Poenitentia: Albert Calvert до 22.06
19.06 Не проходим мимо новостей. Обращаем внимание на новую акцию.
06.05 Перекличка и многие другие приятные новости с:
01.05 Первомайские новости и очередные изменения
24.04 Не проходим мимо, расширяем Аркхем описанием своих любимых мест
19.04 Любуемся трейлером к предстоящим событиям, а заодно спешим узнать новости о пополнении среди АМС
18.04 Недельное объявление. Не упустите возможность придумать свой стикер!
12.04 Просим всех обратить внимание на свежие новости и предстоящие события. Начинаем готовиться к переводу времени с:
01.04 Мы решили немножко пошалить ;) С 1 апреля!
25.03 Мы меняем дизайн и поздравляем Лота!!!
О всех найденных ошибках и пожеланиях можете сообщить в теме баг-репорта!
Дорогие гости, добро пожаловать в «Аркхем». Мы играем мистику, фэнтези, ужасы и приключения в авторском мире, вдохновленном мистическими подростковыми сериалами, вроде «Волчонка» и «Леденящих душу приключений Сабрины», и произведениями Г. Ф. Лавкрафта.
[AU] fuck society

Elijah Fontaine & Rick Elgort
полезные ссылки

Arkham

Объявление


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » one picture


one picture

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

http://sh.uploads.ru/4IRmH.gif

Оуэн Кройфф & Исаак Ковач
26 октября 2018 г.,Нью-Йорк


Ошибочно полагать, что деньги открывают любые дороги. Иногда достижение цели становится куда сложнее.

+2

2

Педаль газа вжимается в пол, унося коллекционный астон мартин прочь от международного аэропорта имени Джона Кеннеди. Ночной Нью-Йорк встречает, как и всегда, яркими огнями, увеличивающимися в геометрической прогрессии, по мере приближения к густо населенным районам. По мнению Ковача у этого города была совершенно особенная атмосфера. Ему здесь нравилось, но жить, пожалуй, здесь Исаак бы не смог. Если, конечно же, выбирать место жительства по своему желанию. Он хоть и любил большие города, да и вырос в столице, предпочитал более камерную обстановку. Здесь тоже были исторические районы, с очаровательными домами из позапрошлого века, но и это было не совсем то, что нужно. Но мужчина всегда был рад оказаться в мегаполисе на несколько дней. Пусть и ездил сюда  исключительно по делам, и никогда просто так.
Окна номера в Ритц-Карлтон, на углу шестой авеню и пятьдесят девятой улицы выходили на центральный парк. Исаак стоял на балконе, неспеша выдыхая колечки сигаретного дома в утренний воздух, наблюдая за тем, как просыпается город. Как на дорожках парка появляются первые любители утренних пробежек, готовые заниматься этим практически в любую погоду, близлежащие улицы наполняются автомобилями, пространство города вокруг оживает. Затушив сигарету, Ковач возвращается обратно в номер, плотно прикрывая за собой балконную дверь. В октябре проще доверять сплит-системе, чем ветрам с улицы. Он не ущемляет себя, выбирая неприлично дорогое жилье. Возможно, это лишь гиперкомпенсация тех лет, которые мужчина прожил в весьма стесненных условиях. Он выпивает стакан воды, оставляет теплый банный халат на спинке кресла и отправляется спать. Ночной перелет был недолгим, но у него есть время до вечера, чтобы нормально выспаться, чего не удавалось сделать в последние дни.

- По-моему очень похоже. Посмотри, - он улыбается, переводя взгляд с портрета на супругу. Исаак не знал, как звали того молодого человека, который согласился в благодарность за оказанную ему помощь, нарисовать портрет. Но результат превзошел все возможные ожидания. Ковач трепетно вставлял холст в купленную раму, останавливая взгляд на небольшой подписи в правом нижнем углу. Несколько витиеватый росчерк, наверное, он что-то может сказать о личности автора, но мужчина не сведущ в подобных вещах. Это некий уникальный талант – перенести на холст или бумагу то, что было запечатлено фотографом. С той же поразительной точностью. Не просто линии и мазки – некая жизнь есть в этом изображении.
Исаак заканчивает наконец-то с картиной, которая теперь занимает почетное место на стене в комнате. – Тебе нравится? – он замечает легкий румянец на щеках женщины, но она улыбается, и одного этого уже более чем достаточно.  – Я забыл спросить его имя. Надо будет потом посмотреть в записях, - где-то в аптечных журналах отца точно есть данные этого художника, раз он несколько раз покупал у них лекарства. Но это потом. В данный момент времени Исаак не думает, что события закрутятся с невиданной скоростью и силой, и он просто-напросто забудет заглянуть в записи. В памяти останется лишь только этот необычный росчерк – знак автора.

Исаак оставляет машину на парковке у ресторана, неспеша заходит внутрь, успевая по достоинству оценить классический интерьер. Во многом Ковач был консерватором, и в плане интерьерных решений, в том числе. Кажется, он приехал немного раньше, что, впрочем, было для мужчины вполне нормально. Как будто где-то на подкорке давным-давно отложилось, что опоздание – смерти подобно. В самом прямом из возможных смыслов этого выражения. Кажется, здесь Исаак все же был впервые.

От предложенного вина мужчина отказался, предпочитая, несмотря на возможные магические ухищрения, садиться за руль трезвым. А вот от воды с лимоном и овощной лазаньи отказаться было уже воистину невозможно.  Вероятно, морепродукты смотрели со страниц меню куда более соблазнительно, но даже если не считать, что в Австро-Венгерской Империи тех времен мало кто пробовал креветки и мидии, был еще и некоторые правила питания, которых мужчина придерживался, можно сказать, с рождения. И это было уже даже не религиозной составляющей, а хорошо выработанной привычкой.

Исаак как раз закончил с едой, дав официанту убрать посуду и принести еще воды, когда Ковач увидел Оуэна. Мужчина поднялся из-за стола, протягивая руку для приветственного рукопожатия. Элементарные правила этикета были выработаны, пожалуй, до автоматизма. – Здравствуй. Прекрасное место. И готовят вкусно, - ни в коем случае не лесть, скорее честная похвала. – Удалось что-то узнать? Или найти? – они договаривались заранее, Исаак дал все, хоть и скупые, данные об искомой картине. И сейчас не видел смысла тратить время для светской беседы. По крайней мере пока.

+2

3

Ему отказали и это было странно.
Даже непонятно и удивительно.
Оуэн настойчиво увеличивал сумму, стараясь быть гибким и не давить, помня о том, что хоть у допустимой цены практически нет потолка, но все же стараясь не зарываться.
Простой без изысков портрет молодой женщины срисованный с черно-белой фотографии, какие делали в первой половине двадцатого века. В то время обзавестись фото было не столь просто и это стоило немалых денег за небольшой прямоугольник картона. Это было даже показателем определенного статуса и неплохой обеспеченности.
Нарисовать портрет куда проще и доступнее, но его можно повесить на стену
Милое, ничем  таким особенным не примечательное лицо, по которому скользнешь взглядом и забудешь, если вообще заметишь в толпе. Оно не кричало яркой вызывающей красотой и не пленило необычностью неповторимых черт.
Если бы только не глаза - большие и ясные, затягивающие в себя, наполненные какой-то внутренней теплой энергией, упорством и даже несомненной силой.
В такие глаза хочется смотреться, в них хочется смотреть. И чтобы они смотрели на тебя и видели лишь тебя одного.

Упрямые потомки - не самого, но все же известного, особенно для людей из определенной сферы искусства -  венгерского художника, так цепко держались за наследие своего отца и деда, что это даже было бы достойно уважения, восхищения и немой вполне себе зависти к такому верному и преданному почитанию. Если бы только Оуэну не нужно было бы купить у них этот простой, ничем особо не выделяющийся, незамысловато выполненный ( холст, уголь, карандаш) со всеми анатомическими ( как учат в художественных школах) подробностями тщательно вырисованный портрет женщины, которая явно была не просто каким-то случайным воспоминанием для Исаака.

