Horror News №7юбилей и видео
Две неделиГоварда Лавкрафта
Акции от АМСищем вампиров
С Днём Рождения!юбилей форума

deep night dreams
Debora Hayes & Vincent Welsh

FEARS: ГМ до 24.11
NIGHTMARES: ГМ до 24.11
VENDIGO: Магнус до 24.11
Aiden

Ведение сюжетных квестов, анкетолог, местный тамада-затейник, мастерски орудует метлой правосудия.

x Debora

Анкетолог, в активном поиске брутального мужика с бородой. Консультирует по вампирам, оборотням, магам, вендиго и древним, а также тёмной ночью может подержать за коленку.

x Jennifer

Ведение сюжетных квестов. Консультирует по драконам и на тему того, как выжить в тяжелые будни Аркхема.

x Misty

Анкетолог, изредка тамада-затейник. Расскажет о том, как размножаются русалки (без икры). Консультирует по магам, перевертышам, суккубам и древним.

// Гостевая книга и FAQ x Синопсис x Игровые виды x Сетка ролей x Внешности x Нужные персонажи
wanted
Арден

Арно

нужный

аркхем, 2019 год приключения в авторском мире
arkham's whisper
не доверяй всему, что слышишь
«Он не отступится ни перед чем ради собственной свободы. Никакая цена не была для него в сей миг слишком высокой. Он убьёт даже самого себя, если другого выхода не будет. И эта мысль его не пугала. Страха больше не осталось. Его вытеснило крышесносное марево ярости.» © Тео читать дальше

Arkham

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » колыбельные для тёмных времён


колыбельные для тёмных времён

Сообщений 1 страница 12 из 12

1


sleeping inside
http://s7.uploads.ru/OjodY.png

Niels Fontaine + Albert Calvert
июнь 2018 // астральный план

[icon]http://s5.uploads.ru/1HL7P.png[/icon][status]good dreams bad dreams[/status]

+7

2

Короткие ногти царапают предплечье, оставляя вытянутые красные полосы от запястья до сгиба локтя. Сколько бы Нил не пытался разодрать крошечные точки от шприца на руке, легче ему не становилось. Да, боль, выступающая на коже крошечными алыми капельками крови, немного отрезвляет, но едва ли помогает сознанию оставаться на плаву. Всё это напоминает жалкие отчаянные попытки тонущего в ледяной воде ухватиться одеревенелыми от холода пальцами за спасательный круг, но в какой-то момент отчаяние сходит на «нет», оставляя только смирение.

Сделай последний вдох, набери полные лёгкие воздуха и медленно опускайся на дно.

Свинцовые веки тяжело падают вниз, мальчишка безвольно откидывается лопатками на стену, вжимается в неё затылком и делает короткий вдох. В комнате до сих пор пахнет его парфюмом, а в ушах застыл собственный крик.

Хочется вытащить жилы, накрутить их на кулак и выжать из них как сок из спелого лимона всю ту дрянь, которой его пичкают изо дня в день. Хочется верить, что, хотя бы у этого жеста есть смысл, хочется предполагать, что виной тому попытки скрыть его тщательно не только от людских глаз в пропахшем сыростью и плесенью подвале, но и замаскировать магический след, по которому его сможет найти семья. Хочется свободы и оказаться на дурацком ужине в доме Фонтейнов, каждый из которых Нильс ненавидел всем сердцем, но всё равно по воле матери надевал самую выглаженную белую рубашку и убирал назад с лица волосы. 

Но будут ли они его искать? Он до сих пор надеется, что да, и даже спустя столько времени его поиски не приостановлены. Впрочем, сколько именно дней, недель или даже месяцев прошло он понятия не имел, давно сбился со счёта. Не видя солнечного света внутренние часы давно смешали дни и ночи воедино, исчезла грань между чёрным и белым, оставив сплошное серое.

«Главное не уснуть,» - хватается за эту мысль слишком отчаянно, боится и в то же время ждёт, что в какой-то момент он поддастся слабости и больше никогда не откроет глаза. Блаженное спокойствие, в котором не будет так паршиво ломить суставы в руках, которые Август любит заламывать за спину. Не будут саднить бёдра от ощущения стальной хватки, где медленно расцветают лиловые синяки.

Унизительно. Грязно. Вызывать желание снять с себя кожу, освежевать тушу.

Мальчишка передёргивает плечами, сжимает подол одеяла и натягивает выше до самого подбородка, прячась под ним не от монстров под кроватью и точно не от человека, который может ворваться в его комнатку когда ему вздумается, эта слабая тряпица защищает разве что он тусклого света лампочки, что болтается на тонком проводе под самым потолком и изредка покачивается из стороны в сторону. За неё цепляется взгляд, когда Август предпочитает не вжимать его лицом в подушку, беря сзади, а укладывает на лопатки, чтобы видеть заплаканное лицо мальчишки. Ему же приятно обманывать себя, что задыхается слезами он не от унизительной боли, а от яркого света, что щиплет глаза. Но теперь он только раздражает.

Провалиться. Забыть обо всём хотя бы ненадолго.

Открыть дверь в потайной призрачный мир, что охотно принимает нового гостя в свои липкие объятия.

Ему кажется, что он задерживает дыхание, а выдыхает душный воздух, пропахший сексом и потом, уже в другом месте. Как птенец, едва показавший свою головку из расколовшейся скорлупы яйца, Нильс оглядывается по сторонам, но опутавшая его чернильная пустота слишком непроглядна. Чужие пристальные глаза следят за ним, это внимание ощущается кожей как прикосновение ледяных рук, даже немного льстит ему, и в то же время вызывает мерзкое чувство страха и рой мурашек по спине.

- Я совсем спятил? – не понимает говорит ли он это вслух или думает, не слышит своего голоса и, кажется, готов сдаться и согласиться, что переизбыток веществ в крови свёл его с ума окончательно. Или это просто такой реалистичный сон?

- Есть здесь кто-нибудь? – предпринимает ещё одну отчаянную попытку позвать на помощь и вытягивает вперёд перед собой руку. Вдруг кто-то схватится за неё и потащит его вперёд на себя? Навстречу свету или же прямиком в зубатую пасть, как знать.

