.

Лета не уверена, чему именно некромант говорит «не надо»: соглашается с ее желанием остаться, или протестует против неуместного притока крови, – странная реакция на новости о надвигающемся кошмаре, но ведь теперь их положение может оправдать спешку, пройденный путь длинною в коротких два месяца, зажженный случайной искрой, чтобы каждый раз превращаться в неконтролируемое пламя, когда они оказываются в одном помещении. Возможно, Лета просто не умеет по-другому, вот только сейчас не хочется проще, - хочется отчаяннее, ярче, быстрее. Пока есть еще время.

- Иди ко мне.

Рука тянется к металлической пряжке на ремне брюк, руки дрожат от резких, хаотичных движений, но Лета заставляет себя успокоиться, подчиняет воле тонкие пальцы, со следующим выдохом освобождая пояс из тугой кожаной шлевки. Когда ведьма поднимает глаза, чтобы встретиться взглядом с Элайджей, она больше не дрожит. Ее зрачки ржаво-темные, помутневшие, блестящее от вариации возможных исходов следующего действия. Каждый порыв, как шквальный ветер – непредсказуемый, неподконтрольный, отдает в ушах громким шумом крови, и ветки вен рвутся из-под кожи сбитым, учащенным пульсом. Лета превращает полы ранее заправленной рубашки в безобразный ком, стаскивает прилипшую ткань из напряженных мышц, вырывая еще несколько пуговиц на рукавах, слышит негромкий лязг запонки, спадающей на пол. В это мгновение ее одержимость Элайджей граничит с безумием – оно начинается с подушечек пальцев, когда те уверенно исследуют неровности вздымающейся груди, кривые порезы, белесые пятна шрамов, редкие родинки и упругие изгибы; находит продолжения в своих же стиснутых острых коленках, привлекающих еще ближе, не оставляющих выбора ни некроманту, ни себе; вибрирует на приоткрытых губах, когда Лета чуть наклоняется, касаясь ими бледно-красного следа от острого лезвия прямо под ребром Элайджи.

- Я хочу свадьбу после Рождества, - заявляет она, поднимая голову. Худые пальцы возятся с хрупкой застежкой, требовательно оттягивая плотную ткань брюк ниже, - нам нужно столько всего успеть. А потом мы что-нибудь придумаем.

То, как птицей трепещет его желание у нее внутри затмевает ужас перед «потом», которое обязательно наступит, подберется резко, в одно незаметное, а от этого еще более жестокое мгновение, такое же незначительное, как и то, что понадобилось для возникновения внезапных, совсем неуместных чувств. Но хотела она Элайджу, кажется, еще с их первого разговора в этом же кабинете, полностью очарованная флером опасной загадочности, непредсказуемости, бесстыдной самоуверенности.

- Ты знаешь, мне всегда нравился этот стол, - Лета убирает ноги с его бедер, скользит по дубовой, отполированной до блеска поверхности чуть дальше, соединяет в воздухе большой и средний пальцы, чтобы медленными, ленивыми движениями стянуть немым заклинанием тонкое кружево белья. Оно послушно сползает на холодный пол, оставляя Лету лишь в бесполезной ночной рубашке. Чуть раздвинутые ноги, вздернутая бровь - ничто иное, как наглое приглашение, - я много о нем думаю.

+3

13

«Элайджа Фонтейн и его упущенные возможности быть хорошим человеком» - так бы могли назвать мемуары некроманта. Но уже поздно сожалеть об этом, как и поздно отступать. Его последняя попытка поступить правильно, как того заслуживает девчонка Мур провалилась с крахом в тот момент, когда её ладонь легла на пах. Последние крупицы здравого смысла сдуло жарким ветром, от хладнокровия не осталось ничего, будто его как марионетку подтянули за ниточки и подвели к краю жерла вулкана, а затем без тени сожаления дали хорошего пинка бросая вниз – от ударившего в лицо жара щиплет в глазах и бешено колотится сердце, царапая рёбра.