Ковач ничего не рассказал о том, какое отношение к нему она имеет, но потому как аккуратно и бережно он сначала доставал старинную, но при этом совершенно целую, и даже почти не мятую -может всего лишь картонные плотные уголки с самых краев слегка потрепаны -  фотографию, а потом так же осторожно убирал во внутренний карман своего лёгкого серого пальто, Оуэн решил, что это точно не его какая-нибудь дальняя родственница, старая знакомая , и даже не сестра. Сестер, конечно, тоже в основном любят и берегут о них память. Но здесь было нечто большее. То что Оуэн, у которого не было никогда сестер, мог хорошо понять и понимал.
Ковач старательно вывел на гладком белом листе замысловатый росчерк, которым Ёне Барчаи завершал свои картины. Подводя итог своей подписью, ставя ее в самом углу, внизу.
Вероятно этот портрет достаточно долго находился когда-то у Исаака и может быть даже висел на видном месте, если мужчина смог через столько лет без особых затруднений нарисовать такую незначительную его деталь, на которую почти никто вообще не обращает никакого внимания, а кто-то и во все считает досадной помехой для созерцания.
Кройф сразу узнал эту подпись. Он сам когда-то учился рисовать основы изображения человеческого тела по пособиям этого давно уже умершего венгра.
Но ему не хотелось быть поспешным, и Оуэн решил не вываливать сразу и быстро предположения ,а дать себе время чтобы точно убедиться.
Правнук художника прекрасно поживал в Будапеште, храня родовое гнездо в городе Катоне, в котором предположительно и находилась картина. Но продавать ее отказался.

Откровенно дорогая машина Исаака прижимается к обочине напротив входа в ресторан. Не то чтобы это было великое событие для Нью-Йорка, но паркуя свой бмв, а потом не торопясь обходя астон мартин, чтобы зайти в здание, Оуэн успел заметить как некоторые прохожие задерживают свой взгляд на гладком боку англичанина.

Кройф жмет руку Ковачу. Благодарит за комплимент месту, в которое он сам вложил очень многое, стараясь сделать его максимально приближенным по духу к старинным традициям солнечной морской Италии. От ирландской половины Оуэна тут только виски и пиво в барном меню.

- Я нашел владельца картины — говорит Кройф, садясь за стол напротив Исаака. - Но на данный момент он не готов ее продать — аккуратно выводит Оуэн фразы, помня о том, что у каждой вещи есть своя цена и не всегда в денежном эквиваленте. - Говорит это память о прадедушке.

Машет рукой официанту, просит принести стакан воды с лимоном. Потом опять возвращается взглядом к Ковачу.

- Но это всего лишь временное затруднение.  - говорит Оуэн. - И его можно решить. Просто другими способами.

Кройф делает бессмысленный для себя глоток воды, чуть поморщившись от ощущения кислого лимонного сока, растекающегося по рту.

Отредактировано Owen Cruijff (08-04-2019 14:19:44)

+2

4

Где-то глубоко внутри Ковач подозревал, что не будет легко. Хотя вряд ли он мог предположить, что какой-то потомок того самого художника может заартачиться. С одной стороны, Исаак мог понять правнука венгра. Память – то, что остается с человеком несмотря ни на что. Он сам по большей части жил именно памятью. Порою казалось, что при желании мужчина сможет вспомнить каждый день и каждую минуту из тех не самых долгих, но безумно счастливых лет. По его внутреннему ощущению это был не то, что прошлый век – другая планета. Сколько раз после он бывал в родном Будапеште, и лишь какие-то крохи напоминали о том, как здесь все было до войны. Иначе. По-другому. Все было живо лишь в его собственных воспоминаниях. А их никто не в силах отнять или уничтожить.

Возможно, нечто подобное испытывал и правнук художника, если не соглашался даже на весьма внушительные суммы, за которые можно было спокойно приобрести холст куда более знаменитого в мире авторства. – Память… - Исаак не спрашивал, скорее просто в очередной раз пробовал само слово на вкус, со всем его очевидным значением. На какое-то время он отводит взгляд от собеседника напротив, устремляя его в темноту, окутывающую Нью-Йорк за окном. Может быть стоило рассказать Кройфу чуть больше, а если точнее – все. Все то, что связывало Ковача с этим портретом. Возможно тогда, в разговоре с потомком он имел бы дополнительные и вполне серьезные аргументы. Ведь если человек так дорожит памятью, то должен понять того, кто дорожит ею ничуть не меньше.

- Но ты сказал «на данный момент», так ведь? – мысль практически пронзила голову, заставляя Исаака вновь повернуться к Оуэну, всматриваясь внимательно в лицо вампира. Он пьет такую же воду с лимоном, даже, кажется, несколько морщится. Почему-то мужчине всегда казалось, что вампиры не чувствуют вкусов. Впрочем, он мог ошибаться. Не так уж часто ему приходилось иметь с ними дело. До недавнего времени практически никогда, если быть точным.  – Мы не обговаривали точную сумму, - этого и правда не было, кажется, Ковач просто бросил что-то вроде того, что вопрос финансов здесь отнюдь не первостепенен. Теперь же, чувствуя в словах Оуэна, что решение правнука художника, по его мнению, временно, он решает обозначить свою готовность платить более четко. – Но я готов заплатить столько, на сколько его правнук согласится.

Память… Сколько она может стоить? Значительно больше, чем вмещает среднестатистический банк или бюджет государства. Потому что ее невозможно измерить в денежном эквиваленте. В эквиваленте золота, драгоценных камней или нефти. Стоимость памяти – бесконечна. Нет ей конца и края. Потому он готов платить. Столько, сколько будет необходимо. Лишь бы получить желаемое. Лишь бы еще раз прикоснуться к этому полотну, чувствуя, как погружаешься в то время, как она была не просто рисунком, пусть и выполненным весьма талантливо и схоже.

- И тебе уже известны возможные способы, да? – Оуэн выдает информацию дозированно, и Исаак прекрасно понимает такой подход, ибо в большинстве случаев придерживается такового и сам. Однако сейчас он в другой роли, и когда разочарование столь резко сменяется нетерпением, которое едва удается удерживать внутри, не позволяя ему показать себя во всей красе, становится немного не до принципов, даже если придерживаешься их в подавляющем большинстве ситуаций. И пусть на месте Кройфа, маг вел бы себя точно также, сейчас это не имеет особого значения.

Привкус лимона во рту внезапно сменяется с кисловатого на практически горький, но Ковач замечает это лишь постфактум. Вероятнее всего – это его личное, индивидуальное восприятие. Крайне мало общего имеющее с существующей реальностью.

- Что можно сделать, Оуэн? – впервые за этот, пусть и недолгий разговор, он называет вампира по имени, - И чем я могу помочь? – все больше Исааку кажется, что ему стоило дать Кройфу больше исходных данных. Но он все равно с этим медлит, до сих пор. Впрочем, Ковач же не знает, какие способы может предложить Оуэн, что он успел придумать за это время. Не исключено, что есть варианты, которые сейчас просто-напросто не приходят магу в голову.

+2

5

Прохладный  октябрьский вечер мягко, но настойчиво подталкивает людей к дверям ведущим в уютные залы разнообразных ресторанов и кофеен, которыми так щедро наполнен центр Нью-Йорка.
Посетители летят на свет падающий из широких и не очень окон на улицы меняющегося к вечеру города, как мотыльки на огонек лампы пляшущий по стенам.
В ресторане становится все более шумно, многолюдно. Вибрирует голосами пространство, звенит мягко столовыми приборами, которые аккуратно приносят новым гостям вышколенные, с черными приглаженными волосами на пробор, официанты несомненного итальянского происхождения.
Скользят в налакированных до блеска ботинках по залу как фигуристы, ловко огибая круглые столы накрытые накрахмаленными до хруста белоснежными скатертями, разносят блюда: ризотто с белыми грибами, паста с лососево-сырным соусом, салат из рукколы с клубникой...
Можно только удивляться тому, какое невероятное разнообразие рецептов создало человечество, используя одни и те же продукты.

Оуэн давно утратил вкус к обычной человеческой еде.
Его больше не манит приятный аромат из тарелок высококлассного фарфора. И он просто время от времени наблюдает за тем, насколько расторопны сотрудники его заведения. Не пристально и не въедливо, чтобы никто не испытывал напряжение, которое и так поднялось на несколько градусов от одного лишь его тут присутствия. Никто не хочет потерять надежную и хорошо оплачиваемую работу.
Хотя и это вскоре Кройфу надоедает. Всё работает как хорошо отлаженный механизм, где каждый винтик на своем месте. И он смотрит теперь опять неотрывно на Исаака.