+3

3

Перед сном Джинни целует твои глаза. Выдыхает в тебя, оставляя на языке привкус ромашки и мяты, складывает свои мягкие губы трубочкой, сдувает со лба невидимые медные пряди, заставляя тебя сомкнуть их, — твои налитые тяжестью семидесяти пяти тысяч дней под одним солнцем веки, — уронив ресницы и вновь смирившись с этой беспомощностью, и прикасается к ним, проговаривая слова оберега, что сбережёт тебя от тебя.
Каждую ночь она будто прощается навсегда, и ты перестал бы спать, если бы знал, что это избавит её от тревог, но вместо этого разливаешься рябью своего отражения на поверхности её мыслей, скользя по грани сознания и проникая в него причудливым ярким сном, сотканным из ваших общих воспоминаний. Заклинания-колыбельные, твои серебряные паутины загадок и слов, нанизанные на спицы иссушенных временем длинных пальцев, — ты не отдашь их ни книгам, ни личному дневнику, рассечённому пополам серединой века, — может быть только своим собственным снам.

Открывать глаза в темноту становится таким привычным, что в первый момент он не чувствует разницы, — слепо тянет руку вперёд, загребая ладонью черноту, сочащуюся сквозь пальцы мелкой взвесью копоти над пожарищем, разгоревшимся в глубине Марианской впадины, когда остов погибшего корабля, обретая вечный покой, прикоснулся к песчаному дну.
Темнота отвечает упругим давлением, сквозь которое, — ему кажется, — кто-то другой тянет руку навстречу, лишь касаясь на миг кончиков его ногтей подушечками собственных пальцев, в то время как ноги, исчезающие в той части пространства, которое ощущается как «низ», делают шаг, но не делают ближе, проворачивая слетевшее с цепи велосипедное колесо.
В этот раз его занесло далеко от привычных мест, по зову бьющего вторым сердцем в груди импульса какого-то невидимого маячка, не дававшего покоя с той ночи. Это предчувствие никогда не обманывает, но никогда не приводит к добру.

[indent] Что ж, так выглядят чужие сны и воспоминания, — сгустки пронзительно-ярких и непроглядно, пугающе тёмных картин на лоскутной мозаике полотна той реальности, что таит за собой узор из пульсирующих капилляров на обратной стороне опущенных век. Альберт бывал в них не раз, — давно заброшенных и едва созданных, выточенных из хрусталя, заставляющих усомниться и не поверить своим глазам, лишённых очертания и размытых, снах младенцев, которые никогда не рождались, в нелепой дремоте работников городских музеев и грёзах воинов, павших давным-давно.
Пальцы смыкаются у ладони, очерчивая в воздухе сигил, — он делает глубокий вдох, но его грудь не вздымается, а чуть разомкнутые губы остаются недвижны, даже когда голос произносит слова, загибая уголки бумажной воронки, в которую тьма ссыпается, сквозь отверстие песчаных часов ядовитыми каплями западая в зрачки :

«Пройду, насколько я идти волен;
И если дым преградой стал меж нами,
Нам связью будет слух»

[indent] Скользящий по плечу обрывок воспоминания замирает, прислушиваясь к мягкому шероховатому голосу чужака, но это длится лишь мгновение, — прежде чем, сомкнув пальцы на его шее, чужой крик, чужой страх, отвращение и отчаяние забираются внутрь, под кожу, тыча иглами в пулевые отверстия брешей, оставленных для дыхания в лишь обманчиво тонком стекле возведённой годы назад защиты. Кажется, что к горлу волной подкатывает тошнота, но это чувство замирает на пике и сворачивается во рту горькой желчной петлёй, пеной, сводя челюсть и наполняя слюной онемевшие полости. Если ужас можно бы было разлить в миллион стеклянных флаконов и пить по утрам натощак, как лекарство, таким он был бы на вкус. Но этот вкус, увы, для него не нов.

— Не бойся, — маг не знает, с кем говорит, говорит ли с кем-то и если да, то не говорит ли с самим собой, но слова собираются в импульс, а звуки — в слова, слишком тревожные для того, кто пытается успокоить, но твёрдые достаточно, чтобы вязкое ничто проколола игла его голоса, — Это сон.

Он будет таким, каким ты захочешь. Здесь не будет кошмаров.

Тьма опадает, прислушиваясь к его обещаниям, и Альберт пробует во второй раз : протягивает руку вперёд, плавным рывком выходя из тени по натянутому болезненной проволокой следу чьей-то души, пока ладонь не ложится теплом на чужое плечо. Мальчишка. А, впрочем, внешность обманчива, — куда больше по эту сторону, чем по ту.
Молодой мужчина в британской военной форме времён Второй мировой с коротко остриженными медными волосами смотрит на него внимательным взглядом чистых янтарно-карих глаз, в глубине которого всё ещё можно угадать эхо не принадлежащего ему испуга.

— Кто ты?

[icon]http://s5.uploads.ru/1HL7P.png[/icon][status]good dreams bad dreams[/status]

+4

4

Он – животное в клетке, на которое смотрят дюжины пар глаз, будто он благородный лев с косматой гривой, запертый в зверинце, и так уморительно глумиться над его беспомощностью, когда хищник может лишь демонстрировать клыки, или же очаровательный пудель с белоснежными кудряшками, от которого только и ждут, когда он начнёт бегать кругами по арене цирка и катать перед собой мячик. Они, эти невидимые зрители, сильнее, могущественнее, могут раздавить его как надоедливую блоху если захотят, достаточно опустить вниз тяжелую лапу, но не делают они этого только потому что им интересно.

Что же будет дальше, слабый мальчик? Куда ты побежишь, если выхода нет? Только непроходимый тягучий мрак, зыбкая топь, в которую он медленно погружается секунда за секундой.

«Дайте мне в руки мел, чтобы я смог нарисовать им дверь».

Просит он невидимок, чувствуя, как ноги всё сильнее погружаются в черноту, исчезли уже по колено. Это стало опасно в тот момент, когда Нильс позволил этой реальности стать зыбкой и неустойчивой. Кошмар, который медленно становится действительностью даже тут, потому что юноша не контролирует свои эмоции. Страх, пытающийся преобразиться в крик, застревает в горле.

Попросить о помощи? Но кого?

Мальчишка неосознанно прикусывает щеку, на языке чувствуется привкус крови. Раздирает клыком внутреннюю сторону сильнее, будто это гадкое самоедство уже стало неизменной частью его жизни.

«Ты же можешь оказать сопротивление, Нильс, так почему же ты сдался?»

Кто-то рядом. Этот кто-то будто сжимает его тонкое запястье, но не получается его удержать, затем пятерня пальцев опускается на шею, но опять мимо. Наконец он догадывается попросту сорвать разделяющую их вуаль, будто сдирает живьём кулисы со сцены, открывая взору полноценное представление и являя всем желающим главного героя постановки, тем, кто ещё не устал ждать, когда наступит долгожданная кульминация, пик эмоций, после которого остается только шелестящий отлив и волны спрячутся обратно в море.