Сложно не быть лицемером и эгоистом, когда единственный человек, ради которого ты готов изменить своим убеждениям, подталкивает тебя прямо в пасть греху, шепчет лилейным голосом на ухо не останавливаться. Хочется верить, что не всех мерзавцев малышка Лета так изысканно романтизирует в голове, повезло только ему, и голос девушки достаточно твёрд, чтобы стереть остатки сомнений мага.

Не обязательно опускать взгляд вниз, чтобы понять, что тонкие пальцы ловко управились с ремнём в его брюках. Как послушная собачонка Элай тянется к ладони хозяйки, подходя ближе, прижимается ледяными губами к вытянутой шее, повторяет движение языком, чувствуя надрывный пульс. Хаос в голове теперь сопоставим и с внешним видом, растрепанными липкими волосами и мятой рубашкой, вытащенной из-за пояса. Как слаженная чистая нота, вошедшая в резонанс, они действуют синхронно не сговариваясь, пока ведьма стягивает с крепких плеч одежду он оглаживает бёдра, цепляет пальцами полоску белья.

Заявленная тенденция ведёт их к пропасти – каждая отчаянная попытка поговорить приводит неутолимой жажде обладать друг другом здесь и сейчас, вне зависимости от места и обстоятельств. Другой бы назвал Фонтейна счастливчиком, но страх что нет-нет, а шальная мысль переиграть всё ударил в девчачью голову не покидает его даже в неуместной для сомнений ситуации.

- После Рождества? – эхом повторяет, легко прикусывая покатое плечо, оттянув в сторону распахнутую ночную рубашку. Упивается самой мыслью, что на бледной коже останется метка его зубов, потерявшаяся среди веснушек, - Опять спешишь?

В голосе смех, но это совсем не значит, что некромант против. Наоборот, его ведёт от желания назвать её своей, прижаться щекой к ладони, ощутив холод кольца на безымянном пальце, а не только рваный, едва успевший зажить гладкий рубец. Последний шаг в этой главе, за которым начнётся новая, содержание которой слишком непредсказуемо.

Она легко выпорхнула из его объятий, но только ради того, чтобы облегчить бестолковые попытки дрожащих от нетерпения рук содрать последние границы с самого желанного тела. Стол, кожаный диван в гостиной, злосчастный ковёр в спальне или тот самый, горячо любимый его сестрицей монстр на четырёх ногах, за которым они раньше всей семьёй собирались на ужин, – любая поверхность, какая только может возникнуть в её воспалённой фантазии, всё это твоё. Подхватив ногу девушки под коленкой Элай наклоняется ниже и спешно целует лодыжку, острое колено, притягивает рывком ближе к себе и смазано прижимается к покрасневшим приоткрытым губам, больше дразня чем утоляя голод по ласкам, тут же опускается к маленькой, тяжело поднимающейся при судорожной попытке сделать вдох груди, спрашивая:

- О чём ещё думаешь? – слыша с каким трудом даётся каждое последующее слово оставляет попытки так бестолково растрачивать силы и прикусывает тёмный сосок, зацеловывает запятнанную веснушками грудь вокруг ореола, кажется даже чувствует их тепло в непроходимой темноте кабинета как мягкое прикосновение лучшей солнца.

Его солнце, которое будет с ним, когда весь мир погрузится во мрак.

+1

14

Когда некромант рывком притягивает Лету ближе, ее тело, как покорная тряпичная кукла, подобно вольту, такое же маленькое и сговорчивое в его руках, с трепещущим восторгом встречает жестокие поцелуи, оставляющие со змеиной точностью бледно-алые пятна на узких, будто детских лодыжках; сбивающие дыхание в тяжелую и отчаянную просьбу о большем; саднящие назойливым нетерпением, концентрирующимся сетью наэлектризованных нервов в центре ее тела. Еще немного и рой бабочек вырвется наружу, разрывая верхний слой кожи; она думает, что в этом было бы нечто одновременно ужасающее и прекрасное - умереть от нетерпеливого желания; думает, что и правда умрет, если в следующую секунду не ощутит Элайджу внутри.