— Но я готов заплатить столько, на сколько его правнук согласится.

Конечно, Ковач представительный и обеспеченный, даже по меркам магов, которые смогли использовать щедро выделенное им природой время, годы и часы, и не просто провести их в праздном шатании по миру, а еще и обеспечить себя и  своих вероятных потомков на многие поколения вперед.
И да, он готов заплатить. Но Оуэну не нравится эта идея.
Он считает, что той суммы, что он предлагал более, чем достаточно. И если что-то действительно может быть продано, то оно обычно продается без особых проблем.
Или столь повышенный интерес к картине может вызвать вдруг у потомка художника желание неплохо нажиться на личной истории Ковача. Использовать его видимо не до конца угасшие чувства к давно умершей женщине.
Конечно, не Оуэну решать за Исаака как тому тратить его деньги. Но деловая хватка Кройфа и его понимание что чего стоит на самом деле, если перестать видеть в картинах всё то, что считается бесценным. А спуститься в простой и так хорошо ему понятный мир сделок.
Это всё не даёт ему согласиться с предложением Исаака увеличить ставку. Нет.
Эта картина объективно не стоит даже тех денег, что предлагал уже Кройф.

Он хмурится и неторопливо мнет пальцами матерчатую хлопковую салфетку с шелковыми нитями узоров. Внимательно смотрит как сам же загибает один край, потом второй. Потом расправляет. Гладит ладонью как хорошую скаковую лошадь после удачного забега. Медленно, ласково.

- Мы можем картину заменить — вдруг говорит он и откидывается на стуле. Смотрит на Иссака. - Повесим на ее место точную копию. Никто не заметит разницы. Я сам нарисую её. А оригинал ты заберешь себе. Она твоя по праву и должна к тебе вернуться.

Он не предлагает нарисовать копию непосредственно для Исаака, потому что понимает, что для Ковача  это огромная разница. Та настоящая картина и  или пусть и идеальная, но подделка, уже не несущая в себе той силы и энергии, того духа, которые были в нее вложены и окружали ее именно в тот момент, когда та ясноглазая женщина робко и смущаясь позировала еще неопытному, но несомненно старательному и вдохновленному её лицом, молодому художнику в те давно растворившиеся в потоке времени годы.

Отредактировано Owen Cruijff (14-04-2019 18:18:04)

+2

6

Исаак прекрасно знал, что далеко не все измеряется деньгами. У него самого были вещи, которые он не смог бы продать, даже если бы умирал от голода, живя в коробке где-нибудь под мостом. Потому что есть люди, а есть – животные, живущие лишь примитивными инстинктами. Вообще-то ему не особо нравилось сравнение, все же животных маг любил, и считал многих из них куда порядочнее и умнее большей части людей. То, что заставляет живое существо идти вразрез с базовыми инстинктами, зачастую рассматривается как девиантное поведение. Вопреки самосохранению. Вопреки всему, что вообще заложено природой. Вопреки самой жизни. И смерти вопреки тоже. Именно поэтому Ковач мог понять правнука того венгерского художника. И даже за эти несколько минут разговора с Оуэном проникся к тому некой симпатией. Как к человеку, не утратившему понимания и значения памяти о своих предках. Но только это никак не отменяло желания Исаака заполучить портрет обратно. Оно было значительно сильнее всего остального. Важнее и первостепеннее.

Его предложение об увеличении суммы, видимо, Кройфа не вдохновило. Впрочем, это лишь в очередной раз доказывало честность вампира. Забавно, но многие маги, которых знал Исаак в те или иные годы своей жизни, вряд ли удержались бы от соблазна покрутить пальцем у виска, услышав подобное словосочетание. Ковач был лишен данных предрассудков, предпочитая не делить окружающих на какие-либо категории. Деление по национальному или расовому признаку – отнюдь не самая лучшая идея, и это мужчина знал наверняка. Вряд ли, имей каждый из них хоть толику подобного рода идей у себя в голове, они смогли бы спокойно и, главное, конструктивно разговаривать.

- Копия? – скрыть удивление практически не получается, и Исаак сейчас очень внимательно смотрит на собеседника. – Я не знал, что ты пишешь картины, - эту фразу вполне можно расценивать как комплимент. Ковач знал о галерее Кройфа, о его связях в мире искусства, но отчего-то и не предполагал, что вампир и сам – художник. Насколько ему было известно, владельцы галерей и музеев редко обладают сами талантом к живописи или скульптуре, например. Как и импресарио актеров и музыкантов слишком далеки от обладания сценическими данными. Они хорошие организаторы и прекрасные бизнесмены. Так что… да, сейчас Исаак был, пожалуй, по-настоящему удивлен. Ковач сдерживается от того, чтобы попросить при случае взглянуть на работу Оуэна. Может быть позже, когда они закончат с несговорчивым венгром, он вернется к этой мысли, и даже озвучит ее. Чуть позже.

Точно также Исаак не спрашивает, насколько часто такие штуки проворачивают с полотнами куда более известных художников. Сфера антиквариата, которым мужчина занимается уже несколько десятков лет, недалеко ушла от той, в которой вращается Кройф. А потому маг может примерно представить, как обстоят дела с подделками и копиями. Впрочем, его сейчас и не волнует, кого и когда вампир мог обманывать. Исааку на это откровенно наплевать. Он хочет получить свое, что, как Оуэн верно заметил, принадлежит ему по праву. Лезть же в чужие дела – не в его правилах и интересах.

- Она у него дома висит? – пожалуй, он хотел спросить другое и по-другому. О том, как вообще Кройф себе представляет эту операцию, достойную, как минимум, криминальной комедии. То ли у Исаака просто были определенные проблемы с воображением. В одном Ковач был уверен – в искренней внутренней благодарности Оуэну за то, что не предлагает копию ему. Каким бы талантливым художником он не был, как бы искусно не владел всеми необходимыми навыками, даже с точностью до миллиметра сделанная копия будет лишена того, чего ждет от этого портрета Исаак. Копия не сможет провисеть несколько лет на стене в их бывшем доме в Будапеште. Не сможет стать немой свидетельницей всех тех минут и дней, о которых мужчина не может не вспоминать постоянно, одновременно с болью и какой-то невероятных размеров теплотой.

- Я понимаю, почему он не соглашается на продажу, - Ковач и правда понимает, более чем, но при этом остро чувствует ту разницу между правнуком художника и ним самим. Разницу размером с пропасть. – Ты общался с ним, и я так понимаю, что ты уверен – уговорить его невозможно? – Исаак все еще, пусть уже и значительно меньше, раздумывал на эту тему, будучи практически готовым поделиться с неизвестным ему человеком тем сокровенным, что заставляет его идти на все, лишь бы получить обратно этот портрет. – И если так, то я полностью согласен на твой план. Чем я смогу помочь? – он действительно хочет помочь, если это будет нужно Кройфу. Возможно, потому что ожидание иначе окончательно истреплет ему нервы.

+2

7

Оуэна возможно сложно было назвать действительно настоящим и истинным художником, из тех самых, что проводят неделя за неделей не вылезая из мастерской, дышат этим своим творчеством, искусством,  живут им и живут на это. Ограничивая себя в желанных всеми благах, жертвуя вероятно и личной жизнью и возможной семьей. В нынешнее время стать по-настоящему известным, популярным, общепризнанным художником — редкая удача.
Оуэн никогда и не пытался.
Рисование собственных картин и их последующая продажа  - не были основой его материального благополучия.
Это было просто его увлечение, хобби.
Успокоение.
Покой, в котором не было ни людей ни вампиров. Ни всего этого двуликого мира за окном.
А был только он и его чистое сознание, сфокусированное на одной единственной точке холста.
Он не делал никакого прорыва в искусстве, не задавал свежий тон, и не открывал новое течение.
Оуэн просто очень хорошо, идеально, совершенно - перерисовывал. Всё, что можно было перерисовать. На память или с натуры.
И ещё он любил рисовать разнообразные минималистичные пейзажи, в которых могло меняться всё, что угодно, кроме одно единственной детали. Неважно, что он изображал — современный город, пшеничное поле, темнеющий лес или ровное гладкое море — над всем этим обязательно властвовал бьющий всеми себе свойственными цветами — закат.
И полукруг солнца прячущийся за дома, или погружающийся в море.
Он не то чтобы скучал по этой дневной звезде, и в этом не было тоски или романтики, но ему нравилось его рисовать, будто оно было еще одной нитью, что связывала его с прошлой человеческой жизнью, и пока он еще не достиг столетнего возраста, в котором обязательно бы обзавелся оберегающим амулетом, на подобии того, что было у Августа, и смог бы вновь увидеть его настоящее, почувствовать на себе тепло его лучей — он рисовал солнце.