Юному магу кажется, что он долго падает вниз, а потом резко ударяется коленями, становясь на четвереньки, чудом успевая выставить руки, чтобы не разбить в кровь лицо. Чужой голос врезается в кожу, будто лезвие, скользящее вдоль натянутой резины воздушного шарика, одно неверное движение - и он лопнет, разлетится на мыльные пузыри с громким хлопком, от которого закладывает уши.

- Что…? – моргает часто, сжимает пальцы в кулаки, резко поднимая вверх угловатый подбородок, и встречается взглядом с янтарным блеском в глазах действительно интересного персонажа. Выглядит он нереально, будто не из этой поганой дыры, слишком ярко и вычурно для места, которое напоминает конечную точку в пути, дальше только темнота, из которой уже нет пути вперёд и назад.

Если это сон, значит им можно управлять. Зрелое умозаключение маленького человека. Нильс с детским восторгом ударяет подушечкой пальца по бесконечной глади, и по ней бежит серебряная рябь, а вокруг расходятся круги волн.

Потому что он так хочет.

Впервые за долгое время мальчишка чувствует в себе силу, ощущает внутреннюю решимость от возможности принимать решение самому.

Тянется руками к лицу, прощупывает угловатые родные черты подбородка и носа, которых давно не помнит, ведь в его клетке, напоминающей комнату, не было зеркала, но волос, медленно падающий вниз, пепельно-белого цвета. Его маленькая мечта, идущая в противовес тёмным вьющимся локонам всех Фонтейнов, ставшая их отличительной чертой, как пятна-яблоки на крупе породистого жеребца, их масть, от которой мальчишка вот так легко отрёкся, потому что давно потерял всякую надежду вернуться в дом, который никогда не любил и где чувствовал себя одиноко.

- Нильс, - тихо называет имя и, оттолкнувшись от ставшей зеркальной глади, поднимается на ноги и протягивает руку для рукопожатия, как тому учили манеры и правила хорошего тона, но тут же одёргивает маленькую ладошку и поджимает серьёзно губы, щурится, вспомнив о мнительности. Паршивая идея называть незнакомцу своё настоящее имя, - А Вы? – но распирающее любопытство не позволяет слишком долго держать язык за зубами, а мужчина выглядит спокойным, если даже не сказать сведущим, словно держащим ситуацию под контролем, - Что это за место? Где я?

+3

5

кто ты; кто ты; кто ты;

Есть множество способов ответить на один и тот же вопрос: кто ты, — призрак из чьих-то забытых воспоминаний, демон, сновидец-прохожий… Или просто Нильс. Так тоже неплохо. Нет, совсем даже не плохо.
— Как в книге, да? Тот мальчик тоже оказался далеко от дома, — он говорит первое, что приходит в голову, и слова просто срываются с губ, как переносимые ворвавшимся в незапертое окно ветром страницы раскрытой книги. Альберт знает так много сказок, что хватило бы на семнадцать тысяч ночей, и ещё на одну, последнюю, — но эта ему незнакома, и её слова ранят, как острие водной глади.

[indent] Он смотрит в лицо мальчишки, внимательно и на миг — как будто бы сквозь него, как будто бы неразумный зверь, единожды избежав гибели, вновь склоняется над трясиной, — но чувствует лишь горькую пену на языке. Мрак исчезает, но продолжает клубиться вокруг невидимым облаком желто-зелёной, проедающей кожу тревоги, — отступает на время, но не спадает, будто внутри, в сердцевине его что-то держит, сгущая в тугой клубок, и это что-то — больше, чем просто страх, и оно говорит : не трогай.
Говорит, но он всё равно тянется к чужим пальцам, словно по старой привычке прося разрешения дотронуться, задевая нелепо-мягким незрячим прикосновением.
— Альберт, — губы сами собой складываются в улыбку, а раскрытая ладонь остаётся висеть паузой-разделителем между ними ещё несколько секунд, пока Калверт, наклоняя голову, заглядывает в глаза своему отражению под ногами, — в них короткие всполохи пламени, ложащегося прядями на его лоб и виски, роняют две яркие искры.
— А ты быстро схватываешь. Ты маг? — Этот вопрос должен звучать иначе, но он не решается перед самим собой задать его вслух, как не решается произносить имена Древних по эту сторону, — старые ведьмы говорят : не буди лихо.
Мысли-птицы, мягко лавируя в незримом потоке, опускаются ниже и погибают, когда перья их крыльев склеивает густая дегтярная плёнка, лежащая тяжёлым плато на чужом сознании, — словно странный ментальный блок, вместо крепкого льда, испещрённого лунками порубей рыбаков, сквозь которые дышит воздухом спящий мировой океан, перекрывший дыхание масляной коркой извергнутого из недр потерпевшей крушение шхуны нефтяного пятна.

[indent] Если бы все вопросы, что задают вслух, были бы правильными, он спросил бы его : почему я чувствую себя так, словно мне в живот сунули тупой нож и теперь потрошат изнутри, когда пробую прикоснуться к твоему разуму, мальчик? Что случилось с тобой?
— Сам не пойму, — и это — чистая правда, — Обычно в первый раз ты оказываешься в месте, которое что-то для тебя значит, в чём-то приятном или похожем на воспоминание. Или в лесу. Но здесь же… Здесь просто нет ничего.
Он снова ведёт ладонью перед собой, словно уже не веря той зыбкой реальности, что развернулась вокруг, — снова всматривается в черты лица юноши, которые почему-то кажутся смутно знакомыми, — хотя это, пожалуй, и невозможно, — и неуловимо похожими на отпечатавшиеся в памяти фотографии детских лиц, что стоят на камине в гостиной, — нестареющие чёрно-белые фотокарточки, на которых — его собственные сыновья, пускающие в пруду бумажные корабли, от которых серебряными волнами расходятся навеки застывшие круги на воде.
Альберт на миг прикрывает глаза и наклоняет голову, отводя воспоминание, — роняет в ладонь грузик на длинной нити, мирно покоившейся на его запястье, и протягивает Нильсу белый мелок, знакомый каждому, кто писал на школьной доске.

— Слышал про Страну снов?

[icon]http://s5.uploads.ru/1HL7P.png[/icon][status]good dreams bad dreams[/status]

+3

6

- Ага, - совсем по-ребячески соглашается Нильс и активно кивает головой, кривя губы в детской, обязанной быть лёгкой, невесомой как пёрышко улыбке, но в уголках глаз, на его лице, в каждом изменении сочится ядовитая горечь. Кажется, что если провести пальцем по щеке, то на мягкой подушечке останется тонкая липкая плёнка, которую хочется смыть как можно быстрее, оттереть пахучим мылом.