Его острая улыбка прочищает сознание, медленная игра ему нравится, она видит это в восторге помутневших глаз и ощущает ноющей мышцей в груди. Хорошо, что игра это и ее прерогатива, азарт, учащающий пульс, не хуже и того единственного инстинкта, которому она подчиняется уже много дней. Элайджа завлекает ее под себя, медленно, с напускной учтивостью разрешая Лете приспособиться к положению на неудобной поверхности, от скольжения по которой сдирается в кровь бумажно-бледная кожа на локтях и внутренней части бедер.

- О чем я думаю? - ведьма отвлекает острый язык от поцелуев, останавливает Элайджу от неспешного странствия по телу, приподнимая рукой его подбородок для того, чтобы взглянуть прямо в глаза; прижимает большой палец к приоткрытому рту и притворяется, будто и вправду размышляет, деловито прищурив глаза, не уловив, когда коварные, абсолютно развратные и примитивные мысли действительно появляются в разгоряченном сознании романтизированной в разы картинкой фильма для взрослых.

Лета поднимается выше, отрывая локти от гладкого дерева, игнорируя глухую боль в том месте, где они соприкасались с твердой поверхностью стола. Одна рука ныряет между телами, слегка отстраняя их друг от друга, ладонь смыкается тугим кольцом на члене, подбирает желанный темп, но она ни разу не опускает взгляд; ее руки тощавые, хилые, слишком неприспособленные даже к элементарным физическим нагрузкам, но она заставляет себя медлить, вглядывается в изменения напряженного лица напротив, пока ее собственное рассекает высокомерная ухмылка.

- Я думала, ты умеешь читать мысли.

Но вскоре, атомным взрывом пьянящее чувство щекочет внутренности, когда связь подбрасывает зеркальную реакцию, подкосив напряженные ноги, стерев чрезмерную уверенность с оскала. Они вдруг встречаются лбами, обжигая друг друга сбитым дыханием. Шепотом с напухших губ вырывается безнадежное усилие продлить игру, проверить, а кто же продержится дольше, увидеть, как заканчивающееся терпение засветится безумием в сконцентрированном взгляде, достигнет своего предела, и Элайджа устанет играть, первым поддастся, легко опрокинув ее на стол, застав врасплох, напрочь забыв о своей фальшивой галантности.

- Ты мне скажи.

Произнесенное наспех заклинание посылает некроманту не мысли, - он может прочесть их когда пожелает, - яркие образы прямиком из ее сознания, где она измученная, раздраженная, изморенная недосыпом и избытком чужих эмоций, медленно плавится от чужого наслаждения. Ей достаются только ощущения, с остальным справляется реалистичная, мрачная фантазия. Тогда, в кровати, среди липких простыней, она концентрируется на ощущении и представляет, как в эту же секунду, не она, а Рик водит рукой вдоль спины мага вниз, очерчивая небольшие круги, оставляет красные следы от дыхания и долгих поцелуев, сжимает бока, ласкает бедра и высвобождает из тканевой защиты костюма-тройки. По ее телу эхом звенят следы не ее желания, смешиваются с собственным омерзением, ревностью и томным, совершенно противоречивым и опасным для здравого смысла требованием продолжения, до тех пор, пока взбалмошный, украденный пик чужого удовольствия не парализует конечности, превратив все собственное ощущения в болезненно неправильную смесь эмоций.

- Вот так каждый раз когда ты с ним, - ее рука внизу без предупреждения останавливается, но со рта срываются не претензии, а странный интерес, такой же болезненно неправильный по ощущением, как и ее фантазии, - что такого он делает, что тебе каждый раз так хорошо? Вот о чем я думаю.

Отредактировано Letha Moore (25-07-2019 09:36:18)

+2

15

Укус за плечо – его месть несносной девчонке. Он тут же расцветает на коже ярким бутоном цвета, который вскоре раскроет свои лепестки, и те нальются лиловым. Только так удаётся проглотить рваный стон, который рвётся наружу, когда кольцо пальцев обхватывает член. Жар удовольствия концентрируется в одной точке, дыхание срывается и горячее дыхание прилипает к её шее, слетая с губ.