- Да. Пишу время от времени — говорит Оуэн.

Он считает это своё увлечение ни для кого кроме него самого не значительным, не важным и не любит говорить об этом лишний раз. Но сейчас эта его склонность действительно уместна и очень кстати. Им не придется даже посвящать в свои планы кого-то третьего. Искать  художника, который нарисует и еще при этом будет держать язык за зубами. Хотя добиться последнего для Оуэна не было бы проблемой.

- Сам правнук живет в Будапеште. Ему около тридцати или меньше. Зовут Лайош.

В ресторане становится всё более многолюдно. Всё более шумно.
Острое вампирское обоняние Оуэна позволяет чувствовать как с кухни, с каждым открытие и закрытием ведущей туда двери, доносятся ароматы всевозможных блюд, которых становится все больше и больше, по мере того как поступают новые заказы. Всё это сплетается в тугой клубок запахов, от которого у любого гурмана закружилась бы голова. Но Кройф не испытывает никакого возбуждения в своих вкусовых рецепторах, и во рту его так же сухо и пресно, как если бы он просто стоял посреди шумной загазованной автострады и вдыхал запах бензина
Он просто знает, что сейчас готовят карбонару , брускетту с оливками и помидорами и тирамису с сыром маскарпоне. И  при  мыслях об этом не чувствует ровным счетом ничего, кроме легких привычных переживаний о том, на сколько хорошо справятся повара.

- А твоя  картина находится в их старом доме, в Катоне. Там никто не живет— Оуэн это уже выяснил. - Но лучше посетить его ночью.

Это не просто лучше — это единственный возможный вариант для Кройфа.

- Мы всё подготовим, и ты откроешь портал… -  он внимательно смотрит на Иссака, пытаясь понять как ему эта идея, похожая больше не то на наглое ограбление, не то на какую-то подростковую авантюру.
В любом случае, этот вариант сейчас кажется Оуэну самым приемлимым, доступным и простым.

Отредактировано Owen Cruijff (16-04-2019 22:16:25)

+2

8

Ресторан все больше наполняется звуками. Что, впрочем, не удивительно. Уютное место с прекрасной кухней – идеальный вариант для ужина. Тем более сейчас во многих дома вообще не было принято ужинать дома. По крайней мере, на регулярной основе. Если раньше поход в кафе или ресторан для подавляющего большинства был событием не таким уж и рядовым, тем более, если речь шла не о заведениях из разряда пивных или низкосортных столовых. То сейчас все изменилось с точностью до наоборот. Прием пищи дома, в семейном кругу, с определенными традициями приготовления и подготовки – архаизм. Отчасти это было грустно. Впрочем, Исаак скорее сожалел о невозможности жить так, как было очень много лет назад. Совершенно определенные моменты, связанные с конкретными людьми. Сейчас же он практически не притрагивался дома к кухне вообще.  И точно также, как все эти люди вокруг, что наводнили ресторан, предпочитал утолять голод за пределами собственного жилища.

Ковач пока особо не понимает, зачем ему возраст и имя правнука того самого художника. Точно также как не понимает, хотел ли он в принципе это знать, как-то персонифицировать человека, учитывая то, что они уже почти договорились сделать. Не самое страшное преступление, конечно же. Не трудно вспомнить огромный список деяний, которые будут в разы хуже подмены подлинника никому кроме них неизвестного портрета.

- Само собой, - даже не будь Кройф вампиром, им следовало бы сделать это все под покровом ночи, даже если дом в Катоне будет окружен непролазным лесом. Из соображений безопасности. В первую очередь. – Портал – это не проблема, - он согласно кивает, понимая, что глупо тратить время на обычные человеческие способы перемещения, особенно учитывая расстояние от Нью-Йорка до Катона. Поэтому и соглашается на портал без лишних разговоров.  – Сколько времени у тебя займет… изготовление копии?

Здесь все было очень и очень хорошо. Разве что несколько сковывало отсутствие возможности курить, хотя… будь Исаак владельцем подобного места, пожалуй, он бы сделал точно также. Не позволяя гостям портить никотиновыми испарениями белоснежные скатерти. Совершенно не нужные сейчас размышления, пожалуй.  – И если ты не будешь против, я бы хотел поприсутствовать на каком-то этапе процесса, - все по большей степени зависело, конечно же, от скорости работы. Исаак не мог предположить, займет это у Оуэна пару часов или пару недель. Ждать мужчина умел, пусть и хотел бы закончить с этим делом побыстрее, насколько это вообще было возможно. Он ни в коем случае не пытался что-то контролировать, скорее Ковачу было просто интересно понаблюдать за процессом. Исаак считал приготовление зелий или же создание артефактов  - своего рода искусством. А сам процесс – таинством. И полагал, что с живописью должно быть тоже самое. Он не видел, как тот венгр писал портрет Лидии, получив лишь готовый результат. Сейчас же, когда Кройф сам предложил создать копию для дальнейшего подлога, у Ковача появилась возможность увидеть, как под уверенной рукой на полотне проявляются знакомые черты. Как линии, для него буквально магическим образом, превращаются в человеческое лицо. Он практически на физическом уровне не мог упустить шанс стать свидетелем всего этого.

- Выйдем покурить? – он вопросительно смотрит на Кройфа, оставляя на столе купюры, суммарное количество, несколько превышающее счет.  Но почему бы и нет, если ему до этого принесли прекрасную овощную лазанью, которую мало где умели настолько хорошо готовить. А в силу особенностей питания, Исаак пробовал аналогичные блюда далеко не в паре мест. В какой-то момент мужчина ловит себя на мысли, что вопрос о том, кто в заведениях Кройфа пробует новые блюда, давая им право на включение в меню, это действительно интересный вопрос, но в тоже время несколько неудобный.  Он машинально протягивает Оуэну открытый портсигар, не сразу понимая, что вампир, скорее всего, не может получать какого-либо насыщения от никотина. И, вероятно, необходимость в курении в таком случае отпадает сама собой.  – Тебе нужна будет фотография, чтобы рисовать с нее?

+2

9

Оуэн  не задумываясь тянет из портсигара протянутого Ковачем сигарету.  В каком-то инстинктивном неосознанном движении, словно не успевает да и не хочет успеть вспомнить, что не курит, что  курить ему и не надо во все.
Незачем. По очевидной для них обоих причине.
Всё в этом моменте, в этой минуте времени и в этой оживленной обстановке наполненного духом Италии ресторана будто сглаживает, затеняет и смазывает ощущение, постоянное осознание, что он вампир.
Теплый мягкий свет, струящийся отовсюду из многочисленных ламп будто поймавших бесконечный бег электричества в свои простые, но изящные стеклянные формы.
Блестящие отражения огней города в вытянутых к потолку окнах, пускающих внутрь мимолетные, брошенные вскользь взгляды спешащих куда-то прохожих, и вдруг очень пронзительный и звонкий в своей внезапности смех молодых парней и девушек, уже одетых во что-то более расслабленное и яркое, устремленных куда-то в ночное веселье.
Звон хрустальных бокалов, шорох тарелок по белым гладким скатертям, стук каблуков посетительниц.
Всё вокруг такое живое и настоящее. Всё дышит и двигается.
Словно и он сам.

- Да, пошли выйдем — говорит Оуэн.