Мальчишка не задумывался прежде об этом, а ведь он действительно как из-под руки шведской писательницы упорхнул из дома, исчез, только вот его заточение мало напоминает путешествие верхом на шее дикого гуся. Скорее жестокую сатиру, в которой он хотел бы посмотреть на мир, однако теперь даже не может сказать наверняка как давно видел в последний раз солнечный свет или голубое полотно неба.

Рука мужчина сухая, жилистая, сжимает крепко. В ней чувствуется сила, но не та, что бьёт плашмя без разбора, оставляет уродливые синяки, а способная защитить, с гордой золотой пометкой «совесть». Он не кичится своим благоразумие, но они лежат на поверхности, и поэтому ему хочется довериться. Впрочем, Нил отчаялся настолько, что тянется к любому, кто не пытается его унизить. Причинить боль. Надругаться над ним. Уничтожить. Стереть его волю в порошок. Сдавить тонкую шею ладонью до хруста слабых косточек.

По телу бежит зябкий холодок, он жмурится и передёргивает плечами, будто сбрасывает с себя невидимые путы, стирает этот вырвавшийся из груди ужас со своего лица, чтобы разорвать связывающую их нить рукопожатия и отозваться тихо: - Да, как вы узнали? – словно боится, что кто-то их может подслушать. Или уже подслушивает?

Они следят. И их лучше не злить.

Взгляд описывает полукруг, скользя от непроходимой пустоты по левую руку от него вверх, и затем направо, медленно опускаясь к закруглённым носкам кед, в которые юноша обут. Встретившись с отражением, он невольно кривит губы в улыбке, задумавшись над тем, что бы могло создать вокруг его изуродованное, выпотрошенное как индейка на день благодарения сознание, что из его воспоминаний для него хоть что-то значит. Разве что крепкие, уходящие ввысь прутья клетки, наполированной до блеска, но лучше пустота, чем признание, что ничего более в его жизни не произошло.

Он – пленник, и на этом утверждении жиждится его скудный мирок.

Пленник обстоятельств, последний из трёх сыновей, никому не нужный выродок. Тебя никогда не было жалко.

Пленник подвала, что хуже всех ночных кошмаров.

Заложник собственного сознания, которое отказывается впускать в свою нагую черноту постороннего, как бы сильно этого не хотел Фонтейн.

Отталкивает Альберта он совершенно неосознанно, но где-то в глубине души надеется, что тот не оставит попыток добраться до правды, сумеет раскопать слои грязи и ненависти к самому себе, найти под ними испуганного одинокого мальчишку, который нуждается в помощи.

Нильс крутит мелок в пальцах, легко подкидывает его вверх и ловит раскрытой ладонью. Рот сам кривится в усмешке.

- Страна снов звучит очень пленительно, но увы, я ничего не знаю. Расскажете? - монотонно говорит, пока рисует прямоугольник, будто зависший в воздухе. Что это дверь становится понятно только когда справа появляется аккуратный кружок дверной ручки. Нил прячет мел в карман и поворачивает ручку, отмыкая замок, делает глубокий вдох и замирает, искренне не догадываясь что его ждёт по ту сторону.

Первый шаг самый трудный. Зелёная сочная трава глотает звук его поступи. Мальчишка вытягивает руку вперёд и прикрывает тенью глаза от слепящего солнца. Контраст открытого дикого уголка природы и продольной холодной пустоты пугает, от него буквально воняет ложью, и это видно в мелочах – картинка слишком тусклая, ненастоящая, лишённая шума листвы или ветра. Будто склеенная впопыхах. Она не принадлежит его воспоминаниям, а придумана на ходу, чтобы угодить Альберту.

Лживое гостеприимство – поставить на стол последнюю тарелку, когда самим нечем набить брюхо, выжать из себя каплю сил, чтобы набросать иллюзию того, что он в порядке.

+1

7

Я догадался, — легко пожимает плечами Калверт; вздрагивают и звенят заклёпки на армейской куртке, — Другие нечасто попадают сюда.
Взрослый маг почти щурится от удовольствия, словно соседский кот, видя проблеск восторга и увлечения в мальчишеском взгляде, но неуютное чувство не оставляет его, затаясь тенью под подошвами, — там, где его отражение замирает, опустив руки в карманы в ожидании, а затем ныряет в открывшуюся дверь следом за перевёрнутым близнецом его юного провожатого, оплетая нитью чуть согнутые пальцы в готовности поддержать или подхватить по ту сторону, если это потребуется. 

[indent] Он всё ещё помнит свои детские сны. Помнит свой самый первый кошмар : чёрный город, пожираемый облаком тьмы, примёрзшие к каменной мостовой ступни, границу между ничем и чем-то, подступающую всё ближе и ближе, — пока мамина узкая ладонь не ложится на лоб успокаивающей прохладой и запахом японских хризантем из зимнего сада, где спустя много лет на его коленях будет засыпать умотавшийся от занятий Андрес. Его сны — переплёты старых и новых книг из отцовской библиотеки, прошептанных в худое плечо историй : индейцы, играющие на костяных флейтах, пляшущие китайские чашки и бумажные цеппелины Эверетта, взмывающие в небо до самых звёзд, — яркие и чудные, такие разные, непохожие друг на друга видения, — непохожие на то странное, неживое, что Альберт видит и чувствует прямо сейчас.
— Так уже лучше, правда? Хотя немного похоже на карточку с шоколадкой «Curtiss», — если пройти по улице и спросить тысячу людей, выглядящих на тот же возраст, что и он, что за картинка появляется у них в голове при виде разливного зелёного луга, расстилающегося перед глазами в полной тишине и спокойствии, словно ни одна тварь не живёт в этих местах, девятьсот девяносто девять ответят «Windows XP», и ещё один — «Родительский дом в Вермонте», но Альберту вспоминается тот хрустящий в кармане брюк бумажный вкладыш батончика (Богато декстрозой!), которые семьдесят с чем-то лет назад клали в армейский паёк, и которые они с братом делили поровну, — но старший всё равно отдавал ему свою половину.
«Тебе правда нравится здесь?» — Нет смысла задавать вопрос, ответ на который уже и так знаешь.
— В двух словах и не расскажешь, — на самом деле, не расскажешь и в двух человеческих жизнях, но он постарается, как всегда, — Для начала, всё, что происходит здесь — реально. И в то же время — нет. Хотя время, и без того достаточно странное понятие, тут течёт совершенно иначе, а в некоторых областях — не течёт вовсе. Но это не значит, что оно стоит. Звучит как набор слов и, к тому же, противоречит самому себе, верно? Но это самое лучшее описание.