Как он упустил момент, когда в руках Леты оказалось столько власти? Когда её пальцы, опускаясь на острый подбородок, начали управлять им умелее, чем дрессировщик, годами дёргавший поводок своей обученной шавки?

Отныне правила этой игры они пишут вдвоём, вместе.

Сам он как раскалённый металл, который легко куют только её неумелые дрожащие руки, что опускаются вдоль напряжённого живота, легко царапая неухоженными ногтями натянутую тонкую полоску кожи, выглядывающую из-под расстёгнутой рубашки, под её мертвенной белизной проступает синяя паутина вен, а отпечатавшиеся полосы тут же набухают. Даже эти крупицы несовершенства в девчонке Мур Элайджа обожает, они делают её настоящей в отличие от этих показушных ведьм, что улыбаются ему белоснежными улыбками на собраниях ковена, закатывают глаза, обрамлённые совершенными пышными ресницами и громко цокают языком, выказывая своё недовольство. Магия развращает, упрощает жизнь настолько, что легко менять маски каждый день и искать ту, за которой будешь чувствовать себя лучше всего. Более защищённым. Спрячешь под ней свои грехи и кровавые акне от всеобщего порицания.

- Не дерзи, - то ли просит, то ли умоляет на задушенном выдохе Фонтейн, хватаясь из последних сил за хвост убегающего прочь сознания. Здравых мыслей в голове не осталось, а отработанная до автоматизма схема действия в голове развалилась как не прошедший калибровку механизм в тот момент, когда влажное дыхание Леты осело невесомым поцелуем на губах.

Он знал, как никто другой, что переживать ощущения за двоих будет тяжело, но даже предположить не мог насколько.

Жить чужими мыслями. Дышать чужими идеями. Глотать чужой воздух. И в то же время это родное, не её, а их.

Вести – его право, которым некромант нагло пользуется, одёргивая с силой тонкое запястье и заводя хилую руку себе за спину, предлагая ухватиться, чтобы в следующий момент опустить ладони на её бёдра и резко притянуть к себе, мстительно выбивая из её груди вскрик, принуждая выгнуться навстречу, подстроиться под его движения. В довесок к уже существующей физической связи невидимая нить впивается острым крючком на конце в её фантазии и сцепляет их мысли, сближая, давая возможность вот так просто не рассказать, но показать ей, что именно маг чувствует, отчего так отчаянно сбегает каждый раз, оставляя рядом с медноволосой девушкой пустое слишком быстро остывающее место на шелковой простыни. Ведёт подушечками пальцев по выступающим рёбрам и упирается в её липкий от пота лоб, делясь сокровенным, тем, что всегда считал только своим.

Почувствуй, как по телу расползаются всполохи электричества, оседая в груди, опутывая бешено стучащее сердце и разгоняя его ритм до невероятной скорости.

Посмотри его глазами каково это – смахнуть с лица эту похабную самодовольную физиономию и подчиниться сильной медвежьей хватке, которая укладывает его на лопатки и пережимает горло, оставляя ошейник из синяков на бледной коже.

И кто теперь зверь? Кого нужно держать на привязи?

Пропусти через кончики пальцев ощущение как это приятно врезаться в мускулистую спину, раздирая плоть, чувствовать тепло крови из разорванных мышц, тяжесть его тела сверху между разведённых бёдер.

Раздели со мной глухой стон в момент, когда яркая вспышка боли затухает и приходит тянущее удовольствие, что копится внизу живота, а сухая ладонь помогает завершить дело несколькими рваными движениями вверх-вниз.

Элайджа встряхивает головой, рассыпая на её шею бисер из капелек пота, задушено рвано выдыхает застоявшийся в лёгких воздух  на ухо, дрожит, наваливаясь сверху, опрокидывая девушку вниз, лишь ускоряя ритм толчков, но обрывая показательную демонстрацию. Жадно впивается в её покрасневшие губы как заблукавший путник в кувшин с ледяной водой, словно просит прощения за то, чего она дать не может и не сможет никогда, извиняется, что ему нужен Рик так же сильно, как и она.  