Исаак закрывает портсигар- словно крокодил глухо щелкает хищной пастью - внутри которого мягко прокатились из стороны в сторону сигареты, получившие чуть большую свободу внутри своего металлического плена после того как Кройф взял себе одну.

- Я не буду рисовать с фотографии — говорит Оуэн, когда они уже выходят на темнеющую к ночи улицу, усыпающую себя огнями как танцовщица бурлеска блестками,  и отходят в сторону, ближе к витринам ресторана, чтобы не мешать потоку людей, бегущему куда-то в бесконечном движении вселенской нескончаемой энергии.  - Я буду рисовать с самого портрета.

Вспыхивает огонек зажигалки и гаснет.

- Мне нужно будет точно повторить его таким какой он есть, передать именно те детали, которые отобразил сам художник, посчитал нужными и важными — говорит Кройф, заметив легкую тень вопроса в глазах Ковача. - То, что я нарисую конкретно с этой фотографии будет моим личным видением. А не видением Барчаи. Мы же не хотим чтобы кто-нибудь особенно прозорливый и внимательный когда-нибудь заметил несхожесть.

Серые нити дыма растворяются в подступающей ночи, которая стекается со всех сторон словно темная жидкость. Концы сигарет вспыхивают всё ярче, по мере того, как густеют сумерки.
Они оба молча курят некоторое время.
Каждый думает своё, но вероятно об одном и том же. О картине. О том, как сделать всё хорошо.
Идеально.
Иначе зачем вообще что-либо начинать?

- Мне понадобится несколько дней, чтобы нарисовать её. И твоя помощь — говорит Оуэн. Стряхивает пепел на тротуар и делает очередную затяжку, немного прикрывая глаза от табачного едкого дыма. Вечерний воздух почти недвижим зажатый между бетонных улиц  и дым сигарет клубится вокруг них, повисает будто туман над болотом.

- Думаю, придётся на какое-то время задержаться в Катоне. Нам двоим.

Сигарета истлевает до рыжего основания и Оуэн делает пару шагов к углу здания, чтобы щелчком пальцев отравить её останки в глубину подворотни.

-  У тебя же будет несколько свободных дней?

Кройф смотрит на Ковача, прикидывая насколько занятым человеком может оказаться этот маг для того, чтобы с легкостью устроить себе венгерские каникулы.

Отредактировано Owen Cruijff (23-04-2019 15:13:00)

+2

10

Ответ был несколько неожиданным, но в тоже время логичным, и это Исаак понимал. Он никогда не пытался рисовать, если не считать совсем детского возраста, потому не был знаком с разного рода нюансами. И все же, он был даже в какой-то степени восхищен столь обстоятельным подходом к делу со стороны Кройфа. Ковач медленно выдыхает сигаретный дым в прохладный, практически уже ночной, воздух, неосознанно любуясь Нью-Йорком, пронизывающим темноту своими вездесущими огнями. Да, он не хотел бы здесь жить. Но периодически приезжать в этот город, видимо, было просто необходимо. Уникальный, со своей атмосферой и своим характером, а ведь когда-то раньше мужчина был уверен, что такой привилегии удостоены лишь старинные города Европы.

Да, он был консервативен. В очень и очень многих аспектах жизни и миропонимания. Однако, это нисколько не мешало Исааку согласиться отправиться в Венгрию, в чужой дом, чтобы смотреть, как Оуэн делают копию того портрета, а затем заменить этой копией оригинал. Тот самый случай, вероятно, когда цель оправдывает средства.

- Да, безусловно, - коротко кивает, замечая, как остатки сигареты начинают жечь пальцы, - Через неделю ты сможешь? Мне необходимо закончить некоторые срочные дела. – Ковач прекрасно понимал, что спешка не может сыграть в их пользу, - Можем встретиться здесь же, я открою портал.
Когда договоренность достигнута, пришло время прощаться, ровно на одну неделю. Исаак, после краткого рукопожатия, сел в машину, трогаясь с места, снова отмечая это нереальное количество ночных огней.

Всю эту неделю мужчина и правда провел в делах, перемещаясь между Бостоном и Аркхемом. И к концу семидневного срока Ковач уже начал воспринимать их несколько рискованное предприятие как внезапный отпуск. Исаак всегда был рад вернуться в Венгрию, хотя, кажется, никогда не был в том городке, о которой шла речь.

В этот раз пришлось обойтись без личного транспорта, поэтому к уже известному ресторану маг приехал на такси, машинально закурил, как только покинул машину, невольно бросив взгляд на свет в окнах заведения. Внутри между столиками сновали официанты, люди ужинали, смеялись. Обычная жизнь. Могут ли они представить, что совсем рядом с ними, неподалеку от входа, маг сейчас откроет портал, и вместе с вампиром они окажутся в небольшом городке на другом континенте? Могут ли они себе представить, что все то, о чем они так любят читать в книжках и смотреть на киноэкранах существует на самом деле? Пусть и с некоторыми нюансами и допущениями.

- Здравствуй, Оуэн, - Ковач протягивает руку Кройфу, предварительно успев выкинуть окурок. – Я открою портал, но выйдем мы чуть поодаль, придется пройтись минут десять пешком, если ты не против, - несмотря на то, что Ковач буквально не переваривал этот способ перемещения в пространстве, он все же умел им пользоваться. Одно дело, когда ты досконально знаешь местность, в которую хочешь попасть, совсем другое – если располагаешь только описанием и примерными координатами. Все лучше, чем попасть в океан, например, но меры предосторожности никогда еще и никому не мешали.  – Готов? – Исаак внимательно посмотрел на Оуэна, после чего, сосредоточившись, сделал несколько движений пальцами, открывая проход. Объяснять что-либо вроде бы не было необходимости, насколько Ковачу было известно, для Кройфа это было не первое подобное путешествие.

+1

11

Из раза в раз, когда Оуэн вроде бы уверенно шагает в мерцающий призрачными краями разрыв в пространстве, ему слышится легкий равномерный электрический треск. Мерный гул как в трансформаторной будке.
И из раза в раз всё тело слегка напрягается в ожидании мелких, но ощутимых разрядов током по выглядывающей из-под воротника и манжет рубашки незащищенной коже, словно тысячи тонких иголочек впиваются жадно своими острыми пиками. Этого, конечно, не происходит. Это только кажется.
Портал это очень быстро и удобно — вынужден признать он.
Но портал — это очень непривычно, необъяснимо. И слишком магически, чтобы совершенно спокойно проходить через него, будто делает это каждое утро чтобы успеть взять себе без очереди стакан горячего кофе в Старбаксе, что на другом конце улицы.
Сколько раз он им пользовался? Можно по пальцам пересчитать. И всегда с Рихардом….
Вряд ли уровень надежности портала зависит от мага, который его открывает...
Нет причин не доверять Ковачу, и Кройф делает шаг вперед.
Резкая смена запахов словно кто-то взял и побрызгал какими-то новыми духами, изменив аромат окружающего пространства. Другое колебание воздуха по лицу. Ветер чуть более сильный. Не зажатый в бетонных коробках Нью-Йорка.
Оуэн никогда толком и не бывал в Европе, не смотря на свои жгучие корни, к которым его впрочем особенно не тянуло. После смерти родителей он растерял остатки каких-либо связей с многочисленными итальянскими и менее, но все же тоже вполне многочисленными ирландскими тётями, дядями, братьями и сёстрами разной степени густоты и разбавленности родственной крови. А когда стал вампиром, то даже самый маленький шанс на какое-то сближение был потерян окончательно.