[indent] Он садится на траву, подстилая потрёпанную куртку (не идущую в размер с остальной формой, словно с чужого плеча) и оставляя немного места рядом, — заносит ладонь над землёй и пригибает ей упругие травы. От его движения по зелёному морю пускается рябь, обнажая зыбкость иллюзии, обернувшей конфетной фольгой ту же самую пустоту, что и прежде.
Брелок-маятник на запястье мага мерно покачивается на подвесе, а глаза наливаются золотом, меняя оттенок в лучах выдуманного солнца, не греющего худые руки и выступающие ключицы, а лишь рисующего на хлопковой камуфляжной футболке тени от его кистей, играющих нитью забавного украшения, которые вместе складываются в какой-то узор.
— Представь себе водную гладь. Океан. По нему идут корабли, небо над водой бороздят ракеты и самолёты, пробегают гигантские волны, где-то на берегу — твой дом, и жизнь кипит на поверхности, но это лишь малая её часть. Сейчас мы с тобой — под водой. Впрочем, неглубоко. И, если ты обратил внимание, я не сделал ни одного вдоха с тех пор, как мы вошли в дверь, — говоря, он продолжает улыбаться и плести узор, теперь всё больше напоминающий чертёж к какой-то сложной задаче по геометрии, — Это всё ещё твой мир, но другое измерение, его совершенно другая часть, в которой действуют другие законы и правила, и в которой ты можешь гораздо больше, если знаешь, как. Твоё настоящее тело сейчас, скорее всего, мирно сопит в своей кровати, а это — всего лишь астральная проекция. Всё, что происходит по эту сторону, остаётся здесь… Как в Вегасе. У вас же там есть Вегас?
Альберт кивает на место рядом с собой, приглашая сесть рядом, и вытягивает перед собой руки с расставленными на расстоянии локтя ладонями, показывая мальчишке готовую фигуру сигила из туго натянутых меж пальцами нитей.
— Разве что, утонув, ты уже не вернёшься назад, — негромко, но отчётливо добавляет он, поднимая взгляд.

— Это «Твистер», моё любимое. Ты сможешь посмотреть мои воспоминания, всё что захочешь. Но я также смогу видеть твои. Если ты позволишь.

[icon]http://s5.uploads.ru/1HL7P.png[/icon][status]good dreams bad dreams[/status]

+3

8

Уголок обоев голубого неба как будто отошёл. Идея потянуть за него слишком навязчивая, так и тянет подойти ближе, ухватиться за острый край и резко рвануть вниз, сдирая эту фальшь, показывая настоящую картинку его сознания – пыльную серость стен, на которых в ряд выстроились нарисованные ручкой короткие штрихи, которыми Нильс пытался отмерять дни в заточении. Но в какой-то момент он попросту сбился и перестал считать, без солнечного света, полагаясь на одни лишь внутренние часы сделать этого практически невозможно, особенно когда не понимаешь сколько времени провёл без сознания лёжа на ледяном бетонном полу лицом вниз после очередной вспышки гнева в глазах его надзирателя, отпечатавшейся на худой спине вытянутыми рубцами от ремня.

Особенно больно, когда металлическая пряжка ударяется о позвонки.

- Здесь неплохо, - мальчишка совершенно беспечно соглашается и разводит руками, следом тянет вверх язычок молнии до самой шеи, будто пытается защититься. Это другое место, безусловно, не его коморка в подвале, из которой нет выхода, но следы увечий на коже могут преследовать его и тут. Не узнаешь пока не увидишь, но намеренно показывать их Нил не хочет. Ни к чему.

Ему не нужна эта жалость, не здесь, где хотя бы ненадолго он может не быть собой.

Уходящая во все стороны иллюзия кажется безграничной, вытянешь руку вперёд и ничего не почувствуешь, но ему не достаёт усидчивости, чтобы стоять на одном месте. Слишком долго он обездвижен, будто застыл во времени, как любопытная букашка, нырнувшая в янтарную каплю. И пока что он всего лишь идиот, который забирается куда не следует, лишь через десятки лет его найдут и сделают частью изысканного украшения. Слушая внимательно рассказ Нил ходит по кругу, то и дело находя боком невидимые углы, ограничивающие пространство вокруг них, но догадывается, что эти рамки появились исключительно по прихоти его богатого воображения, которое всё же стеснено формальностями и частичным пониманием того, как работает эта недосягаемая материя.

Ненадолго прикрыв глаза Фонтейн начинает представлять всё, что описывает Альберт, и когда он вновь поднимает веки над головой больше нет неба с ярким огнём солнца, нет шелестящей шелковистой травяной подстилки, которая глотает с аппетитом каждый его шаг и прочие звуки. Всё вокруг окутал сизый голубоватый дым с серебряными разводами света, который льётся сверху, водная гладь под его стопами трясется как желе с обеденного стола, поэтому приходится быстро переступать с ноги на ногу чтобы окончательно не опуститься на дно.

Щекочущее кожу течение поднимает волосы на затылке и висках, задевает нос. Воздушные пузыри вырываются из рта и медленно поднимаются вверх по вертикали, но когда Нил думает о том, что дышать не нужно, дошедший до автоматизма процесс обрывается. Будто все это время он дышал по привычке.

- Это потрясающе, - тихо шепчет на выдохе мальчишка и поднимает голову вверх, смотря полными восторга глазами на всё и подставляя лицо слабому тусклому свету. Наверное, так и выглядело его идеальное место, единственное, о чём он мог сейчас мечтать – заполняющая голову тишина и проблеск, который бы напомнил ему, что существует другая жизнь, она есть. Мир не ограничивается четырьмя стенами и потолком с подтёками воды, которая иногда собирается в капли и тяжело падает на пол, разбиваясь о сырые трухлявые доски.

Ещё немного помявшись с ноги на ногу Нильс садится на край куртки, не понимая почему она до сих пор держится в пространстве как что-то незыблемое, будто подвешенная за невидимые верёвочки скамейка, но вопросов не задаёт. То ли боится показаться слишком глупым, то ли не хочет докучать своей звонкой болтовнёй.

- Я буду осторожен, - обещает деловито, чуть нахмурившись, заглядывает для большей убедительности Альберту в глаза, внутри зрачков которых скачут золотые искры, но вся его доверчивость и энтузиазм падают до отметки «ноль» в одночасье.

Готов ли сбросить с себя скорлупу и пустить практически незнакомца в свою голову? Позволить ему копаться в грязи, за которой найти что-то чистое, хотя бы отдалённо напоминающее юное дитя, а не рваные ошмётки души, практически невозможно?

Хуже точно не будет. Ненависть к себе, презрение, жалость, навязчивое желание расстаться с жизнью, которая всё равно ничего не стоит.

Хочешь посмотреть?

- Разрешаю, - с осторожной полуулыбкой он придвигается ближе и, чуть наклонив голову к плечу, задумчиво продолжает мысль: - Мне было бы интересно понять как это работает.