+1

16

Последним, что видит Лета, перед тем как погрузиться в навеянную некромантом иллюзию, веснушки темного цвета рябины на собственной кисти, нагло выдернутой из тесного пространства между двух налившихся краской тел. Она небрежно впустила Элайджу в мысли одним промозглым октябрьским вечером, а теперь он измывается над ней волной внезапной ласки, откровенной и нагой привязанностью влюбленного мальчишки так, что от нежности порой сводит челюсть и плавится сознание. Пожалуйста, глубже, - жаждет сорваться с губ требовательным шепотом, - пока я совсем перестану различать границы.

Температура вытянутого из памяти момента примерно такая же, что и в реальности, но Элайджу обнимают другие руки, жадные и тяжелые. Лета чувствует их настойчивое касание, - в этом воспоминании она перестает быть собой. Она в его голове, в его теле, завладевает изнывающей в мышцах нуждой в цепких медвежьих объятьях. Гулким эхом бьется в уши алчная потребность, сшитая в единое целое набором нескольких звуков, таких важных букв, сплетающихся в одно короткое имя.

Рик. Рик. Рик.

Бледные шрамы и грубые лини увечий на жилистом, высушенном изнуряющими тренировками в слабой попытке забыться, теле;  разорванный прошлым и исцеленный настоящим мир, заточенный в тусклых глазах, в том моменте из прошлого пестрит ослепляющим цветом. Лете хочется признаться ему в любви и сжать в ладонях грустный овал лица, пообещать, что теперь все будет в порядке. Она знает. что это не ее мысли, не ее ощущения, но в ярком мирке иллюзии ей хочется стать частью разделенного между Риком и Элайджей чувства, честного и выдержанного годами, не принудительно навязанного магической связью.

Она заставляет себя избавиться от мимолетной гнетущей мысли, потому что все происходящее в ее сердце не может быть лишь удачным результатом ритуала. Опровергая все ее страхи, Элайджа вытаскивает Лету в реальность душного кабинета и обнаженных нервов, цепляется за тонкое тело, как за якорь, удерживающий его на плаву.

В горящем выдохе в ключицу теплится острое желание жить.

Его губы знают, когда лучше всего встретиться с ее приоткрытым ртом, заключить в тесный плен остатки воздуха из легких, перехватить болезненный вздох, задержав его ноющим комком в трахее, когда он сжимает дрожащую ладонь, заставляя хрупкие костяшки пальцев грубо тереться о стол, но никто не соглашается первым прервать поцелуй.

Лета возводит руки к его лицу, убирает со скул влажные волосы, спутавшиеся с рыжими трещинами собственных локонов, осмеливается наконец оторвать вздутые, опухшие губы.

- Элай, - шепотом на выдохе будто впервые срывается сокращение, которое ранее звучало для нее неестественно фамильярно, что просто смешно, учитывая с какой прытью она изучает каждый укромный уголок его чувств.

Ей нравится, как естественно имя ложится на уста, оно всегда им принадлежало, и Лета смакует его вновь, повторяя. На эмоциях ей хочется признаваться, что до него она, кажется, больше и не помнит жизни, ей хочется попросить, чтобы он забрал столько ее сил, сколько понадобится, и даже больше, - все, чтобы обмануть жестокое время, потому что ей не хочется, чтобы это заканчивалось.

- Пожалуйста...

Протяжный звук - все, на что она способна, - срывается не хныканьем, а какой-то уже до предела надломленной просьбой. Нагретая кожа стирается в ссадины.

Пожалуйста, не жалей меня. Пожалуйста, сильнее. Пожалуйста, давай останемся здесь навсегда. Пожалуйста, не угасай во мраке.

+1


Вы здесь » Arkham » Прошлое » the giggle at a funeral