Вокруг пустынная ночная улица, спящие невысокие дома. Старый венгерский городок из которого вся молодежь стремиться уехать в места покрупнее, поперспективнее, посолиднее.
Вряд ли кто-то смог заметить как из ниоткуда, из открывшейся дыры в пространстве появились двое мужчин не совсем обычного для местных вида.
Они идут к нужному дому по мощеной выглаженными многими десятилетиями гладкими булыжниками дороге, посеребренной лунным светом, будто ночное солнце гостеприимно проложило им ковровую дорожку.
Идут молча. Исаак будто погружен в свои мысли. Может ушел в воспоминания о прошлом.
Оуэн незаметно всматривается в окна, задерживает взгляд в темноте подворотен. Ночной Катон для него как на ладони.
Черная кошка мелькает тенью, быстрым штрихом семенящих лап перечеркивая им путь, и в два завершающих прыжка скрывается за углом дома.
Может быть всё же серая…
Оуэн, перехватывает поудобнее прямоугольник холста, запакованный в холщёвую ткань.
Старая деревянная дверь легко поддается магии и открывается с легким щелчком замка, услужливо впускающего ночных гостей в пространство дома-музея, хотя скорее это просто дом, где родился когда-то человек, рос, открывал в себе талант художника и то время попытались ухватить, остановить и выразить в тех деталях комнат, предметах мебели и некоторых личных вещах, что смогли сохранить и приумножить благодарные потомки.
Дом наполнен теми самыми звуками пустых и старых зданий.
Скрипят натужно половицы. Кажется, что стены говорят шепотом, пересказывая все те истории, что происходили здесь.
Не смотря на видимую обычность всех вещей, Оуэн чувствует как ему становится неуютно. Словно в другое время шагнул.

Пальцы уверенно ложатся на деревянную раму, гладят девственно чистый холст. Внутри разгорается тот самый огонь предвкушения.  Штрихи ложатся легко и ровно, словно не было того перерыва длиной в пару месяцев, во время которого Кройф не брался за кисть. Исаак сначала какое-то время наблюдает как быстро и ловко бегают пальцы Оуэна над холстом, словно просто счищая с него что-то скрывающее то самое лицо. Потом отходит к окну. Прохаживается медленно по комнатам.
Каждое  самое малейшее движение карандаша складывает хаос графитных черточек и растертых подушечкой пальца теней во всё более чёткий портрет.
Кройф постепенно задерживает взгляд на картине напротив всё дольше и дольше. Словно теряет уверенность в том, что переносит её на бумагу в той самой точности, что должна создать абсолютного близнеца. Карандаш замирает в руках. Он мнёт его твердую деревянную поверхность пальцами, словно пытается взять поудобнее. В голове нарастает какой-то гул, окутывая её ватой, заполняя собой уши.

- Ты чувствуешь это?... — растерянно произносит Оуэн. Ведет головой в сторону, быстро и резко, словно пытается стряхнуть непонятное наваждение. Кладет карандаш прямо на пол, почти роняет. Трет ладонями лицо и упирается взглядом в черные точки в середине глаз женщины. Она будто слегка улыбается, той самой улыбкой Моны. Или Кройфу это только видится.
Кажется, что белки её глаз поблескивают влажно, как настоящие. Пространство расходится от свежего молодого лица еле заметными колебаниями, прозрачными слоями растекается ровно, как сейсмические волны ударов от эпицентра.
Оуэн крепко зажмуривает глаза и открывает их широко, словно пытается проснуться от вязкого топкого сна, что жжёт горячим песком под веками. Он больше ничего не видит вокруг. Только это лицо. И какой-то нарастающий шум. Грохот. Далекие резкие крикливые голоса. Что приближаются, словно в мчащемся на него поезде. Тело внезапно дергается, словно пытается уйти с пути у этого чего-то. Избежать столкновения.
Он вскакивает и роняет стул. Черная непонятная муть волной от пола захватывает его липкими тенями и тянет вниз к деревянным половицам.

Под веками плывет оранжево-красным. Светлым багрянцем. Словно кто-то водит по закрытым глазам фонариком, пробиваясь светом в спящее сознание. Вытаскивая в реальность.
Или солнце скользит щекочущими лучами по лицу.
Пахнет тёплой летней пылью. Лакированным деревом. И старой бумагой.
По телу растекается сонная сладкая нега, словно он спал и видел странный, но прекрасный сон. О каком-то городе из бетонных домов. С необычными совершенно автомобилями. Какая-то фантазия воображения, сказка о маге, собирающем артефакт времени и девушке- медведице...
Такого же в реальности быть не может…
Громкие удары выбивают остатки расслабления. Кто-то колотит в дверь и Оуэн садится на кровати, упираясь взглядом в окно, закрытое узорчатым плетением тюли, что слабо колышется от сквозняка, пробирающегося в комнату через открытую форточку.
Осматривается вокруг.
Узкая комната с пёстрыми обоями. За окном скачут солнечные лучи. Воспоминания разом валятся на ещё дремлющее сознание...Он же был с Исааком...Рисовал портрет.
Дверь с грохотом выбитого замка распахивается, ударяясь о стену.
Оуэн еле успевает вскочить с кровати, с удивлением заметив что на нём какая-то совсем не его одежда. Брюки и рубашка какие давно уже никто не носит.
Что-то винтажное?….
Он не успевает понять, что происходит как какой-то высокий русый мужчина хватает его за предплечье и дергает на себя, так что Кройф еле  удерживает равновесие.
Голубые глаза напротив, совсем близко, смотрят с какой-то неприкрытой ненавистью.
Выцветшая красная повязка на руке с зеленым перекрестием стрел и белыми короткими полосками, стремящимися к нему.
Что это вообще за херня?
Оуэн делает легкое движение  свободной рукой, не вкладывая много силы. Просто и быстро. Как привык за годы вампирской жизни.
И с недоумением смотрит как по-человечески медленно и слабо удар проходит в челюсть мужчины. Который все же впрочем отпускает его и хватается рукой за щеку.
Оуэн замирает на месте, не понимающе моргая глазами поднимает руки ближе к лицу. Смотрит на свои ладони, растопырив дрожащие пальцы.
Что со мной….
Он даже не успевает среагировать, закрыться или увернуться, когда сильный удар в живот выбивает из его легких дыхание? и заставляет согнуться пополам. Пальцы незнакомого мужчины хватают  за плечо. Крепко, больно. И сжатые в кулак костяшки пробивают в живот раз за разом, так что нечем дышать. Бьют пару раз в лицо от чего звенит в ушах и немеет переносица. Последний удар с оттягом кидает его к стене, и Оуэн сползает на пол, обтираясь спиной об шуршащие бумажные обои.

- Вяжи его уже быстрее, Калман. У нас мало времени — как-то лениво равнодушно говорит второй мужчина, и с каким-то издевательским громким хрустом откусывает кусок от красно-зеленого яблока, что держит в руке. Жует его с демонстративно показным наслаждением.
- Вы не имеете права. Я американский гражданин. - с трудом выдавливает Оуэн слова, сплевывая на пол вязкую слюну с кровью. Пытается встать, упираясь пальцами в деревянные потертые половицы.
- Здесь нет никаких американских граждан, глупый еврей.

- Я не еврей — слышит свои слова глухо как со стороны.
- Нам виднее кто ты. - с каким-то пугающим спокойствием произносит мужчина с яблоком.

В коридоре полумрак с полосками света через щели дверей. Оуэн почти падает на третьего мужчину, с такой же повязкой на форме как и у остальных, что стоял оказывается все это время снаружи его? квартиры.
Кройфа тащат куда-то. А он безразлично смотрит вниз на свои ботинки. Поношенные, коричневые. Какие он никогда не одел бы добровольно.
Что вообще происходит?
Сбоку слегка приоткрывается дверь и он скользит взглядом по плотной женской фигуре, прикрытой простой  ночнушкой с грубым кружевом по линии груди и коричневым капроном чулок с телесного цвета подвязками. Останавливается на ее перепуганных и сочувствующих глазах.
Господи, какой сейчас вообще год?
Становится страшно от безумия и непонимания всего, что происходит с ним.
Ступеньки вниз. Дверь. Шум улицы. Солнце протекает под щель внизу. Оуэн оторопело смотрит на полосу теплого света.
Ему нельзя туда.

- Исаак!! Исаак! Помоги мне!!   - вдруг кричит он хрипло и пытается вырваться, но тупой удар в затылок почти отключает от реальности. Клацают зубы, прикусывая до крови язык.
- Исаак тоже американский гражданин? - довольно и словно вдалеке смеется ему куда-то в шею тот, кого называли Калман - И его мы тоже найдем. Не переживай. Прокатитесь вместе в Польшу.