Сумеет ли он удивить его? Не испугается ли его новый друг того, что увидит?

+1

9

s o u n d t r a c k

[indent] Армейская куртка парит в водяной толще, словно молодой скат, расправивший рукава крыльев в потоке течения, на спине которого сидит человек, одну ногу согнувший в колене, а вторую свесивший вниз, за край, чуть покачивая ступнёй в тяжёлом ботинке над бездной, — совсем как на старой постановочной фотографии из Туниса, где старый араб на рынке за разумную плату предлагал чужакам оседлать ковёр-самолёт.
На периферии зрения чья-то хрупкая тень смотрит на них внимательным и печальным взглядом, всего на миг обретая чёткие очертания бледной красивой девушки, перед тем как, отвлёкшись на пару секунд от игры с зачарованной нитью, Альберт тихо качает ей головой в ответ на немой вопрос.
— Она не тронет. Просто воспоминание, — поясняет он для мальчишки, как когда-то его отец объяснял ему, — Их называют «призраки», но они лишь играют, надевая те маски, что люди приносят с собой. Если тебе повезёт найти поле битвы, ты увидишь целые армии, героев, предателей и королей, такими, какими их сохранила память других сновидцев… Некоторые говорят, в этом мире всё — ложь, но, если посмотреть глубже, то всё это — правда. Своя у каждого из живших на земле, как известно.
Его ровный спокойный голос становится мягче, будто читает ещё одну сказку, но неуловимо-тёплое ощущение в выражении губ и глаз, замирающих пальцев, не оставляет сомнений в том, что его слова — это звук ключа, поворачивающегося в замке шкатулки с одним из воспоминаний.
— Это очень красиво, — искренне произносит Альберт, поднимая взгляд к источающему мягкое голубое сияние зеркальному потолку. Вода завораживает его и пугает, пропуская под рёбрами леску болезненно-острой горечи, но он возвращается к ней, как к истоку.
— Вытяни руку вперёд. Если захочешь прекратить, просто одёрни её, и знак распадётся в любой момент, — объясняет маг, словно оставляя дверь в комнату чуть приоткрытой, словно чувствуя, что это необходимо.

[indent] Он — не дьявол, чтобы стоять на пороге, ждя третьего приглашения : прорвать тонкую плёнку на границе чужого нутра можно одним коротким резким толчком, — можно выбить эту дверь с ноги или постучать, просочиться в замочную скважину сквозняком или получить приглашение и войти как гость. Сейчас ему хочется быть здесь гостем, сейчас ему не хочется навредить (ещё больше).
Альберт накидывает одну из нитей на указательный палец, и бережно тянет вширь, — замысловатый узор распадается надвое.

Ты видишь свет. Солнечные лучи, спутываясь в янтарные клубья, маревом скатываются с холма, и насколько хватает глаз отражаются в бронзовых масках застывших конников; под седлом у каждого застыл зверь, и даже твоего живого воображения не хватает сперва, чтобы их описать. Миг спустя их фигуры шипящей хмельной волной скатываются в долину и разбиваются о туман над гладью быстрой реки, белой пеной и брызгами осыпающей с головы до ног, заставляя зажмуриться, а когда снова открываешь глаза — она уже исчезает из виду.
Ты видишь простирающееся до мнимого горизонта бескрайнее плато и тёмную башню, чёрную тень, щерющуюся кошкой у твоих ног, чувствуешь сухой ветер, режущий по щеке горстью серого речного песка, что покоится в русле давно омертвевшей реки, — человека, стоящего перед тобой, напротив, в жёлтом плаще.
У него нет лица, — только маска в опущенной вниз ладони.
Ты видишь сказочный лес и замерших меж ветвями деревьев любопытных, но осторожных существ, видишь других детей, похожих как брат с сестрой юношу и девчонку, заплетающих в косы твои огненно-рыжие волосы, опадающие до самых плеч, изумрудно-зелёные ленты, и ты улыбаешься им, обнимаешь, падая вместе с ними спиной в зелень стоящей по пояс суданки и говоришь, что

Я вижу свет. Висящая под потолком лампочка не освещает, но слепит, прижигая вольфрамовыми клеймами обратную сторону век. Я опускаю их и чувствую, как впивается холодом от могильных плит в непривычно хрупкие плечи бетонный пол, как становится душно и жарко одновременно, как парализующим выстрелом дробовика в лицо добивает сжимающая кости в тугой агонии дрожь, загоняя беспомощность иглой внутрь — наружу вырывается крик; я пытаюсь понять, где я и кто я, когда я и почему нет за что я— (обрывается в темноту)
Я пытаюсь глотнуть спёртого воздуха, как воды, (с)глотнуть подступившую к горлу рвоту, пытаюсь (в)дохнуть и не (с)дохнуть, (пере)дохнуть до того как мотнёт киноленту, повернув на сто восемьдесят по два мясорубку невидимый оператор-механик, нарубивший слова на дроби, скомкавший меня как бумагу с неудачным решением уравнения, плюнув в центр и оставив пропитываться своей холодной, как слизь в полостях мертвеца, слюной.
Я чувствую, как чьё-то колено вбивается между худых бёдер, выгибаются руки до скрипа и вытекают наружу мои сопли, слёзы, слюна и кровь, и чужая сперма, мотаю это воспоминание взад и вперёд, как чумной, как заевшую в старом кассетнике плёнку, как двигается внутри меня он, мешая в кашу разодранные в хлам внутренности и

отшвыриваю всё целиком, как упавший в ладонь раскалённый уголь; опомнившись, тут же наклоняюсь за ним, ищу угольный след на холодном полу, шаря дрожащими пальцами в темноте, натыкаясь на стены, с трудом нахожу равновесие, — только чтобы понять : ничего нет; кроме той комнаты в этом мире нет ничего, за что можно было бы уцепиться, не угодив в наркотический тёмный дурман; стены сужаются, замыкаются на себе в то уродливое пространство, где остаёмся только мы двое : я, сбитым пульсом, долбящим в висках, и испуганный мальчик, настолько привыкший, что спрятаться в своём теле ему не дают боль и стыд, что не замечает меня, спотыкающегося о его ноги и падающего на пол тесной каморки, на стенах которой пришпиленными цветными булавками детскими почеркушками распластались воспоминания, — те из них, что ещё не лежат изодранными в крошечные клочки под ногами, что взмывают, как пепел, вверх, когда я ударяю рядом с собой кулаком, кляня уже своё собственное бессилие : мне не вытащить из его разума то, чего там просто-напросто нет, и не уцепиться за слабый магический след, распадающийся в руках, как бы бережно я его ни держал, — а он продолжает смотреть на меня так, будто это мне нужна помощь, — мальчик, которого я обнимаю за плечи и прижимаю к себе, как сына, но мягче, будто боюсь разбить окончательно, вспоминая это забавное чувство, когда тебя обнимают или целуют внутри, не касаясь физически, — покалывание, пробегающее холодком по поверхности кожи, и угасающее приятным напряжением и теплом, и мне хочется, чтобы это сработало и сейчас, потому что это — всё, что я могу сделать