Солнечный свет стирает тени и окрашивает кожу в слепяще белое. Греет.
Тепло.
С ним ничего не происходит. И это пугает ещё сильнее, чем ожидаемая смерть. Превращение в пепел.
Откуда-то ветром приносит теплый запах свежеиспеченного хлеба. Воркуют голуби. Лоxматая собака вдруг бежит рядом и виляет хвостом
Это всё такое мирное и будничное никак не вяжется с тем что происходит. С тем, что его толкают к какому-то грузовику крытому брезентом.

- Я никуда не поеду. - цедит Оуэн через зубы и опять пытается вырваться.
Кажется, что ему нельзя уходить от этого дома. Он потеряется в этом безумии. Растворится навсегда. И никто никогда его не найдет. Не спасет. Ни Исаак. Ни Рихард.

Его вдруг отпускают будто. Хватка слабеет, но следом резкий удар в лицо переворачивает улицу и из носа внутри по горлу течет соленое. Брусчатка бьет в висок и он перестает что-либо чувствовать.

Отредактировано Owen Cruijff (16-05-2019 22:10:31)

+2

12

Он, пожалуй, каждый раз был рад возможности (не намеренной, но все более случайной) оказаться в Венгрии. Не важно, шла речь о его родном Будапеште, или же о каких-то маленьких городках, в которых ранее Исаак не бывал. Были, конечно, исключения, но они остались в достаточно далеком прошлом, лишь изредка напоминающем о себе едва слышными отголосками.

Возможно стоило бы завести разговор, но Ковач идет чуть прикрыв глаза, вслушиваясь, пытаясь уловить едва ощутимые знакомые запахи, присущие лишь этой местности. Ему в этих попытках слишком далеко до Кройфа, чувства вампиров куда острее, и такой остроты магу не достичь никогда, даже с помощью различных зелий или других магических манипуляций.

Дом, достаточно старый, Исаак как-то позабыл, а говорил ли Оуэн, что потомок художника живет именно в этом доме, или же это просто музей, мелкий такой. По крайней мере жилым он явно не выглядел. Они проходят в нужную комнату, сопровождаемые поскрипыванием паркетных досок. Пока вампир распаковывает холст и совершает прочие приготовления, Ковач заканчивает с защитными заклинаниями, призванными исключить случайный визит сюда кого бы то ни было. Осторожность. Как и всегда.

Взгляд невольно цепляется за картину, и хочется подойти ближе, удостовериться, что он действительно видит ее, спустя столько лет. На несколько мгновений воздух застревает в легких, а затем одномоментно отпускает. Время не властно над холстом, но нещадно потрепало живых людей. Впрочем, Ковач помнил ее именно такой – совсем молодой, с искрой жизни во взгляде, звонко смеющейся. И сейчас, переводя взгляд с ее лица на холст в руках Оуэна, отмечая, как уверенно он выводит линии, как сосредоточенно всматривается в оригинал, пытаясь уловить малейшие нюансы. Именно сейчас ему кажется, что он слышит этот самый смех где-то совсем рядом, отчего холодок внезапно пробегает по направлению позвоночника.

- Я отойду покурить, - вряд ли Кройфу это сейчас было важно, он был очень погружен в работу, как казалось Исааку. Мужчина покинул комнату, прошел небольшой коридор, и в итоге вышел на какое-то подобие заднего двора. Когда знаешь нужные заклинания – не существует закрытых дверей.
Темное небо Катона казалось особенно низким, даже несколько гнетущим. Сигаретный дым растворялся в ночной темноте, без единого внешнего источника света, кроме проглядывающей из-за плотных туч края луны. Думал ли он когда-нибудь, что будет готов на такие авантюры? В какой момент в нем что-то настолько бесповоротно повернулось? Когда вынужден полностью изменить свою жизнь под нажимом обстоятельств, сложно сохранять безразличие к своему же прошлому. Напротив, за него начинаешь цепляться, стараться запомнить как можно лучше каждое мгновение, повторения которых уже не будет. Вещи, вроде этой картины, становятся для человека якорями, помогающими удержать память, не провалиться в пропасть, где не будет ни его прошлого, ни, что очевидно, адекватного настоящего.

На какое-то короткое мгновение Исааку показалось, что он смотрит не в ночное венгерское небо, а все также – в ее глаза. Затушив окурок, отправив его в мусорный бак, так удачно стоящий неподалеку от входа, и еще раз бросив взгляд на черные тучи, скрывшие собой последний фрагмент ночного светила, Ковач резко развернулся, отправляясь обратно в дом.

- Оуэн? Оуэн! – тело вампира на полу выглядело.. странно? Исаак не настолько хорошо разбирался в жизнедеятельности этих существ, помимо самого основного, но был уверен, что они не умирают от старости или внезапного сердечного приступа, что так часто случается у мужчин около сорока лет. Бред. Полный бред. Что обычно делают в таких случаях? Кажется, проверяют пульс и наличие дыхания. Вот только с вампиром это делать бесполезно. Ковач пытается привести Кройфа в чувство, трясет за плечи, несколько раз ударяет ладонями по щекам, но все безрезультатно. Рядом лежит холст с неоконченным портретом.  – Ну не поспать же он вдруг решил?! – Ковач начинает рассуждать вслух, кажется, всему виною нервы. Бегло оглядывается – все на своих местах, ничего не изменилось. Здесь совершенно точно никого не было. Машинально прикасается пальцами к кольцу на безымянном  - холодный металл, а значит – никакой угрозы лично для него нет. Но на подобную угрозу для вампира артефакт мог бы и не среагировать. У самого Кройфа – никаких внешних повреждений. Ни тебе дырок от серебряных пуль, ни осинового кола, торчащего из грудной клетки. – Твою ж мать, - он хотел сказать что-то покрепче, но что вышло, то вышло.

Давно не ел? Вряд ли. Оуэн явно не дурак, чтобы отправляться натощак в такое путешествие. Далее развивать тему о питании вампиров совершенно не хотелось. Исаак знал, что у них все прекрасно с регенерацией, а значит вряд ли у Кройфа есть какие-то физические повреждения. Слишком. Слишком странно.

Если не брать в расчет отсутствие дыхания и сердцебиения, можно подумать, что вампир просто спит. Ночью. На другом континенте, в чужом доме-музее. Почему бы и нет?

Исаак меряет шагами комнату, судорожно думает, настолько, что в этой гнетущей тишине ему начинает казаться, что он слышит едва различимый скрип мозговых извилин. Остается лишь один вариант – узнать, что произошло с Оуэном – прочитать, ну или посмотреть на то, что творится в его голове. Это возможно в теории. На практике… Ковач не был мастером в ментальной магии.  Но одного мастера он точно знал, и сейчас был в шаге от того, чтобы взять в руки телефон и найти в записной книжке ее номер.  А еще Исаак хорошо понимал, что в следующую минуту после такого звонка здесь откроется еще один портал. И это в его планы явно не входило. Когда-то давно они с Джин дали обещание не впутывать в свои дела друг друга. И даже в бытность их официального брака сумели сдержать обещание. Зато Ковач помнил, хотя бы примерно, как это делала она. Оставалось лишь повторить. Хотя бы попробовать. Хуже ведь не будет, верно?

- Ладно, Оуэн. Попробуем, - выдохнув, Исаак опустился на пол рядом с вампиром, еще раз мысленно проговорив всю последовательность действий. В одной руке он сжал перьевую ручку, когда-то давно так удачно трансформированную им в фокусировщик с функцией аккумуляции энергии, на всякий случай. Вторая ладонь легла на холодный лоб вампира. Ковач прикрыл глаза, медленно и почти беззвучно произносил слова заклинания. Если он ничего не напутал, это должно было сработать.

Глаза мужчина открыл резко, первые пару секунд пытаясь понять, где и почему он находится. Нет, путешествие в чужое подсознание не имело ничего общего с когда-то знаменитым фильмом «Клетка». Никаких сюрреалистичных пейзажей. Обычный дом, все тот же, что и раньше. Только будто бы вполне себе жилой. Машинально бросает взгляд на пол – Кройфв здесь нет. На стене – нет портрета. Осознание медленно, но верно приходит к магу, он поднимается, машинально отряхиваясь, осторожно подходит к окну, несколько завороженно наблюдает за происходящим по ту сторону окна.