[indent] С безымянного пальца срывается нить, оставаясь висеть порванной надвое, в порванном надвое капилляре давление падает так же стремительно, как опадает узор, теряя смысл напряжения, — тонкая акварельная дымка, диффузно рассеиваясь, скрывает уголок его губ струйкой крови из правой ноздри, словно его ударил случайный прохожий на улице, полной людей.
— И на старуху бывает проруха, — напряжённый и неестественно (недостоверно) спокойный, голос Альберта теперь продирается сквозь свернувшуюся комком в горле кровь шероховатым осипшим звуком, — Но оно того стоило, да? Ты сможешь увидеть всё это сам. Я знаю дороги. Можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь.

(пока не закончится ночь)

...Прости.

(где бы ты ни был, я не могу вытащить тебя оттуда)

[icon]http://s5.uploads.ru/1HL7P.png[/icon][status]good dreams bad dreams[/status]

+2

10

Призраки – это что-то эфемерное и непонятное, неупокоенные души, которые гремят в ночи цепями и стучат по подоконникам, тяжело ступая по деревянным скрипучим половицам. По крайней мере, так ему рассказывала мать, предостерегая от контакта, который может ему навредить. И лишь единицы, в числе которых был его пресловутый дядюшка, знали, что у этих духов есть дом.

Даже у них есть дом, это проклятое место, сбежать из которого отчаянно пытаешься, рвёшься наружу через крошечный разрыв в материи. Но это их место, пусть призраки и держатся в тени, опасаясь незнакомца, который взял над ним негласно шествие, обозначил, что Фонтейн под его опекой, опустив ладонь ему на плечо.

У Нильса дома нет. Только его коморка с запахом вина, багровым следом разбитой бутылки и пёстрыми брызгами на бетоне и пробирающей до костей сыростью, от которой болят суставы. Особенно когда теряешь сознание лёжа на животе, прижимаясь щекой к пыльной поверхности и захлёбываясь унизительными слезами.

Эта девушка красива, в её острых чертах аристократичный шарм, обаяние увядшей красоты, которая была популярна несколько столетий назад, та самая белизна, что указывала на благородное происхождение и страх солнечных лучшей, одно прикосновение которых обжигает тонкую кожу, под которой выступает паутинка синих вен. Сейчас бы она отдала всё, чтобы подставить щёки под слабое солнце, хотела встать под эти лучи, созданные воображением юного мага как под струи воды из душевой кабинки, но Альберт прогоняет её.

- Однажды к этому полку присоединится и мой собственный призрак? – искренне любопытствует юноша, прижав ухо к плечу и тряхнув кучерявой головой.

Для него это привычка, ставшая обыденностью, а кому-то не повезёт встретить Августа на своём пути.

Одна мысль о нём отзывается болью в животе, навязчивым желанием обхватить колени руками, закрыть голову, укрыться толстой холщовой тканью, что заменяет им помост, и притвориться, что кошмар никогда больше не вернётся. Не будет ударов и постыдных надругательств, карта которых украшает всё его худое тело.

Лицо его приобретает сконфуженный вид, рот уродливо кривится, а на языке чувствуется покалывающее жжение.

Если бы не голос у виска, он бы погиб. Провалился в омут, что утащил бы его на самое дно.

- Вам правда нравится? – любопытствует юное дарование, но спотыкается о желание поскорее заглянуть в воспоминания Альберта. Его форма и идеально ровная осанка создают в его воспалённом любопытном уме слишком высокие ожидания, гул свистящих пуль над головой или мерный ход жеребца, на котором приятно гарцевать сидя верхом и погоняя поводья. Пахнущие сырой почвой землянки окопов, гул танковых гусениц, проползающих над головой, грохот выстрелов и отчаянные стоны умирающих, – почему-то он так свято уверен, что в жизни мужчины имела место быть война, что ему претит сама мысль что это могло быть и не так.

От ожидания покалывает кончики пальцев, мальчишка охотно вытягивает руку и раскрывает дверь, не топчется переполненный сомнениями на пороге как обычно, долго заглядывая в узкую замочную скважину или щель между дверью и дверным косяком. Не боится, потому что бояться больше уже просто невозможно. Вряд ли что-то способно удивить его рыхлое уничтоженное сознание, разваливающееся как мокрый песок между пальцев.

Чужие воспоминания как свежий глоток воздуха. Лучше, чем пахучий аромат цветов или сочность свежей травы, лучше запаха утреннего кофе и душистой выпечки с ванильным сахаром. В них чувствуется свобода, расставаться с которой не хочется совсем, а когда крепкие сильные руки сжимают его в объятиях, практически отцовских, пытающихся забрать его тревогу через осторожные прикосновения, невесомые, будто касается он хрупкой вазы и опасается оставить на нём очередной шрам. Простое человеческое тепло, которого ему так не хватает, от него защемило в груди, а к горлу подкатил ком.
«Спасибо».
Возвращается вера в то, что он сможет это пережить.
Нильс справится.
Теперь у него есть своё маленькое убежище.


Мальчишка резко открывает глаза и выпускает воздух из лёгких, большие пузыри поднимаются вверх и теряются в облаке света. Журчание воды смывает слёзы с его заплаканного лица, но, увы, не может спрятать дрожь в голосе.

- Я не хочу уходить, - сипло шепчет, мотает головой как игрушка-болванчик, словно у него есть выбор.

Пятки лижет холод, а по телу бегут мурашки. Времени всё меньше. Минуты. Секунды. Его схватят за шкирку и вытащат в действительность, одинокую, провонявшую отчаянием и безысходностью.

Он не просит найти его, не умоляет спасти.