Люди Салаши. Ковач легко узнает их по красно-бело-зеленым повязкам. Невольно морщится, слишком презрительно. Да, в таком виде он легко станет объектом всеобщего внимания. Впрочем, куда лучше за него скажет его лицо. В карманах ничего нет, и поэтому мужчина легко скидывает пальто, а следом пиджак. Так он будет чуть меньше бросаться в глаза. Хотя это и сомнительно. Ему нужно лишь найти Оуэна здесь, вернуть его в этот дом, в ту самую комнату, и закончить заклинание, выдернув, тем самым, в реальность.

Ковач покидает дом через тот самый задний двор, обходит его, осторожно ступая по брусчатке. Шум и крики – этим мужчину встречает одна из улиц Катона, куда более оживленная, чем в ту ночь, когда они с Кройфом вышли из портала.  – Куда Вы его ведете? – он прекрасно знает венгерский, и может говорить без акцента. Перемещает взгляд с лежащего на земле Оуэна на парней с повязками. Хочет ли он присоединиться к своему другу? Очень сомнительно. Но проигрыш Исааку становится понятен заранее. А значит придется начинать все сначала. Сразу же после того, как удар о булыжник мостовой пробивает тонкую височную кость.

- Черт! – маг убирает руку со лба вампира, оглядывается по сторонам. Интересно, сколько времени прошло? На улице все еще темно, поставленные им на дом заклинания работают. Значит нужно попытаться еще раз. С некоторыми… коррективами. Ковач сейчас чувствует себя более уверенно, вновь сжимая ручку, касаясь ладонью холодного лба, чувствуя, как тяжелеют веки…

- Ладно. Это необходимость. – мысленно обрадовавшись, что немецкий он также знал практически в совершенстве, мужчина подходит к зеркалу, сменяя брезгливый взгляд на нейтральный, рассматривая на своем воротнике петлицы штурмбаннфюрера СС. Глупо было бы отрицать, что форма была красивой, и даже делала его более статным, что ли. Убедившись, что он может сыграть эту роль ради спасения Кройфа, мужчина покидает помещение, больше всего походящее на кабинет, выходит в коридор, всем своим видом изображая занятость и серьезность. В дальнем углу, возле скамьи несколько солдат. За их спинами он может разглядеть знакомое лицо. – Кто это? – смешно наблюдать, как они неосознанно выпрямляют спины. – Американский гражданин? Неужели? – Исаак иронично-вопросительно смотрит сначала на пленника, затем на солдат. – Я сам допрошу его. Ведите.

+2

13

Он знал, что рано или поздно они придут и за ним. И они приходили. В этой своей мышиного  цвета  серой форме с повязкой издевательски красного цвета, напоминающего о том, что имело для него жизненно важное значение, но не здесь. А в каком-то другом мире, о котором он забыл.
Они стучали в дверь, когда Леви только успевал открыть глаза, не оставляя ему шанса даже на то, чтобы взять пиджак со спинки стула. Почистить зубы, побриться. Даже просто сполоснуть лицо прохладной водой, смывая остатки сна.
Каждое утро.
Он ждал этого стука в дверь с того момента, как сначала забрали Йону ( они росли вместе и даже бар-мицва была у них в один день). И все делали вид, что ничего не произошло. И даже в тот момент, когда невысокого побледневшего мужчину вели по улице куда-то в неизвестном направлении, но к известному всем итогу, все продолжали старательно делать вид, что ничего не происходит. Отворачивались и словно шептали про себя заветное заклинание.
Этого нет. Этого ничего нет.
Только закрывали ставни в окнах своих лавок, да задергивали шторы поплотнее, оставляя лишь щель, в которую можно было смотреть, затаив дыхание, как происходит то, что произойдет однажды с каждым из них. Но только не сегодня. Слава Богу. Ещё один день был дарован. Ещё один шанс и надежда на то, что вдруг это всё закончится и вдруг что-то изменится завтра и больше не надо будет ждать и бояться.

Ничего не заканчивалось. Его тащили в грузовик. Раз за разом. Дежавю уже не было мгновенным отблеском повторения того, чего никогда не происходило на самом деле, а стало тягучим, статичным состоянием, в котором он плыл как вялая муха в вазочке с малиновым вареньем — бессмысленно дергая лапками лишь по инерции, не понимая где тот хрустальный край, за которым желанная свобода. Или безропотно замирал, двигаясь послушно к точке, до которой мог прокрутить в голове каждое событие, каждый предмет или действие.
Яблоко...Собака...Голуби….
Приторный вязкий плен.
Оуэн поднимает голову вверх и смотрит на давно позабытое солнце. Сглатывает слюну и закрывает глаза.
Кто я?
Смерти одна за другой нанизывались на его сознание как ягоды рябины на плотную грубую нитку в бусы какого-то безумного параноидального бреда...

По ночам ему снились странные, абсолютно лишенные какого-то сходства с его существующей реальностью, сны, которые он никак не мог объяснить, когда просыпался.
Откуда вообще это всё в его голове?
Обсуждать их с кем-то из близких не тянуло во все. Вряд ли бы кто оценил по достоинству его рассказы о том, как он убивал людей, разрывая им шеи и пил их кровь.
А ведь был такой примерный еврейский мальчик.

Оуэн уже не понимает, где сон, а где явь. Как его зовут на самом деле. И он пробует на вкус это другое имя.
- Ле..ви...Ле...ви…. - двигаются губы. Он плотно сжимает веки, уже слыша как по коридору накатывают чередой уже выученные наизусть звуки. Крик...три...два...один...Стук двери….четыре….три….два...один….
А что если не открывать глаза во все? Вдруг это всё тогда не произойдет.
Стена дрожит от ударов и он кладет на неё ладонь, будто пытается так остановить накатывающую уверенно реальность, в которой он не вампир из Нью-Йорка. А Леви Крамер, владелец небольшой швейной лавки...
А ещё у него была невеста.

Темноглазая, высокая….
Как ее звали? Кажется, Уиннифред…
Хотя нет, Уиннифред та блондинка из его безумных снов, от которой мороз по коже.

Соня….Соня...
От одного этого имени уже теплеет в груди и кажется он чувствует запах её волнистых черных волос...Как она смотрит на него, прижимая к пышной груди, обхваченной светлой тканью легкого летнего платья букет простых полевых цветов. Теплое летнее солнце садится за горизонт, тянется к ней золотистыми лучами в последней попытке согреть и погладить. Оуэн смотрит на Соню и чувствует...Чувствует как сильно он её любит. Тягучее, сладкое...ощущение…
Он тянет к ней руку...Ветер резким порывом срывает с девушки соломенную летнюю шляпку и пряди длинных темных волос липнут к её лицу полностью закрывая его…
Леви смеется и осторожно убирает их с её скул...губ...носа с аккуратной горбинкой, которую так хочется иногда прикусить нежно зубами...Ласково и аккуратно ведя пальцами...Открывая своему взгляду медвежью звериную морду….

Какой дикий невероятный бред.
Успевает подумать он прежде чем неожиданный стук в дверь выбивает из остатков сна.
Соседка ( продавщица из бакалейного магазинчика на углу) смотри с сочувствием через щель в двери и Леви хочет сказать ей, чтобы она передала Соне что….
Что его больше не будет?
Крамер обводит улицы каким-то жадным взглядом, глубоко втягивая носом воздух, словно хочется навсегда запомнить и впитать то, что окружало его с самого детства, а теперь видимо им предстоит расставание…
Он пытается думать о хорошем. О том, что ещё ничего неизвестно и непонятно. Может его отпустят через пару часов или максимум пару дней…

Коридор узкий и темный. Шаги гулко стекают эхом от каменных стен. Его ведут куда-то за немецким офицером и Леви бездумно упирается взглядом в его спину.
Повторяет про себя заевшую фразу, которая вообще не имеет никакого смысла пока его ведут  куда-то
Я американский гражданин….
Откуда он вообще это взял?

От хлопка закрывшейся за ними двери прошибает потом. Леви лихорадочно сжимает кулаки, ощущая насколько влажными стали его ладони.
Хочется потянуть за ворот рубашки, который вдруг невыносимо давит и попросить стакан воды.
Жарко. Душно.
Но он молчит и смотрит на офицера, который садится за стол и кивком головы приглашает его сесть тоже.

0


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » one picture