+2

11

помни, что ни чужой войны, ни дурной молвы,
ни злой немочи, ненасытной, будто волчица –
ничего страшнее тюрьмы твоей головы
никогда с тобой не случится

[indent] Ледяная ладонь бессилия бьёт наотмашь : сперва по одной щеке и затем - по второй, в равнодушном смирении, в безымянном отчаянии подставленной под удар.
Не влюбляться в бесплотные призраки, не винить себя в том, что ничем не можешь помочь всем тем, кого встретишь на тропе сна, - то лишь малая часть простых, отпечатавшихся в веках их семейной истории <<правил для путешественника>>, которым Альберт успел научить не одно поколение Калвертов, но которых так до конца и не смог принять.
Этот мальчик - ещё живой : если будешь очень внимательным, сможешь даже почувствовать через сон его сбитое в крепкой, но по-звериному чуткой дрёме дыхание по ту сторону, - и ему в самом деле до дрожи в бессмысленно замерших в неоконченном жесте пальцах, до кома из тошноты и запекшейся крови в горле, безумно жаль.
- ...Прости. Кажется, я солгал тебе только что, - может быть, если бы в самом деле можно было остаться, прожить здесь жизнь, позабыв на время о той, что осталась с обратной стороны век, если бы для этого было достаточно одного желания, зачарованный сон для многих бы стал спасением.
Хотим мы того или нет, но по обе стороны мир вершится не так, как желают люди, и Калверт видит сквозь водную толщу кровоточащие взрезы чужой фантазии : чёрно-угольный волос, падающий на лоб, словно первая седина в негативе плёнки, алая полоса на полупрозрачной шее. Сон скоро закончится, и удержать его навсегда - невозможно.

[indent]  Его рука подхватывает за ворот куртку, - ткань, сухая и тёплая, расправляется звуком паруса или холста и ложится на плечи Нильса, пряча и вырывая у сна предпоследние из оставленных им мгновений. Взрослый маг утирает кровь, - или не только кровь? - со своей щеки, коротким касанием забирает слезинку с его лица и, слегка сжимая в своей ладони не крохотные, но всё ещё словно по-детски мягкие и до хрупкости тонкие пальцы мальчишки, опутывает вокруг его запястья оборванную красную нить, капилляром соединяющую две тени. Затем повторяет то же самое со своим.
- Мы обязательно встретимся снова, - обещает Альберт, очерчивая кончиками своих пальцев невидимый знак на раскрытой ладони, - не магия, просто на счастье, как просто на счастье бросала в озеро камешки и цветное стекло Кэролайн (а потом бросила всю себя, но счастье так и не наступило). Воспоминание о ней режет болью, - нет, пока только предчувствием боли; она придёт, когда нить оборвётся во второй раз, - поднимая взгляд, за плечом мальчишки маг видит призрак, - его собственный призрак, сжимающий плечи худыми ладонями и вгоняющий ногти под бледную, разукрашенную кровавой вязью, лавандовым цветом кожу. Он молча смотрит перед собой и не движется, наблюдая издалека, как немой ответ на вопрос своего живого и тёплого отражения, как немой вопрос : каково это - больше всех в этой жизни любить обречённых?
- ... - Маг размыкает губы, но звук, не сорвавшись с них, умирает, будто вода и впрямь поглотила его.

[indent] По ту сторону Джинни гладит его виски, круговым движением убирая налипшие на лоб волосы, ощущая беду и боль как жена, как мать и как ведьма. Альберт тянет секунды, выигрывая их по одной у времени в причудливую игру из невидимых нитей, но на такую магию не хватает сил одного, а холодный гнев, сочащийся из-под невидимого рассвета, заливает и жжёт ладони, приказывая отпустить, но он не отпускает до тех пор, пока ещё может его держать, словно делится через трубку-нить своей собственной кровью, - неровным током спокойствия и тепла.
Утром эти мгновения стянут болью суставы, - по одному на фалангу, пятнадцать на каждую из пястных костей, - будто спал на бетонном полу, укутавшись в тонкое одеяло, будто ломались кости и выгибались руки, будто за эту ночь он забрал себе столько боли из этой бездонной чаши, сколько сумел.

Будто?

[icon]http://s5.uploads.ru/1HL7P.png[/icon][status]good dreams bad dreams[/status]

+1

12

- Обещаешь? – мальчишка так отчаянно хватается за это брошенное, возможно, даже случайно «мы обязательно встретимся вновь», поднимая покрасневшие воспалённые глаза на мужчину и обтягивая ниже его пиджак, что лежит на плечах. Ещё немного – и цепкие пальцы схватят его и вырвут из этого безопасного места, возвращая в вонючую сырость подвала, разбивая лицо словно клюв спикировавшей вниз птицы со сломанным крылом, которая не нашла в себе сил раскрыть перья и отдаться воздушной стихии, а пробуравила клювом землю, перепачкавшись грязью от макушки до острых коготков на кожистых лапах.

Ордена на мундире тихо позвякивают при каждом неосторожном движении. Нильс не может просить его о большем, но надежда загорается в груди крошечным огоньком. Однажды задушенная, будто накрытая куполом и потухшая навсегда она снова греет, даря ему желание выбраться из этого плена, чтобы посмотреть в глаза статному мужчине, которого теперь хочется величать героем, и никак иначе, сжать его сухую жилистую руку, поблагодарить за этот короткий оазис спокойствия в его долгом изнурительном пути.

Передышка, за которой обязательно последует очередная пробежка, в которой юный маг начнёт задыхаться, будет мчаться, пока не споткнётся и не упадёт, расшибая в кровь колени и вовремя выставленные перед собой ладони. Гонка, из которой ему так отчаянно хочется выйти победителем, но жизнь крайне редко бывает благосклонна к тем, кто попал в западню собственных кошмаров. К тем, кто смирился.

Закрученная в спираль реальность прокручивает свой очередной оборот.

Нил даже не успевает сделать вдох, прежде чем пиджак срывают с него будто вторую кожу, оставляя лишь оголённые провода напряжённых нервов – грубая ткань опадает вниз, словно и не было никакого мальчишки, померещился, как и многое из того, что повезло увидеть в астрале, сам же он ощущает холод и необратимость руки, которая сжимает его руку, открывает глаза всё в том осточертевшем ему подвале.

Запах свежей сочной травы. Огромные пузыри воздуха, кружащие над головой. Лижущее руки прикосновение воды к ладоням. Всё это теперь только воспоминание, которое сияет золотой искрой в памяти и настойчиво напоминает, что даже у самой скверной истории есть конец, нужно держаться, но не ради кого-то, а ради себя. И терпкой надежды сказать «спасибо», которое он не успел выпалить прежде чем исчезнуть.

Сейчас его ждут только мятые простыни и заломленные за спину суставы, унизительный шёпот на ухо и вклиненное между бёдер колено, которое разводит его ноги будто сломленные конечности безвольной марионетки, слёзы, слишком быстро начинающие не только щипать глаза, но и оседающие солью на губах. Но всё изменится. Обязательно изменится.

Быть может, у его сказки всё же будет хороший конец и однажды на худое лицо упадёт настоящий солнечный свет?

+1


Вы здесь » Arkham » Сгоревшие рукописи » колыбельные для тёмных времён